Упырь

Лакей нашёл кого-то из жандармов, прочёсывающих леса. Тело душегуба с поля убрали, а Чахлого отвели на двор. Голубую гостиную наполняли своим мерным шагом высокие английские часы с маятником. Игорь и Дмитрий мрачно сидели за круглым столом друг напротив друга. Вера утешала брата, гладя его по плечу. Сергей, откинувшись в курульном кресле, расположился подле резного секретера, а Фомин нервировал всех, выхаживая по комнате: то он заглядывал прямо в циферблат часам, то подходил к высоким окнам и высматривал кого-то, то брался вдруг рассматривать алебастровую вазу, иссеченную античным сюжетом. Игорь, откинувшись в кресле, наблюдал исподтишка то за хозяином дома, то за Разумовским – не проскочит ли взгляд, касание, улыбка, но Дима в своей печали оставался глух, а Сергей себя ничем не выдавал. – Так, значит... – всё же не удержался Евгений и совершенно растерянно пролепетал: – Значит... Дмитрий перебил его, вздохнув, и снова пересказал эту жуткую историю: – Да. После того страшного пожара у Екатерины Михайловны стали выпадать волосы... Она очень этого стыдилась и прятала ото всех своего парикмахера, который знал её тайну. – То есть, – вмешался Серёжа с присущим ему злым весельем, – держала его в крошечной коморке стоя, вместе с шиньонами и никуда не выпускала. – Она лишь боялась стать предметом насмешек, – слабо возразил Дмитрий. Серёжа пожал плечами, скривил губы, повторяя: – То есть, человек ел, пил, справлял нужду в конуре, где даже присесть не представляется возможным, потому что барыня... боялась, что дворня прознает о её лысине? – Сергей, вы жестоки! – осудила его возмущенная Вера. Серёжа округлил глаза. – Я жесток? – переспросил он, но тут же добавил очень вкрадчиво, – Любезная Вера, ежели вы желаете произвести осмотр моего флигеля, то прошу, вы не найдете там потайной комнаты с парикмахером... – И всё же Екатерина была живым человеком! – уже не могла успокоиться Вера. – Женщиной, в конце концов, одинокой! Вы не представляете, как приходилось ей сносить эти насмешки, эту жалость... Едва ли она хотела чего-то дурного, а вы глумитесь над её трагедией. Серёжа стоически выдержал эту отповедь, потом поглядел на Веру. – Я надо всем глумлюсь, иначе бы не выжил, – ответил он легко. – Отвечу вам тогда тем, что и несчастный этот не желал ничего дурного: только лишь выбраться из своего ящика. Заметьте, к слову, тайну своей барыни он в буквально смысле унёс с собой. Вера ахнула, скривившись. Дмитрий не выдержал, вспыхнул, яростно глянув на Серёжу: – Сергей, немедленно прекратите пугать мою сестру! Она лишь проявляет человечность. Сергей и не думал угомониться. – Она представляет себя на месте убиенной барышни, – заявил он. – Я лишь пытаюсь объяснить, что есть здесь и другая роль. – А вы полагаете этого безумца мучеником? – резко вмешался Игорь. – Я полагаю этого – безумцем, – повторил за ним Серёжа, но тут же добавил: – ещё полагаю, если вас запереть без света белого в ящик, вы тоже в скорости лишитесь рассудка, видит Бог, вы и так им небогаты. – Вы оправдывайте убийство, – проигнорировав оскорбление, стыдил его Игорь. – А вы – рабство, – в том же тоне отвечал ему Серёжа. – Сергей прав, – неожиданно высказался Фомин, с каким-то искренним удивлением вдруг поглядев на товарищей и невесту. – Ведь корень зла и впрямь рабство... Не будь рабства – ведь не было бы и самой мысли, что можно живого человека заточить в ящик. Игорь сжал переносицу и скривился будто бы от зубной боли. – Умоляю вас, – попросил он. – Только не начинайте снова эту песню, Геня. – Вы полагаете иначе? – усмехнулся Сергей. – А вы желаете увидеть восстание Спартака? – вопросом на вопрос отвечал ему Игорь. – А что, в сущности, известно нам о Спартаке? – неожиданно произнёс Сергей. Все собравшиеся заинтересованно обратили к нему взгляды. Серёжа пожал плечами. – Тит Ливий утверждает, что он принадлежал к племени фракийцев, но мы решительно ничего не знаем о Спартаке до того, как он устроил побег из гладиаторской школы в Капуе. С теми же гладиаторами он вырезал посланный следом отряд, а потом собрал всевозможное отребье рода человеческого в жизнеспособную армию, которая разбивала римских консулов. Он буквально берётся из ниоткуда. Есть все основания считать: это был человек, знающий стратегию и тактику, оратор, сумевший овладеть толпой. – В чём же разница между восстанием Спартака и пугачёвщиной? – робко спросила Вера, воодушевленная его рассказом. Серёжа улыбнулся чуть. –  Верный вопрос, – оценил он. – Спартак, на мой взгляд, человек подготовленный, хорошо обученный, цели его представляются мне более благородными в виду строгой дисциплины, которой пытался он сковать свою армию. Я думаю, что целью Спартака была воля, тогда как целью Пугачёва, очевидно, вольница. Однако, вопрос ваш верный от того, что результат один и тот же, кто бы не стал во главе восстания, какие бы цели его не сподвигли: жажда справедливости или жажда власти. Инструмент остаётся один: человеческая ярость, боль и ненависть; а эти чувства сродни пожару – пожар можно устроить, но управлять им уже невозможно. Игорь поглядел на него пристально. – Выходит, – заключил он, – наш святой долг – не допустить ни воли, ни вольницы. Серёжа скривился, выдохнул тяжело и с трудом удержался, чтоб не ругнуться в присутствии Веры. –  Есть одно простое правило для всех, – сказал он, – кто сеет ветер – пожнёт бурю. Всегда найдётся тот, кто высечет искру. Не вспыхнет пламя только в том случае, если нет дров для костра. Ежели не начнётся в грядущие годы реформирование власти и упразднение крепостного права – вспыхнет, в конце концов, такое кострище, которое выжжет из этой страны дворянство на поколения вперёд. – Вопрос ведь не в том, чтоб упразднить крепость, – подал голос вдохновленный Евгений. – Вопрос в том, как верно это сделать... – Как-как? – громко повторил за ним Игорь, махнув рукой в широком жесте. – Отдать им землю. Фомин несколько напрягся, вопросительно поглядев на Сергея – глядели на него, впрочем, все, будто он мог знать ответ. Серёжа пожал плечами. – Да, – как само собой разумеется, он подтвердил невероятное. – Необходим передел земли в пользу крестьян. Подумайте, они ведь поколениями пашут эту землю... Игорь весело закивал друзьям. – А мы с вами, господа, поколениями владеющие этой землей – дружно отправляемся на паперть... – Чем вы владеете? – вопрос прозвучал так вызывающе, что Игорь повернулся к Сергею для новой пикировки, но вдруг не смог проронить ни слова, столкнувшись с этими глазами, холодными и чистыми, как горние реки. – Чем можете вы владеть, если вы даже себе не владелец? – будто бы с каким-то небрежным состраданием спросил Серёжа, с тем поднялся и ушёл.

***

Ночью действительно случилась гроза. Из окна Игорь видел, как холодным светом обожгла она брюхо чёрной тучи, вырвалась из него золотой стрелой, разветвилась по небу, как корневище, и ударила где-то у озера. Следом раскатился гром, ливень ударил косой волной, но тут же ушел вглубь леса. Исполнить задуманного он теперь не мог – жениться на Вере больше не представлялось ему возможным. Он открыл в себе нечто постыдное, он оказался таким человеком, на брак с которым не хотел обрекать сестру лучшего друга. К тому же Вера сделалась невольной свидетельницей его откровения и теперь он был уверен, что даже по прошествии лет, всякий раз видя её, будет он вспоминать этого рыжего подлеца, а следовало немедленно о нём забыть, просто вычеркнуть. На мгновение Серёжа вселил в него мысль, что возможно... возможно этот порок познать, испробовать, разделить. Это было прекрасное мгновение, мгновение, в котором Игорь почти растворился, став таким же бесстыдником, касаясь его, удерживая, прижимая к себе, почти обличая в слова свои желания, желания, которые этот лис заставил его признать в полной мере. Желания, от которых теперь уже не скрыться. Игорь только теперь осознал, что непременно кто-то видел, как он схватил Серёжу или как обнял у купальни. Теперь это заботило Игоря, хоть и понимал он, что в этом мире, особенном, среди тех, с кем он рос, осуждать и срамить его не станут, но был и иной мир – мир общества, в котором имел он вес, мир дел, которые он вёл. Как скоро эти миры изгоняет его, поднимут на смех, и сделается он в глазах людей не достойным наследником своего отца, а развратником под стать падшей матери. Игорь вдруг впервые почувствовал в себе её начало, и стало оно ему так жгуче ненавистно, так омерзительно, что он решил немедленно уехать. Он мог быть с женщинами, пусть было это для него утомительно и долго, но молодое, здоровое тело, не получавшее того, чего истинно желает, соглашалось пока на то, что давали. Но Игорь знал, что способен на эту близость, а значит способен стать отцом и жизнь его ему подвластна. Значит, он немедленно женится, сделает хорошую партию с достойной дамой, а то, что произошло с ним этим маем, забудет, как сон, как кошмарный сон, как самый прекрасный сон... А этот пусть остаётся не у дел, не вольный и не крепостной, пусть пашет в бесплодном поле, пусть отдаётся другому... Другому. Сердце Игоря пропустило удар и так сжалось, так зашлось, что даже вдохнуть он не смог. Злые, больные мысли им овладели, словно снова он ребёнок, кричащий до хрипоты вослед уходящей матери. «Ну чем, чем я тебе не хорош? Чем не мил? Он и слаб, и неказист, и принадлежишь ведь ты даже не ему, ничего он тебе дать не сможет». Игорь вдруг понял, что если станет об этом думать, то мысли эти его скуют, что навсегда потеряет он дружбу Димы, с которым рос, которого любил, как брата. Что сочтёт его предателем, который не разглядел его, Игоря, затмение, жажду, его голод по этой крепостной дряни, и украл, украл так же бесчестно как последний кусок хлеба. И кончится дело, непременно, дуэлью и убийством. Игорь решил, что этого допустить не должен. Отдельно стоящий флигель, где угол занимала дворня, был Диминой мастерской. Там он зачастую оставался ночевать и после пережитого потрясения, должно быть, рисовал всю ночь. Игорь, набросив рубаху, сквозь полную темноту пошёл на зыбкий свет свечи в маленьких окнах. Дорожки были мокрыми после дождя, остро пахло цветением. Гром, прежде чем войти, постучал в оконце, предупреждая Диму о своём приходе, а потом уже сквозь тёмный коридор вошёл в мастерскую. Стены здесь были не покрашены, всюду стояли холсты и подрамники. Завершенные уже пейзажи, начатые портреты. Этюды и эскизы самой разной величины, множество подмалёвок, сделанных углём, эстампы и гравюры. Стояли вряд несколько гипсовых бюстов, модель лошадиной головы и мужского туловища. На мольберте был холст, на котором Дмитрий изображал немолодого тучного генерала в мундире с эполетами и «Георгием» в петлице. Невероятно объёмным и выразительным было его полное лицо, а особенно живым – мудрый и терпеливый взгляд, будто не портрет это вовсе, а живой человек глядит на тебя из рамы. Игорь испытал вдруг знакомую нежность и уверенность, что непременно сделает Дмитрий себе имя, но тут же увидел он среди нарисованных одно знакомое лицо, и так его это обожгло, что он готов был уже безо всякого разговора уехать, но Дима остановил его, поглядел как-то непонимающе, тревожно: – Игорь, – позвал он взволнованно. – Случилось что-то? – Я утром намереваюсь уехать, – ответил ему Гром. Дима тут же отложил палитру, вытер руки об уже запачканную рубаху и подступил к нему. – Я думал, ты станешь гостить до свадьбы, – произнёс он, но тут же исправился, зарделся собственной глупости: – Верно, свадьбы и не будет никакой, но всё же... Я думал, ты останешься. Здесь чудесное лето, Игорь. Да и я так за тобой соскучился, мы ещё и не говорили ни о чём, всё что-то случается и отвлекает... – Нет, – отрезал Игорь решительно. – Я непременно должен уехать, но прежде... Я хочу знать. Я просто должен знать... Он поднял голову, поглядел на Диму прямо. Дима был растерян и встревожен. – Я отвечу честно, – вдруг, словно спохватившись, пообещал он прежде, чем его об этом попросили. Игорь не знал, как ему быть. Грудь сдавило будто бы, но он решился, обязал себя к смелости, потому что иначе ему было совершенно невозможно: – Что связывает тебя с Сергеем? – спросил он хрипловато, почти как-то молитвенно, сглотнул, вернул голосу уверенность, объясняя: – Отчего ты так добр к нему, отчего столько вольности позволяешь? Игорь увидел, как во взгляде Димы что-то промелькнуло – искра узнавания, будто догадки его нашли оправдание, подтверждение. Игорь тут же испытал животный страх, потребность бежать, немедля обернуть этот разговор. – Он порочное, испорченное существо... – попытался объясниться он, но Дима вдруг накрыл его ладонь своей, останавливая, поглядел внимательно. – Он вовсе не порочен и не испорчен, – спокойно проговорил он, а когда Игорь собирался уже отдёрнуть свою руку, удержал, добавляя: – Как и ты. В Игоре что-то задребезжало. Стало мучительно стыдно перед Димой за те жуткие мысли, что привели его в эту мастерскую. – Я оттого к нему так добр, что знаю, сколько довелось ему пережить, – объяснял Дмитрий спокойно. – Оттого, что помню его ребенком и себя ребёнком с ним вместе, как и с тобой. Оттого, что выпало ему не то совсем, чего он достоин и... Я, наверное, хочу хоть сколько-нибудь облегчить его участь.  Дима улыбнулся, смутился. – Послушай, – попросил он, краснея. – Есть одна девица... Она мне по душе. По душе так сильно, что я и не знаю, как дальше без неё жить. Брак с Катериной был мне так мучителен, что и говорить о чём-либо было мне тягостно, дышать тягостно и писать... Я шёл на это ради Веры, понимал неизбежность, но теперь... Теперь и не знаю, решусь ли снова, потому как Бог меня словно отводит и обещает мне одну её, мою Лилию. – Дурак ты, Димка, – с сожалением выпалил Игорь, снова переполняясь нежностью к доброму другу. Дима заулыбался. – Уж не дурней тебя, – ответил. – Я покажу тебе её... – Не теперь, – с сожалением отказался Игорь. – Я утром уеду, как и решил. Должен уехать. – Нет, – уверял его Дима, качая головой. – Должен ты остаться. Непременно должен. Игорь поглядел на него прямо, а друг стал объяснять: – Серёжа дикий, людям он не верит и привыкать к ним боится, но ты ведь... Ты достойный человек, благородный – ты непременно сможешь его добиться... – Дима, – Игорь прерывал его громким возгласом и оглянулся – вдруг услышит кто, и, снова поглядев на него добавил. – Это неприемлемо... Нет, недопустимо в моём положении. Я должен этого бежать, а ты меня толкаешь навстречу. Я лишь хотел убедиться, что ты и он... Что нет между вами связи. Дима поглядел на него ласково и понимающе. – Я тебя не в силах удержать, – ответил он Игорю. – Но прошу остаться и не бежать себя. С этим разговором сделалось Игорю легче на сердце. Едва рассвело, он седлал коня и решился отправиться в уезд с тем, чтоб в гостинице проститься с товарищами и возвратиться в Петербург. Утро было ветренным после ночной непогоды. Собирался Игорь ехать напрямик, но сердце, переполненное тоской, неустанно молило взглянуть ещё раз на то озеро, где показалось ему, будто может оно быть радостно и свободно. Только лишь взглянуть издали, чтоб хотя бы на краю сна видеть снова эти места. Игорь выехал на тропу к озеру. По зеленоватой глади плыл рассвет, плакали над водою ивы и хрупкие берёзы, а на другом берегу вздымался высоко беспокойный лес. Серёжа, взъерошенный после купания, в своей этой холопьей рубахе с васильковым поясом, глядел на него ольховым королем: ветер раздувал пламя его волос, и глаза, глаза его были синими омутами в огранке обсидиановых ресниц и глядели так, что Игорь понял – пропал. – Подлец, – крикнул он Серёже, бессильно и зло бросив нагайку на землю, чтоб не отыграться на неповинном коне. – Знал, змей, что я здесь поеду... Серёжа вдруг зарделся, бросил волосы промокать рушником и, глянув яростно, поторопился уйти. Он, видно, хотел, что-то сказать, но удерживался. Игорь пустил лошадь вперёд, встав на его пути. Серёжа поглядел на него возмущенно и несколько удивленно. – Ждал? – спросил Игорь, глядя сверху вниз. – Говори же, ждал? Стоило ему одно это слово ответить, и Игоря ничто бы не остановило. Схватил бы он его, да уволок в лес, и ласкал бы, и томил, и брал, и так бы любил крепко, что никто б уже крепче не смог. Но глаза у Серёжи сделались вдруг напуганы, и ответа он не дал. – Ждал, – усмехнулся Игорь, развернув коня. – Да видно не меня... Так понял он, что уехать не сможет.