Упырь

Алексей убеждал себя, что не может покинуть этот страшный дом из-за распутицы. Снег шёл всю ночь, а наутро остался белыми пиками поверх топкой грязи. Захромал Капустинский конь и захворал Ванька, ходила за ним юркая горничная Саша Филиппенко, и так Ваня на неё глядел, что Алексей опасался, как бы ни пришлось ему из Волконского уезжать в одиночку. Потому как ежели Ваня захочет на девке этой жениться – отказать ему будет нельзя. Алексей и сам чувствовал, что должен, обязан оставить его здесь. В Волконском крепостных не было. Деревни версты окрест стояли вольными. У Волкова были леса, луг да очень небольшая барская усадебка, более похожая на гостевой флигель, который содержала в порядке семья Саши, чем и жила. Алексей понимал, что Волков давно бы пошёл по миру, когда б не его маслобойни. Только Олегу, кажется, это было всё равно. Три недели назад, находясь на смертном одре, Вениамин Самуилович Рубинштейн снова просил Алексея привести к нему бывшего воспитанника. Алексей знал, что из Керчи Олег вернулся в Петербург, но уже отбыл в компании Марии Андреевны Архиповой. Марию нашёл Капустин в Москве, не без труда добился от неё, что Волков после безуспешной поездки своей отправился зимовать в отцовское именье, и уже здесь, на пороге Волковской усадьбы, настигла Алексея весть о том, что Вениамин Самуилович скончался. А там снег, распутица, Ванька больной... И на похороны Алёша никак бы не успел, а, может, успел бы, но снег, распутица, Ванька... И вот уже три недели как Алексей стоял в этом доме, не в силах ни уйти отсюда, ни остаться. В первую ночь привиделся ему сон, будто в полночь хозяин именья обращается волком и уходит в свои леса - забывает людскую речь, не внемлет ей более, окунувшись в сырой запах палой листвы, он становится болью своих ран, он становится инстинктами, лапы его проваливаются в мох, ступают по ржавым иглам сосен, каждый шаг его боль, ожог, но он продолжает идти. Волк перебирается через топкий валежник, отсыревший, будто бы исчезающий, вязнущий в мягкой почве, а потом зверь берёт разбег, ведомый каким-то волчьим чутьем, никак недоступным человеком. Земля содрогается под его поступью, в прыжке своём он вдруг отрывается от неё, взлетает и летит над угольной каймой леса, над долами, над реками и холмами, врываясь в вечно-чернильное небо, где между Центавром и Скорпионом, находит то, что искал. Находит такого же звёздного волка, а, может, лиса... Но он находит, вместе они, как щенки, резвятся среди звёздной метели, нет для них ни оков, ни преград, есть только воля. Путь их оканчивается. Пробудившись от этого сна, Алёша заплакал. Заплакал, потому как не было более в мире этом человека, способного показать ему, где доброе, а где злое. Заплакал от того, что человек этот, добрый человек, совершил злое дело, разъединив две судьбы, разрушив две жизни, но более того... Он предал их, их всех, своих детей, предал каждое своё слово, которым возвышал, восхвалял их, возвеличивал над духовною нищетой. Он учил, что каждый из них добрый пастырь, а сам пожертвовал агнцем в угоду злому божеству старой России. Алёша плакал, потому что крылья тех славных убеждений, твёрдых мыслей, коими оперились они в лицее, держались на воске, и солнце правды сожгло их начисто, и перья разрозненных идей кружили теперь над их головами, но вновь собрать крылья из них отныне представлялось невозможным. Теперь все эти чудесные мальчики, такие же как их учитель, говорят одно, а сделать не решаются ничего и ходят по отчизне призраками благих намерений, которым не воплотиться. И всё же, уткнувшись лицом в подушку, Алёша ревел, потому что продолжал любить этого человека. А теперь этот человек умер и уже ничего не исправит. Следующие дни он не спал вовсе, а Волков тем временем пропадал в своих лесах, охотясь. Алексей то кидался собираться в дорогу, то вдруг останавливался, решаясь прежде на откровенный разговор с хозяином, но тут же избегал его, откладывал, точно боялся, что как только Волков вспомнит о его существовании, тут же выгонит. Эти его терзания разрешились через несколько дней, когда хозяин с охоты явился с выбитым плечом. Алексей спустился из гостиной, справиться, нужна ли помощь, и застал Волкова со слугой на кухне. Он сидел без рубахи, и Алексей отчего-то смутился, заметив на лопатке его украшение, более идущее к матросне, солдату или вору, но никак не бывшему лицеисту. У Олега оказалась татуировка – гравюра оскаленного волка, пронзённого пятью стрелами.  Бок зверя чуть цеплял шрам, кажется, от ножа, а ухо разорвал удар штыка. Шрамов у Волкова вообще оказалось немало. - И что же? – допытывался у барина Шура, туго бинтуя его плечо. - Да поглядел берлогу, мой спит себе, - отвечал Олег. – А этот, если тощий, значит больной... Зверья-то в лесах полно, как он мог жир не нагулять? - Неужто шатуна повстречали и такою незначительной раной отделались? –восхитился Алексей, неловко вмешиваясь в разговор. Шура хохотнул. - Так то не шатун, - ответил он вместо барина. – Это Олег Давидыч так кабана с волчьей ямы тащил, что сам в неё сверзился. А шатуна попадья наша заприметила, когда он попа драл. Вот Олег Давидыч ходит по лесу теперь, ищет его. Да только наш медведь, Волконский, он уже закрома отъел и в берлоге третий сон видит. А этот чужой, Бог его, откуда взялся. - Может, из соседей кто держал на потеху, а теперь выпустил? – предположил Алексей, присев напротив Волкова. – И что же, прям в деревню зашёл? - Да в деревне его б, поди, мужики рогатинами да вилами закололи, - снова вместо Олега отвечал Шура, заканчивая перевязку. – На дорогу лесную вышел. - Спасибо, - чуть поморщился Волков, натягивая рубаху. Шура поторопился уйти, оставив господ наедине. Олег глядел на Алексея внимательно, должно быть, сомневаясь, что тот решится на разговор. За окнами снова повалил комьями снег, чтоб до утра заткать неприглядность осенней распутицы, вселяя им обманчивое чувство, будто мир чист и лежит в хрустале, ничем не повторяя их грязи. - Вы помните, - начал Алексей мягко, - что комната моя была справа от вашей... Слева Серёжина, а справа моя. - Помню, - просто ответил Олег. - И я не мог не слышать, как вы уходите, - сглотнул Алёша Капустин, делаясь пунцовым до кончиков ушей. – Поначалу мне было по-детски завидно. Я думал, что есть промеж вами некое тайное братство, я завидовал вашей смелости и дерзости, но молчал, потому как понимал, чем чреваты ваши ночные отлучки. Молчал, потому что мне нравилось быть причастным к святой тайне, ведь я представлял себе некий рыцарский орден, куда меня однажды пригласят. Он смутился ещё больше, облизнул губы, не глядя на собеседника. - Где-то через год... Прочитав миф об Гиацинте, я вдруг понял, что... Понял, что всё не так, - Алексей собрался с силами и поглядел на Волкова. – Мне было стыдно, вы стали казаться мне недостойными людьми, аморальными, и я понимал, что должен донести на вас... Потому как теперь ваши ночные визиты стали казаться мне преступлением, но при этом мысль о том, какое несчастье я причиню вам, вызывала во мне ужас. Я до тех пор терзался, пока однажды, на одной из лекций по философии, не понял, что свобода моего отрицания должна кончиться там, где начинается свобода вашего принятия. - Мне поблагодарить за это Вениамина Самуиловича? – будто с усмешкой спросил Волков. - Да, - совершенно серьёзно ответил ему Алексей. – Я здесь не для того, чтоб просить за него прощенья, Олег. Не для того, чтоб убеждать вас простить его. Я хочу исправить то, что он совершил по малодушию своему. Потому как я знаю, что ежели благая цель требует слезы ребёнка – это не благая цель. Позвольте мне помочь вам. - Как? – просто спросил Волков. – Как вы вернёте нам украденные годы? - Никак, - чистосердечно признал Алексей. – Однако, я хочу прекратить ваши страдания. Друг мой выпускает журнал «Вместе». Я предложу ему обнародовать историю Сергея Разумовского. Я искренне считаю, что она должна быть рассказана. - Да, - без колебаний ответил Олег. – Вероятно, это даст мне возможность расширить поиск. Алексей кивнул. Он сомневался, что найти Сергея Разумовского теперь представлялось возможным и полагал его погибшим. Он рассчитывал только на то, что, узнав это наверняка, Олег сможет двигаться дальше, посмотрит на вещи шире и, возможно, присоединится к их обществу. - Но согласится ли ваш друг? – спросил Олег неожиданно. – Ведь, если я верно слышал, «Вместе» принадлежит Грому. - Вы выписываете? – оживился Алексей. - Нет, - сухо отрезал тот. – Маша выписывает. Алексей вздохнул печально. - Игорь очень смелый и достойный человек, я уверен, что факт участия отца его в этом деле никак его не остановит, - горячо заверил Капустин. – Вы знаете, в первом выпуске напечатал он перевод Шекспировской трагедии «Цезарь». - Мне это ни о чём не говорит, - Олег ясно дал понять, что не позволит втянуть себя в салонный трёп. - Мы с вами, всё же, два года проучились вместе, - настаивал Алексей. – Не убеждайте меня, что не знаете, кто такой Цезарь и какова его судьба. - А вы не продавайте мне за смелость пересказ истории, которая стара как мир, - твёрдо отозвался Олег. – Ваш Гром призывает патрициев низвергнуть любимого всеми Цезаря? Вы полагаете это дерзкой мыслью? - А вы полагаете, что выступать против государя, которого обожает вся Россия, недостаточно дерзко? – возмутился Алексей.  - Я не верю, что вы на это отважитесь, - признался Олег. Алексей вздохнул. - Вы знаете, - признался он, – способных к этому и впрямь немного, потому, если желаете обнажить цареубийственный кинжал... - Алексей, - перебил Олег, устало глядя на него. Капустин вздохнул шумно. - Я понимаю, что для вас самое важное найти Сергея, - произнёс он. – Но вы ведь сын отечества, вы француза били... Неужто не понимаете вы, что мы с вами, здесь и сейчас, вершим историю? Что она не простит нас, ежели мы... - Почему Цезарь должен умереть? – снова прервал его Олег, глядя прямо и просто. – Ответьте, как на духу, почему Цезарь должен умереть? Алексей округлил глаза. - Как, почему? – он растерялся. – Держава гибнет от его бездействия, блуждает во мраке невежества только потому, что один желает властвовать над всеми... - Всё верно, - легко согласился Олег. – А вы, значит, хотите остаться в истории, как тот, что вывел державу к свету и низверг Цезаря? А кем тогда станете вы сами, Алексей? Капустин оскорбился, вскочил. - Вы обвиняете меня в том, что я хочу присвоить себе все лавры? – предположил он уязвленно. – Полагаете, я жажду славы? Или, чего хуже, занять Его место... Нет! В союзе нашем единомышленников все равны, мы... - Вы тем равны, что каждый из вас Цезарь, - перебил его Олег. Он поднялся, почти безразлично глядя на собеседника. - Цезарь – это плата за империю, такая же как рабство, - объяснил он. – Не воцарится никакая ваша мифическая республика, пока вы не будете способны отдать землю и привилегии. Убейте сначала Цезаря в себе, а потом уже идите к тому, что главенствует над всеми. - Кому отдать? – злился и не понимал Алексей. – Кому отдать? Мужику, который глуп, как скот? Вам кажется всё так просто, а сколько нужно предпринять, чтоб не разорить мелкого помещика? Сколькому людей этих научить... - Вы сами прежде того научитесь, - снова отвечал ему Олег. – Я не верю, что вы тут же отмените крепостное право, как дорвётесь до власти, а ежели не сделать этого немедленно – мы в этом рабстве погрязнем на века. - Ну так придите к нам и внести свой вклад, чтоб не случилось этого, - продолжал Алексей. Олег ответил ему то же, что и в Петербурге: - Я прежде дал иную присягу.