Упырь

Ночь так его измучила, что Игорь, едва добравшись до отведенной ему комнаты, сбросил сапоги, рухнул на постель и тут же уснул глубоким сном. Проснулся он уже после полудня, ощущая страшную духоту. Солнце стало совершенно безжалостным. Гром кликнул девку, она отвечала, что к господам гости и собрались они в беседке у озера, где накрыли к обеду.  Подали ботвинью с балыком и жареную баранину. На улице, под сенью свежей листвы и у воды, дышалось легче. Вера хозяйничала, стараясь всех накормить. Алексей за обе щеки уплетал кулебяку. Изящный Константин, привычный к французскому столу, вёл себя насторожено, но боялся обидеть хозяев. – Нет, всё же русский путь уникален и неповторим, не сможем мы уподобиться европейцу, всё у нас иначе, звонче, живее, чище... Вот хоть кушанья возьми! – восхищался Алексей.  – А я и возьму, – с готовностью поддержал его Фомин, забирая последний кусок кулебяки. – Велю пирогов подать, – тут же засуетилась Вера. Игорь осмотрелся, нет ли где вездесущего лиса. Глянул хмуро на Диму спросонья, а тот лучезарно улыбнулся ему, поправляя очки. – Вижу, ты всё же решил остаться, – радостно заключил он. Игорь состроил кислую гримасу и уселся за стол. – А вот нам придётся уехать, – с сожалением сообщил Константин, бросив быстрый взгляд на Алексея. – Да-да, – поддержал тот. – Мне необходимо вернуться к штабу... – А мне назначено слушанье в суде, – более театрально, чем того требовали обстоятельства, сожалел Константин. Игорь с Димой поглядели друг на друга с насмешливым осознанием, что тираноборцы вновь замышляют некое тайное собрание. Фомин, однако, огорченно поглядел на друзей: – Ну господа, – сетовал он. – Право, наши мужики говорят: работа не волк, в лес не убежит. Вот и служба ваша подождёт... – Они говорят, – с нажимом поправил его Алексей, – работа не волк, в лес не убежит, потому её окаянную работать и надо. Тут и Евгений заподозрил неладное. – А знаете, – вдруг смягчился он, – пожалуй, и мне надлежит вернуться в полк. – Помилуй, Господи, – закатил глаза Константин, – Евгений Алексеевич, вы когда изволили там бывать в последний раз? Вера поглядела на брата растерянно. – И впрямь, Евгений, – неуверенно высказался Дмитрий. – Я полагал, вы останетесь гостить... Евгений поглядел на Веру, потом на товарищей: страшно хотелось ему поспеть везде, но он признал, что оба этих зайца от него удаляются. – Пожалуй, моя поездка в Петербург будет совсем недолгой, – вдруг нашёлся он. – Пара недель, я полагаю. Мне надлежит... – Всем сообщить о парикмахере Хохолковой, – небрежно закончил за него Константин. Евгений поглядел на него с прищуром. – Ах, не тревожьтесь, о том, как вас предпочли коню здешние цыгане, я тоже упомяну, – елейно пообещал он. – Право, Евгений, иногда мне кажется, вы хуже наполеоновской лошади, – оскорбился Константин. – Вы слишком рьяно противитесь обществу нашего товарища, – намекнул Игорь, поглядев на друзей тепло. – Полагаю, чем более вы противитесь, тем большее любопытство в нём побуждаете, и тем вернее станет он волочиться за вами в Петербурге. Алексей прокашлялся. – Так что же... Мы, лишь зная весёлый нрав Евгения, не желаем утомлять его нашими скучными обязательствами, – он попытался сгладить углы, но было уже решительно поздно. Игорь знал, что эти борцы с самодержавьем пытаются от Евгения таиться, потому как ещё в лицее уяснили: хочешь некую новость сделать общественным достоянием – расскажи её Фомину. Сейчас же сам он был как нельзя более заинтересован в том, чтоб Евгения отправить в Петербург да поскорее, пока не прознал он лишнего. Когда уже снарядили бричку, и Дмитрий с Игорем готовы были проститься с товарищами, Фомин вдруг объявил: – Друзья, – с загадочным видом начал он заготовленные слова, – я вам хочу сообщить... Ни для кого не секрет, что, встретив впервые Веру Евгеньевну, я поражен был чистотой и прелестью её. С тех пор сердце моё жило лишь ею одной. Скоро предложил я Вере Евгеньевне стать моею женой. Наконец, дала она мне своё согласие, теперь с благословлением брата её и моего прекрасного друга – принято мною решение по возвращению из Петербурга немедля жениться! Зная, что родители Фомина благословения на этот брак не дали, Алексей восхитился отвагою друга и стал сердечно поздравлять, поддержал и одобрил его решимость Константин. Оба вызвались быть свидетелями, заверяя Евгения в своей верности. Игорь только поглядел на Диму, но укорять не стал, зная, что тот не смог бы отказать сестре в её счастье. – Я убеждал его ждать до осени, – жаловался Дима, когда они, отправив товарищей в добрый путь, возвращались по алле к дому. – Я знаю старика Фомина, – ответил Игорь безрадостно. – За непослушанье он сына накажет жестоко. – Остаётся надеяться на родительскую милость, – решил Дима. – Что верность умолит чёрствое сердце... – Быть может, умолит, – Игорь спорить не стал. – Только, как знаешь ты, Евгений у родителей не единственный сын, чтобы прощать ему всякую дерзость. Я предвижу, что ежели и сохранит отец сношения с Евгением, то всякую помощь прекратит и придётся тебе этого болтуна брать на своё попечение. – Ты верно говоришь, – соглашался Дима смиренно. – Однако Вериному счастью мешать я не смею. Игорю это было непонятно, неясно – ведь представлялось ему очевидным, что Вера станет в конце концов несчастлива и, возможно, несчастлива ещё более, чем была бы без этого брака. Но всё же постоянные его мысли уже были далеки от семейства Дубиных и заняты совершенно другим. – Где этот? – хмуро спросил он, не глядя на друга. – Так посевная началась, – ответил ему Дима. – Идём на поле поглядим, к ужину позовём. Игорю сделалось странно, как легко говорит Дмитрий о совместном ужине, но послушно зашагал он вместе с хозяином к полю. После обеденного отдыха мужики бодро засевали борону, но рыжая макушка нигде не мелькала, зато увидел Игорь уже знакомого ему графа Фёдора. – Федька, – крикнул Дима графу. – Серёжу не видал? Граф Фёдор поднял лысоватую голову и стушевался, увидев Игоря, но отвечал, кланяясь: – Видал-видал, – частил он. – Как не видать-то, ежели он вот туточки прямо рядышком ходил, овёс засевал, а в обед пошёл... Да я ему-то и говорю, куда бишь ты идёшь-то, бес рыжий? Опять у Лильки околачиваться станешь, нехорошо, говорю, варево хлебаешь, а замуж-то девку и не зовёшь... Нехорошо. А он-то мне и сказывал, что, говорит, не твоё это собачье дело Фёдор, у кого я хлебаю и кого не зову... И вот к лесу и пошёл. Угрюма-кузнеца встретил, тот ему – скупнуться идешь? А он вроде как не слышал, мимо прошёл, а можа и в правду не слыхал – Угрюм-то, он себе под нос всё бубнит, как пономарь. А мы как с бабою моей отобедали щами, то она мне и втолковала: к бесовке-то поди своей и пошёл. Ну то верно ж. Бес он к бесовке и ходит... А Лильку видать потому и не зовёт. Дмитрий с Игорем переглянулись. – На реке он, барин, – коротко разъяснил кузнец Угрюм, быстро глянув на Фёдора. Путь к реке лежал через овраг, а за ним начинался хвойник, войти в который было всё равно что в прохладную воду. Лёгкая, свежая волна обдавала после духоты, стоявшей в поле. За частыми медными соснами начиналась приземистая, редкая лиственница, высокая трава и кустарники спускались к резким берегам. Вода в реке была быстрая, прозрачная настолько, что различимо было и дно, и косяки рыб, и чёрный рой головастиков среди камыша на топкой отмели. Какое-то время шли Игорь с Димой вдоль русла, изогнутого, как подкова, пока деревья не сделались чаще и выше, словно живым тыном скрывая тех, кто пришёл под их сень искать спасения от зноя. Средь зова кукушки, слабого, редкого шелеста в кронах и лягушачьего кваканья разлился звонкий девичий смех. – Ну почитай-почитай, – просили наперебой. – Ну миленький... И раздавался над майским лесом густой, как патока, певучий, как трель, голос ольхового короля.

В каких лесах, в какой долине, В часы вечерней тишины, Задумчиво ты бродишь ныне Под светлым сумраком луны? Кто сердце мыслью потаенной, Кто прелестью твоей мечты? Кого на одр уединенный С зарею призываешь ты? Чей голос слышишь ты в журчанье Ручья, бегущего с холмов, В таинственном лесов молчанье, В шептаньи легких ветерков? Кто первым чувством пробужденья, Последней тайной перед сном? Чье имя беглый след смущенья Наводит на лице твоем? Кто и в отсутствии далеком Присутствен сердцу одному? Кого в борьбе с жестоким роком Зовешь к спасенью своему? Чей образ на душе остылой Погаснет с пламенем в крови, С последней жизненною силой, С последней ласкою любви?

Дима двигался тихо и даже дыхание задержал, боясь спугнуть это русалочье гулянье, бесшумно отводил он ветви, улыбаясь открывшейся красоте. На берегу сидел Серёжа, а по обе стороны от него две простоволосые девки в мокрых рубахах, тесно очертивших их мягкие изгибы.  Игорь же, в лесах бывавший редко, да теперь ещё и возмущённый такой откровенностью, вступил в муравейник, схватился за сухую ветвь и сломал её с треском. Все три русалки обернулись живо, одна из девок, с тёмную косою, увидев бар, завизжала, но завизжала как-то по принуждению, оттого, что нужно было завизжать. С товаркою своей быстро похватали они сарафаны и бросились бежать сквозь лес. – Лиля... – крикнул было Дима, выбегая за девками, но одумался и не стал продолжать погоню. – Читать бабам Вяземского, боже правый, у вас совершенно отсутствует вкус, – хмыкнул Игорь, грозно выходя на берег. Серёжа вскинул чёрную бровь, поглядев на Грома. – Зато у вас он безупречен, – с завлекающим напевом хищной птицы ответствовал он, – раз вы за мною волочетесь, не зная продыху. Игорь стиснул зубы, а потом вдруг решительно зашагал к рыжему бесу. Серёжа это выражение лица уже знал и вновь попытался бежать, но Игорь бессовестно схватил его и оторвал от земли, пытаясь забросить себе на плечо. Серёжа завопил так, что птицы сорвались с деревьев, принялся колотить Игоря по спине. – Вы что творите... – Я собираюсь вас утопить, чтобы более не мучиться, – чистосердечно признался Игорь. – Поставьте меня, – требовал Серёжа. – Поставьте! Дима... Дима, что ты смотришь? Помоги мне! Дима, скажи, чтоб он перестал... Дима, стоявший на берегу, только развёл руками. Игорь же всё дальше заходил в реку и, погрузившись по грудь, он с силою швырнул Серёжу на глубину. Тот только и успел вскрикнуть, поднялись брызги. Серёжа попытался плыть, но Игорь снова схватил его и теперь вместе с ним нырнул. Разница была лишь в том, что сам он успел задержать дыхание, а Серёжа задыхался, пытаясь вырваться на поверхность, но едва удавалось ему хлебнуть воздуха, как снова тянули его ко дну. Ощутив давление в груди, Игорь, наконец, вынырнул, удерживая Серёжу одною рукой – тот принялся откашливать воду. – Какой вы идиот, – бранился Серёжа. – Отвратительный... Идиот, который не наигрался в детстве. Игорь ухватил его лицо, заставив глядеть себе в глаза. Серёжа находился наплаву, в его руках, но начал снова отпираться, пытаясь высвободиться, поняв, чего тот добивается. Вырваться он не смог, но сколько это возможно отвёл голову в сторону, тогда Игорь ослабил хватку. – Я понимаю, – сказал он вдруг. – Отца моего вините вы в своём горе, хоть он и поспособствовал тому, что получили вы лучшее в стране образование и хотел вам только добра... Дядюшка мой совершил трусость и продал вас. Но в чем же я перед вами виновен? Чем так не мил? Серёжа вдруг заглянул ему в глаза. – Тем, что вы и отец свой, и дядюшка, – ответил он прямо. – Разве чем-то вы отличны от них? В вас вижу я ту же трусость перед обществом и то же безразличие к чужой судьбе. Как и ваш отец, вы желаете развлечься чужою душой. Игорь вспыхнул, но неожиданно слова эти не ранили его, будто страшился он услышать совсем иную причину.  – Вы жестокое создание, – заключил он. – Однако, боюсь, что душа ваша и судьба уже никогда не станут мне чужими. Я пред аналоем готов поклясться, что никогда не обижу вас. Подумайте об этом, я вас не стану торопить. Серёжа не ответил ему, но Игорь понял вдруг - он в его руках и больше не пытается высвободиться. Гром тронул влажную медную прядь и заправил за ухо. – Дайте мне один ваш поцелуй, – негромко проговорил он. – Как милостыню прошу...  – Нет, – вдруг решительно и уверено отказал ему Серёжа. – Нет, этого я вам дать не смогу и не просите больше. – Не стану, – пообещал Игорь снисходительно, и в глазах его Серёжа увидел тогда нечто, что заставило его оттолкнуться и поплыть к берегу. Скинув мокрую рубаху, он почти рухнул на песок, прикрыв глаза блаженно. Неожиданно взгляд Димы сделался цепким и жестким, каким-то особенно зорким, но вместе с тем блуждающим. Он, не замечая Игоря, вошёл в воду, глядя на Серёжу с другой стороны. – Чего ты...? – неопределенно спросил Серёжа, приоткрыв один глаз. – Не шевелись, – коротко велел Дима. Серёжа нахмурился, но Дима, схватившись за уголь и альбом, заметил малейшую перемену и жёстко велел: – Не шевелись, я сказал! – Боже, милый боже, – устало проговорил Серёжа. – Чем я так тебя прогневал... – Будет полотно, – погруженный в свои мысли, заявил Дима, быстро набрасывая образ на бумаге. – Какое полотно? – растеряно спросил Игорь. – Ты что, его в таком непотребном виде писать собрался? – Не мешай, – отмахнулся Дима, ничего не объясняя и бормоча себе под нос: – Это будет то самое, о чём говорил Алексей... Нечто особенное. Русский Давид, но совершенно... Совершенно иного вида. Голиаф его будет невиден, не свержен... – Это будет вопиющий разврат, а не искусство, слышишь? – возмущенно выкрикнул Игорь, но Дима его словно не замечал. – А чего это вы решаете, кому и как меня рисовать? Барин-то у меня есть... Серёжа уже, как кот, вытянулся в лучах солнца. Поза его сделалась совсем расслабленной. – Барин, – издевательски позвал Серёжа. – Мне, может, порты снять? – Порты снимешь, наряжу тебя в свой сарафан, – послышался строгий девичий голос. – Как таво боярина, который перед царём-батюшкой плясал... Дима нехотя оторвался от своих набросков. Показались из-за деревьев две девицы: одна с огненною косой в изумрудно-зелёном сарафане, а вторая чернявая в голубом, как сапфир, обе были подпоясаны оплётками с кисточками, да в лёгких светлых платочках, будто не они, чертовки, перед Серёжей скакали в одних рубашках. Вперёд выступила рыжая. Странно она глядела на Игоря - недружелюбным прямым взглядом. – Ну, чего стала, боишься? – сурово спросил Гром, глядя на девку испытующе. – Так а чаво мне, барин, бояться? – певуче спросила девка в зелёном, всё также глядя ему прямо в глаза. – Я чай вольная, меня нагайкой не постегаешь. Тут-то понял Игорь, к какой бесовке бес ходит. Другая девка, потише, но юркая, словно была чертёнком меньше и робее, выскользнула у неё из-за спины и враз оказалась подле Димы. – А мы вам, батюшки, пирогов принесли да кваску холодного, – похвалилась она, бросила, как былинная царевна, платок свой на берег да прямо на нём и разложила кушанья. – Пирожки, Лилечка, сама пекла? – как-то нерешительно, с опаской спросил Дмитрий. – Что ж ты думаешь, барин? – хмыкнула она игриво. – Раз я шить не умею, то не умею и ничего вовсе? Неумеха, думаешь? Серёжа набросил рубашку и сидел теперь, между Улей и Лилей. Вторая взяла Димин альбом и всё разглядывала его подмалёвки, то переворачивала, то сама клала голову на бок, но глядела внимательно, с живым интересом. Игорь ловил то и дело на себе взгляд Ули, пристальный и недоверчивый. Казалось ему, будто пришла она только для того, чтоб на него посмотреть. Когда откушали, начало уже смеркаться. Тогда стали девицы снова просить Серёжу прочитать им. – Про колечко, про колечко, – просила Лиля, хватая его за руку. – Светлану, – просила Уля. – Почитай, хороший... Я же сама никогда не прочту её. – Да полно вам, идти пора, а не то в потёмках лазить будем, – пытался отговориться Серёжа, но и Дима попросил его читать «Светлану». И Серёжа, тяжело вздохнув, стал декламировать Жуковского. Лиля тут же прильнула к Диме ближе, и тот, будто бы незаметно, обнял её, укрывая от страхов ночных гаданий. Глаза же Ули делались восхищёнными, горящими и пугающими. Ложились сумерки, скрылось солнце за лесом. – Помоги мне, Серёжа, под первой звездой корешков собрать, – попросила Уля, простилась с барами да поклонилась, будто бы и не заметила настороженного взгляда Игоря. Дальнею дорогой пошли они с Серёжей к деревне. Темнело, и сквозь ветви лилось какое–то чистое, будто бы холодное сияние. – Сказать чего собралась, – вытерпев долгое молчание подруги, догадался Серёжа. – Да сам знаешь, пока не спросят, не скажу, – хмыкнула Уля. – Только ты и не спросишь ведь никогда. – А если спрошу? – так же легко решился Серёжа. – Но не как ворожиху, а как бывалую лису, которая ни один капкан обошла. – Тогда и не знаю я, чего отвечать тебе, – призналась Уля тревожно. – И хочется-то мне, чтоб паныча ты своего позабыл, потому как, что было, уже быльём поросло. А на этого смотрю и чуть кровь не стынет... Глаза Ули сделались какие-то прозрачные почти, напуганные. Она обернулась на Серёжу взволнованно. – Будто бы упырь он, понимаешь? – шепнула и неожиданно с робостью и страхом добавила: – Он же когда тебя топил, Серёжа, я взаправду думала, утопит... Меня Лиля удержала. Я думала, удавит. Серёжа обнял её ласково, успокаивая, и сердце его переполнилось тоской по другой такой же огненной девице, что была названа ему сестрой.