A potentia ad actum

Если бы не периодический визг автомобильных гудков, прорывающий перепонки, Ксюша бы решила, что они всё ещё на парковке стоят, но нет, просто зависли в очередной пробке. Водителю только профессионализм материться не позволяет, а ей можно всё, только усталость своё берёт, что даже на тупорылых дятлов дорожных сыпать русское-народное от всей души не хочется. Язык едва ворочается, на соседнем сидении шуршит пакет с, наверно, остывшим уже бургером. Его ей нельзя, как и колу, и спать меньше пяти часов в день, забывать про таблетки, не появляться на работе и много чего ещё. Хоть проси Скворцову распечатать список длиннющий Нечаевских запрещёнок, чтобы потом Ксения Борисовна с удовольствием ставила галочки напротив каждого «нельзя», выводя напевно «похуй». Ей ведь правда до лампочки уже на все запреты, она и не знает, зачем едет во двор свой сегодня, потому что он больше не поможет. Метафора детства тает, перестаёт быть безопасной гаванью, куда хочется вернуться. Обычный дворик, каких в Москве сотни, и за душу в нём ничего не берёт. Надо не забыть сказать об этом психотерапевту, пусть умная тётенька в строгих очках снова покопается в Ксюшиной голове, вывернет наизнанку так, что её потом рвотные позывы накроют не хуже, чем от ещё одной порции вредной пищи. Только тошнить будет не полупереваренной мерзкой массой, а эмоциями, воспоминаниями, чувс-тва-ми, блять, что в разы тяжелее. Такое не перебить никакими таблетками, только наркотой. Ксюше хватает и антидепрессантов, что звучит не лучше, пусть к ним привыкла давно. Проклятые эмоциональные волны — они ведь всё ещё там, в подсознании затаились. Ждут, пока Ксения Борисовна, стерва и гениальная сука с IQ в 190 баллов доберётся до дома или врачебного кабинета, за их порогом снова превращаясь в Ксюшу. Ксеню, как звала её мама в далёком детстве. Только теперь она не трогательная малышка, которую можно скинуть бабушке накануне пиздеца девяноста первого и забыть там благополучно, а взрослая, разменявшая пятый десяток женщина. Но бед в голове не меньше, им на цифры в паспорте плевать, знай себе рвут её на части. На пороге уже, заставляют руку трястись, пока ключи еле влезают в скважину. В коридоре, где лампочка дней шесть назад перегорела — всё никак не заменит, да и вряд ли уже сможет. В темноте пальто и обувь снимать примерно так же, как при свете — без разницы. Главное до кровати добраться, скидывая на ходу пиджак, каких штук десять одинаковых в шкафу висит, за ним полетит на пол футболка, брюки. Останется только бельё и кожа, под которой позвонки пересчитать можно, не говоря уж о рёбрах, и сокращающемся в подступающем приступе панички животе. Видны вены, вздувшиеся от напряжения, острые локти и сведённые вместе до упора лопатки. Обычно всё это скрывает одежда, но дома хотя бы Ксюша может позволить себе собой побыть? Переведя осточертевший телефон на беззвучку, чтобы ни одна падла не могла добраться, пусть хоть НАТО на них ракету пустит, премьер с ума сойдёт, у Тихомирова очередная жопа случится или не дай бог высветится на экране безжалостное «Площадь» или «Набережная». Есть ещё один номер, который она видеть не хочет, но он и так в блоке висит. Не то чтобы Ксюша думает, будто заблокированный абонент не достанет её с другого конца Земли, просто так спокойнее. Знать — дверь закрыта и с её стороны тоже, хотя первой не она, Нечаева, хлопнула ею. Просто мелкий ответный жест, уже никому не видный, сделать хотелось. Да, по-детски, только посреди ночи бежать, натягивая на ходу одежду и не слушая сонное «Ты куда?» — это чем лучше? Так же, как и дрессировать секретутку свою на «Она работает сегодня удалённо, приходите завтра», сбрасывать все звонки, зная: Ксюша банально не на том уровне, чтобы адрес её вытрясти и вломиться туда беспардонно, требуя ответов. Пробка наконец-то трогается с мёртвой точки, Ксюша выдыхает, сползая почти по сиденью. Пальцы сами нащупывают кнопку, непроницаемая перегородка выезжает, разделяя её и водителя. Окна тонированные, никто не увидит, как железная Нечаева, сволочь без принципов и совести, убирает пакет на коврик и вытягивается, как только рост позволяет. Подавляет с трудом желание впиться ногтями в лицо. И так дышать тяжело, даже если за спиной опора есть. Ксюшу обычно музыка успокаивает с переменным успехом, но наушники сели — приходится включать без них. Ей без разницы какую, лишь бы заглушить память, себя, заткнуть этот фонтан вопросов, всё прибывающих на столько, что она уже не по колено в них, а по самые уши. Того и гляди, утонет, так и не разобравшись что к чему. Гитарное вступление из случайной подборки выбивает из лёгких воздух, заставляя зажмуриться покрепче. И проклинать предпочтения с грёбаной музыкальной школой, где родителям твердили: «У вашей деточки абсолютный слух, грех таким талантом пренебречь». Ксюша с первых нот узнаёт мелодию, но не переключает её, зная даже заранее, как будет хреново, когда начнётся вокал. Нет, плакать она не станет, ведь слёзные железы контролировать пока ещё в силах, только чувства-то нет. Как будто Ксюша — это Титаник, а айсбергов слишком много, и они сейчас с удовольствием в обшивке корпуса дыры делают, словно предыдущих было мало. Как дети, всегда и во всем Мне скучно стоять на своем. Ты хочешь любви без любви, Ну, что же, бери, бери, бери. Интересно, если она тут сдохнет банально от нехватки воздуха, сколько следаки будут биться над разгадкой смерти не последней чиновницы? Или скорее после вскрытия охренеют от количества химии в её крови и спишут дело с пометкой «сердце не выдержало», сунув взятку покрупнее экспертам за «правильную» справку. Она бы и сама так сделала на их месте, если бы пришлось корячиться над трупом дамочки, умершей в своём авто без признаков насильственной смерти. Ни тебе следов удушения, борьбы, хоть бы капелька крови на обивке осталась, и того нет. Нечаева правда просто так задохнуться готова под пронзительный арбенинский вокал. Поёт же так, что каждым словом иглы под кожу загоняет, а Ксюша их панически боится с самого детства. Поэтому скрючилась в позе эмбриона, прижав колени к груди. Как будто так от безжалостной памяти — стопроцентной, защититься можно, отогнать проклятые фантомы от себя и не выть тихонько на одной ноте, заглушая саму песню. Альбом «Невыносимая лёгкость бытия», но блондинка на обложке Нечаевой чудится совсем другая. Они ведь и были как дети, решив вдруг попробовать заранее гиблое, не совместимое с их ДНК жизни дело. Начали же с простого секса без обязательств, а закончили, как водится, за упокой. Её, Ксюшин, упокой, потому что она сомневается, что Зою сейчас похоже жгутом скручивает от боли в её вылизанном до мелочей кабинете. Деревянные панели от пола до потолка, нет окон — атмосфера та ещё. Хоть бы зеленью разбавить, там даже завалящего фикуса, как у Ксюши, не стоит. Непонятно, чем Зоя там вообще дышит, сутками напролёт просиживая за компьютером, встречами, звонками, на одном кофе с их неожиданно общим «Лунная призма, дай мне сил». Взывать к небесам бесполезно — это и Зоя, и Ксюша давно усвоили, легче в моменты срыва к мультяшкам обращаться, чем к кому-то, кто якобы свыше за ними надзирает. Они не договаривались ни о чём, просто в один день заебались так до края, что поцелуи вышли смазанными, голодными, через силу, но такими сука нужными, как будто без них уже жить продолжать бесполезно было. Ксюша не сопротивлялась, как и Зоя, всю себя раскладывая в безотчётном языке тела. Только в один момент вдруг «включилась» в реальность и оторопела с того, что их «разрядки» из мотелей и случайных мест в её квартиру вдруг перекатились. Нет, это было хорошо, как выпотрошить пачку антидепрессантов и не почувствовать закономерный откат. Была сладкая истома, ошалелая усталость и лёгкая боль в тех местах, где Зоя прошлась ощутимо зубами. Впрочем, не по видным местам — конспиратор она от бога. Только не в том, чтобы чувства свои скрывать, когда они так и норовят выйти из-под контроля — вывести Зою на чистую воду, под удар. Она жалась к Ксюше буквально, ложилась сбоку, обвив шею, сплетая ноги с Ксюшиными. В первую встречу у Ксени на квартире Зоя уснула к тому же так быстро, что рука не поднималась её разбудить. Тем более спрашивать, у кого вызнала адрес и набралась смелости приехать, хотя раньше сбегала первой и чаще всего по-английски. Дорогой костюм валялся на полу, туфли с дикими шпильками остались в коридоре, а тяжёлое колье Ксюша сама сняла, когда оно чуть глаз ей не выбило. Она и сама не заметила, как уснула, фыркая от лезущих в лицо светлых прядок. И виновата, одним словом, тоже сама. Забавно, но Ксюша не требовала у Зои любви. Не тот возраст, не та профессия, страна. Мать вашу, ну какая любовь для ломаной-переломанной женщины, которая функционирует нормально только на таблетках, с ума до сих пор не сойдя не иначе как чудом? Да и Зоя ведь не лучше неё. С тёмным прошлым, ворохом таких же диагнозов тяжёлых, личным психологом и уровнем ответственности ещё выше, чем Ксенин. У каждой в придачу триггер на триггере, от которых замирали порой испуганно, когда понимали — что задели друг в друге. Непонятно, с чего Ксеня подумала, что сможет ей помочь, если на обычное объятие Зоя реагировала отчаянно-испуганно, как будто вокруг неё взметнулся пожар. Они тогда уже неделю незаметно для себя ночевали стабильно вместе. Иногда Зоя на завтрак даже оставалась, пусть он из одного кофе с вьющимся паром Ксюшиной электронки состоял. Когда она уходить собралась, Ксюша почему-то решила, что осторожное касание никого не убьёт. Обвила побледневшую Зою руками, не прижимая к себе, только круговыми движениями выпирающие лопатки поглаживая. Лучше бы убило. Её отпустило через минуту. Едва отчаяние сдерживая, Зоя из Ксюшиного объятия вырвалась. И бросила короткое «Не жди меня сегодня», промчавшись к выходу. Ксеня осталась перед захлопнутой дверью — внутри, ошеломлённая. Своим порывом не меньше, чем Зоиным бегством. Тогда она ещё не знала — с ней так всегда. Металась по квартире, как енот тихомировский по стеклянному кубу. Курила безостановочно электронку, уже перестав чувствовать вкус, пока в голове крутилось «Воскресенье, не на работу же она помчалась? И стоит ли написать?» Москва большая, а возможностей у загадочной почти для всех Z с её-то должностью хоть отбавляй. Оставалось только взять себя в руки, успокоившись тем, что не маленькая уже, если захочет, сама придёт. Ксюша же понимает всё, давить не будет. Сама даже не запомнила, чем весь день занималась. Жизнь не встала на паузу с Зоиным уходом, но точно кто-то сильно её замедлил и со слоумо снял только на следующий день, когда пришла смс-ка. Ксеня чуть телефон в ванну не уронила, прочитав короткое «Ты дома?» Да, она вопреки графику и привычке была дома, ловя редкую удачу — понежиться в ванной под музыку расслабляющую, со свечами и толстым слоем пены без отдушки. Напечатала «Да» и, зажмурившись, под воду ушла с головой. Через полчаса (под окнами ждала, что ли?) пришла Зоя. Застала Ксюшу на моменте вытирания волос влажных, выдохнула вдруг: — Давай помогу. Нечаева молча протянула ей полотенце, повернувшись спиной, подставляя голову под осторожные Зоины движения. Хотелось млеть, мурчать от этого почти массажа восхитительного, рук нежных и расслабленности, выбившей разом всё дурное-беспокойное из головы. — Прости, что вчера ушла так быстро. Я не привыкла… к такому и слабости показывать тоже, — где-то между передачей мокрого совсем полотенца и ещё одним порывом сбежать тихое признание прозвучало. У Ксюши о том, как в собственной уязвимости расписываться невыносимо, знаний накоплено порядком. Она сама только раз расклеилась перед бабами, после истории с тем памятником, будь он неладен. За очень много лет, в похожем состоянии её даже муж бывший не видел, а тут Зоя с идентичной проблемой. Стояла в струнку вытянутая, в пальто щегольском тонком — не по погоде совсем, руки в карманы спрятала, наверняка сжимая до побелевшей кожи. Ксюша не умела и не умеет до сих пор утешать людей. Поэтому шагнула просто вперёд, прижимаясь к Зое всем телом, силясь передать «Я знаю, такая же, всё в порядке». Боясь — снова уйдёт, но нет. Расслабила плечи, даже обняла в ответ осторожно, принимая безмолвное прощение-подтверждение, что никто её унижать докапыванием не будет. Это был первый шаг, болезненный, правильный, за которым ещё десятки назад последовали и примерно столько же вперёд. Они двигались подобно маятнику, лишь изредка замирая, и эти короткие мгновения спокойствия Ксюша хранит бережно, была бы возможность — записала бы даже, не надеясь на избирательно работающую память. Вот Зоя рассказывает ей о детстве, типичном позднесоветском, без полной семьи, материальных благ, с выездами на дачу каждое лето и детским счастьем ровно лет до тринадцати, за которые дальше говорить не решилась. Ксюша в ответ вспоминала своё, какими для ребёнка виделись туманные улицы Цюриха, поездки по Западной Европе, и внезапная остановка у бабушки. Там была пропахшая кошками квартира, сама подслеповатая бабуля, в жизни Ксеню от силы пару раз видевшая, железная горка во дворике и старуха Барто. Её бы не Агнией, а Агонией следовало назвать, об этом Ксеня тоже упомянула, заставив Зою фыркать от её бурчаний да кривляний недовольных. Они раскрывались, как цветы после засухи. Недоверчиво, медленно силы накапливая и ещё долго не решаясь — бутоны выпростать наружу или колючки. Хватало и первого, и второго, но справляться получалось, пока Ксюша не прокололась. Была такой осторожной, а в ту ночь не выдержала, с размаху и на те же грабли наступила, не отдав себе сразу в этом отчёт. Вырвалось на выдохе рваном нежное, после закономерно хорошего секса. Она ещё чувствовала влагу на бёдрах, фантомные движения Зоиных пальцев, её вкус на своём языке, и звёзды в глазах плясали сверхновые. Чувства, чистые и слепящие, разумное всё застили. Отняли руководство над речевым аппаратом, выдавшим то, что Ксеня давно в себе держала, только не говорила, спугнуть боясь. «Ты моя радость» Конечно, Зоя замерла. Расслабленность кошачья и разлившаяся по телу нега резко переросли в долгую паничку. Она отказывалась от Ксюшиных прикосновений, воды, упёрлась ладонями в колени и рыданиями сухими зашлась, со сбитым к чёртовой матери дыханием. Ксюша сама тогда чуть панике не поддалась, но уцепилась за единственное верное «Подожди, ты ей нужна». Не страшно лететь с высоты, Какие тут к черту мечты? Здесь лето играет в пургу, Я больше так не могу. Ксюша вот тоже не могла так долго. Едва успокоила Зою, сама в ванной спряталась и ударилась в истерику, цепляя больно корни волос, сжавшись в комочек на кафеле трезвяще-холодном. Ей нельзя было говорить эти слова, терять контроль, но что делать, если с Зоей вот так всегда? Её тепло топит лёд застарелый, греет поцелуями кожу, сносит и без того хлипкую крышу тихим смехом и привычками забавными. Под маской стервы оказалась уставшая, а всё же способная свет дарить женщина. Прожжённая политик оставалась перед порогом, профессионализм и хлёсткость смывались вместе с косметикой. Поздний ужин с Ксеней принимала просто Зоя. Уставшая, задолбанная, часто молчаливая, но родная — её. Четыре месяца осторожных притирок, отстранений и возвращений… Ни разу они не поссорились, предпочитая расходиться по разным углам, чтобы потом показывать и доказывать всё друг другу жестами, взглядами, реже — словами. Со словами всё так сложно, проще обнять, массировать ноющие мышцы, целоваться до умопомрачения и даже до постели не всякий раз доходить, ловя каждый стон, поддаваясь на провокации и сладкое, почти болезненное удовольствие быть рядом. Просто быть, без маркеров, ярлыков, вопросов «Кто мы друг другу?» Песня доигрывает до конца, потом ещё раза четыре — Ксюша считает, примерно на начале пятой обрывая «В этой любви обошлось без сюжета/ Сделай мой голос рингтоном рассвета» Доехали наконец-то. Бросив дежурное «десять минут», она подхватила пакет и чуть не вернулась обратно. Лучше бы ещё один памятник Барто поставили, Нечаева бы снова ей голову заставила отпилить и скалилась довольно, наслаждаясь чудным сочетанием вредной пищи и вида на старенькую панельку, где короткий-счастливый кусочек детства прошёл. Удивительно, как она из символа её стабильности вдруг пустым местом стала. Та же лавочка, голуби крошки клюют, видно, кто-то их подкармливает часто, раз улетать не стали. В будний день к её облегчению здесь никого нет, особенно шумных стаек детей. Весна холодная выдалась для прогулок, и долго Ксюше тут не высидеть без риска заболеть. Даже не хочется на самом деле, но надо хотя бы попробовать? Отряхнув сиденье от насыпи снега, Ксюша достала обед: на вкус холодный бургер оказался той ещё дрянью, а кола в дороге разболталась, так что брюки чуть фонтаном газировки не залило. Хорошо хоть влажные салфетки у неё всегда с собой, а остатки еды достались прожорливым голубям. Должен хоть кто-то поесть нормально, чего добру пропадать? Наушники, как же их ей сейчас не хватает, кто бы знал… Десять минут ещё не закончились, но уже в машину потянуло вернуться. Может, дослушать пару песен. Не дай бог только попадётся ещё что-то из снайперского репертуара: «Раскалённые» или «Секунду назад», а если «Короны», то Ксюша точно у баб оружие отберёт. У них оно точно есть при себе. Она так и видит, как заведёт пистолет под челюсть, пуская наконец-то пулю и себя в долгожданную пустоту. Снесёт, конечно, пол-лица, но так надёжнее, да и одна смерть в офисе была, значит, нового ничего не предвидится. Сначала Гаврютин, потом Ксения Борисовна — неплохая статистика выходит, если совсем повезёт, то и Илюшу кондратий хватит от кровавой бани в её кабинете. Двери-то стеклянные, и не захочет — увидит, когда на выстрел прибежит. Юмор у Ксени никогда на высоте не был, скорее просто паршивый. Она такую оценку сама выдать ему готова, после потери дворика и подавно. Больше не за что цепляться, равновесие искать негде — Ксюша в пустоте зависла, нырнула в чёрную дыру, где нет ничего. И шансов выбраться оттуда даже спустя много лет, как у героя фильма, у неё нет. Нечаева далеко не главная героиня, фильм и вовсе не помнит, да и не так уж он важен… С Зоей вместе смотрели, потому вообще запомнила. Только на середине заскучала, и всё, что в памяти — это их собственное, за кадрами: Зоина голова между Ксюшиных бёдер, она языком вытворяла невообразимое что-то; Ксюша потом вернула удовольствие сторицей, входя двумя пальцами, резко и сразу в ускоренный темп срываясь. Зацеловывая родное такое лицо, изменённое возбуждением до неузнаваемости. Опухшие от поцелуев губы, румянец, поволока чувственная в глазах. Ноги разведены призывно, звуки от движений корпусом дико непристойные — так мокро и глубоко Ксенина рука скользила; она надавливала чуть большим пальцем на клитор, чтобы слышать Зоины стоны и заново самой возбуждаться, дышать так же загнанно ей в шею, прикусывая скачущую нить пульса под кожей. Они идеально совпадали не только по триггерам и болезненному, но и в потребности чувствовать телом, оставлять метки повсюду, как будто взыграло снова это подростковое желание показать — «моё», только кому, не совсем ясно. Ксюша ведь признала мысленно давно нестерпимое желание принадлежать этой женщине. Приходить с ней домой за полночь, принимать ванну, валиться спать, смотреть фильмы, вести разговоры обо всём и ни о чём, крышесносным сексом по всей квартире заниматься. Пить вместе кофе, любуясь, как Зоя выглядит в её собственной одежде. Домашняя, сонная, грациозная и такая тёплая… Оказалось, что Зоя чай пьёт, когда кофе уже совсем противным становится, зелёный предпочитая. Ест мало, по чуть-чуть, зато готовит фантастически — Ксюша в этом убедилась не раз и не два. Читать любит, только чаще фильмы смотрит, так времени меньше тратится, зато Ксеню обнимать можно под предлогом, а не просто так — тут Зое до сих пор неловко. «Было», — едко подправляет внутренний голос. Ага, было. Ксюша кивает, догоняя запоздало. Действительно, теперь только было. И возвращается, не обращая внимание ни на птиц, ни на шофёра, глаза выпучившего от удивления. Он привык к пунктуальности своей начальницы, но спрашивать всё ли в порядке не стал. И так видно, что нет. Ни порядка, ни лица на Ксении Борисовне, пока она не ловит его взгляд в зеркале заднего вида и не поднимает снова перегородку. Сергею так даже спокойнее как-то, непривычно видеть стальную леди МПП в раздрае, кому скажешь — не поверят ведь. А Ксеня вдруг вспоминает про свою тонкую мазохистскую жилку. Играть в русскую рулетку музыкой ей кажется лучше, чем уже и от водителя сочувствие ловить. Судьба предсказуемая мразь — Нечаева смеётся, затягиваясь электронкой, как будто пар может вытравить из неё всё. «На заднем сиденье влюблённые пары» - нет, Ксеня здесь одна сидит, пока машина мчит её на работу ненавистную. «Всё будет хорошо» — нет, не будет, потому что снова обрести надежду ей никто не даст. Прежняя ушла, сбежала даже, пятками сверкая, и искать её непонятно где да как. Ну и сколько унижаться-то можно? Ксюша себя не на помойке нашла. Пусть гордость растоптана, но она постарается её по кусочкам собрать. Сгребёт руками, изрезав нафиг кожу осколками, и склеит, будет жить дальше, вопреки и криво. Только у неё так всегда, ровного и исправного нет ничего. Может, никогда и не было? Машина останавливается у входа, на который глаза б не смотрели, только дверь внезапно с другой стороны открывается. Водителю безапелляционное «Везите домой» брошено, снова на место перегородка встала. Он даже не спросил у Ксюши для приличия: выполнять ему приказ или нет. Ей ли не знать, что таких интонаций просто не ослушиваются. А песня продолжает играть, падла. Ксеня не успела выключить, теперь уже поздно назад пытаться что-то откатить. И море взрывается синим А ты нежный и сильный Дождь лил и внезапно прошел Все будет хорошо! Найди свою гавань! Найди свою гавань! И все будет хорошо! До ближайшего моря от Москвы ровно одна тысяча двести семьдесят километров. Балтийское, его даже тёплым по-настоящему назвать нельзя, особенно в межсезонье. Ни нежности, ни силы Ксюша сейчас особо не чувствует. Просто голову не поворачивает в её сторону и дышит пореже, скрываясь по привычке в ежевичном паре. …конечно, дождя им только сейчас не хватает. Столица ещё не отошла от зимы, а тут для полного смертоубийства на улице нужен лишь грязный, пропахший бензином ливень. Любопытно, вот сама исполнительница верит в то, что поёт? Ксене просто интересно, она так хорошо голосом владеет или действительно всё пропетое проживает, пропускает через себя прямо на стихи с нотным станом? — Мне больше «Если не слабо» нравится. Ксюша дёрнуться не успевает — руки чужие уже захватили телефон, включая не самую её любимую у Снайперов песню. Они слушают её молча. И что-то нехорошее в груди у Ксени собирается, как будто клубок змей голодных запустили. Как же хочется сказать, прямо в лицо это с идеальной вылепкой скул выплюнуть озлобленное-раненое: «Пошла ты нахрен». Она держится из последних сил, только забирает протянутый смартфон, едва доигрывает мелодия. И жалеет, что не может выскочить из салона на полном ходу без травм с вывороченными внутренностями на асфальте. Остаётся только молчать, мечтая о перегородке между сидениями. Хотя Зоя так же не говорит и не смотрит, отвернулась к окну. Едет зачем-то к Ксюше домой… На что рассчитывает, интересно? Что Ксеня перед ней на колени кинется? Или так должна была сработать блядская песня, но что бы тогда без удобного повода не говорить Зоя делала? Вопросы ульем раздражённым гудят, пока они подъезжают к Гнездниковскому, выходят из машины — шофёр сразу же уехал, гад. А Ксюше впускать Зою в квартиру сразу нельзя. Нечаева себя знает — сдастся без боя снова, если они по-настоящему наедине останутся, и всё встанет на старые круги своя. Если ей хочется говорить, то пусть словами это делает. Вон, на лавочке перед подъездом, всё равно для бабулек пока слишком ранняя весна. Удивительно, но Зоя принимает покорно безмолвное предложение остаться на улице. Садится рядом с Ксеней, даже дистанцию учтиво держит. Ну да, они же условно на людях, здесь нельзя ничего откровенно личного допустить. — Я знаю, что поступила как скотина. И ты, возможно, меня ненавидишь, — слова ей тяжело даются, Зоя ими чуть ли не давится, но продолжает говорить, держась покрепче за маску, по швам трещащую, — но пойми, Ксюш, я почти всю сознательную жизнь ни в ком так сильно не нуждалась, как в тебе сейчас, и мне просто херово. Накрывает постоянно, понимаешь? Психолог говорит — это психика так старается от распада удержаться, когда кажется, что всё уже было. Ей насрать, что ты не виновата, а я «выросла» давно из своих неудачных отношений. Похоже на игру в заученном наизусть спектакле. Просто уже ждёшь, что сейчас партнёр больно сделает, поэтому заранее хочется сбежать. Знаешь, как страшно от тебя было ждать подвоха? Что за каждый мой проёб или слабость показанную ты, а не кто-то из прошлой жизни, танком по мне проедется. Из этого состояния хрен вылезешь так просто, хотя Мария Львовна говорит, надо пытаться, а не сбегать. Вот я больше и не бегу… Ксеня с каждым её словом сказанным сжимается на этой проклятой лавчонке, втягивает голову в плечи. Хотела искренности, Нечаева, вот, получи на блюдечке с голубой каёмочкой. Зоя говорит, как будто всю себя на ладони протягивает. И Ксюша распадается на части от хрупкости её, на фоне небывалой твёрдости, в голосе звучащей, делающей Зою младше, словно истончившейся на хмуром мартовском свету. Она впервые за последние недели видит её, порядком осунувшуюся: косметика особо не скрывает следы бессонницы, недоедания и стресса в разы больше нормы. Прежняя злость стекает, собирается под ногами лужицами снега с чёрными крапинками. — Лучше бы ты «Неторопливую любовь», наверно, выбрала, — несправедливо так говорить, когда сама костерила немо за попытку через песню всё накипевшее высказать. Ксюша умеет обращать чужие приёмы себе на пользу, только она сейчас не первый зам МПП, гадина и ведьма, как её за глаза Упырь зовёт. Поэтому встаёт и протягивает Зое руку, — пойдём пить чай, меломанка. Хоть бы в моём холодильнике что-то кроме дохлых мышей нашлось, тебя откормить надо как следует. И чуть другим тоном, без прежней смешливости, мягче, грустнее добавляет: — Я знаю, что тебе тоже плохо было, Зой, только в следующий раз не исчезай, ладно? Мне самой не лучше, а так вдвоём можем попробовать всё наше наболевшее разобрать. Что скажешь? Зоя колеблется и сейчас, после исповеди своей и Ксениных слов. Ей правда так тяжело кому-то поверить… но она стягивает перчатки, прикасаясь обнажённой кожей к Ксюшиной. Вечно холодными руками к её горячим — если долго держаться друг за друга, то можно добиться комфортной температуры… Она тянет Ксеню вперёд, оглядываясь и говоря честно: — Не могу ничего обещать, Ксюш. Мне кажется, что это ещё не раз повторится, ты уверена, что оно тебе надо? Что я тебе нужна? Ксюша усмехается, смешно складывая губы. Иногда её заносит в загонах, в людях временами всякое понимание пропадает, как будто программа сбоит. Но сейчас Ксюша «читает» предельно ясно, принимая невысказанный подтекст. — Ты пришла, Зой. Значит ли это, что я тебе нужна? — она обнимает её, затягивая их в подъезд, где по старинке нет камер. — Потому что ты мне да, насовсем, полностью, с любыми тараканами. Зоя жмурится, боясь, что здесь, в гулкой тиши бело-зелёных стен и прокуренных площадок не выдержит, срываясь в новую истерику. Она правда Ксюше нужна — признавать это страшнее, чем бежать в глухую ночь со страхом, что бросится догонять. — Ты мне тоже нужна, Ксень, — хочется ударить себя по губам, кричать на Ксюшу за её идиотскую проницательность, вытаскивающую из Зои всё самое худшее на свет божий. И лучшее тоже, давно похороненное, всё в пыли да паутине, что проще затолкать заново в темноту. Ксюша целует её в лоб, гладит предплечья, ведёт за собой к лифту, потому что топать на седьмой — увольте. Пока Зоя раздевается в прихожей, готовит им чай и думает, что хочет делать это всю жизнь. Она, Ксения Борисовна Нечаева, нужна по-настоящему, так же отчаянно нуждаясь в женщине, неуверенно стоящей напротив. Зоя оглядывает минималистичное пространство кухни, словно видит её впервые, вдруг заламывая уголок губ в хитрой улыбке: — Значит, «Ночные снайперы»? Ксюша стонет, отворачиваясь к плите, но Зоя только прижимается к ней, кладёт острый подбородок на плечо и щекочет дыханием шею. — Ты же не забудешь это? — сложив брови домиком, спрашивает Ксеня, уже зная ответ. Зоя её интуицию не подводит, отвечая лукавым: — Я буду припоминать тебе это до самой старости, Ксения Борисовна. Для них это громче, чем «люблю», выстрелом звенит, взлетает трепетной птицей. Двое стоят на обычной московской кухне, не скупясь слова любви заменять всеми доступными способами. Но им хорошо вместе, а дождь так и не идёт.