Упырь

Всё менялось, так или иначе. Игорю не доставляло удовольствия занимать флигель в доме Дубиных, но он смирился с этим постоем. Из Франции прислал гневное письмо дядюшка Дмитрия - весть о том, что племянник водит по театрам вольных хлебопашцев дошла и до него. Николай Ерёменко обещал оставить дела свои в Париже и в скором времени вернуться на родину. Причиной тому, на деле, был ни сколько излишний либерализм Дмитрия, сколько неудачный брак его сестры, которая теперь вместе с мужем находилась на содержании Ерёменко и занимала старую залу, некогда отведенную Игорю. Дмитрий едва ли мог чем-то помогать сестре, пусть и получал уже солидные гонорары за свои художества, но совершенно не умел ими распоряжаться. Фомин же, проиграв поместье так же легко, как и выиграл, утопал теперь в долгах и позоре, обвиняя во всех бедах супругу-бесприданницу. Дмитрий предлагал Вере Евгения выгнать, но та отказывалась разъезжаться с мужем. Сам же Дмитрий жил как с женою с Лилей, которая вскоре по возвращению из Москвы схоронила мать и теперь уже более не отлучалась из барского дома. Веру она любила и ладила с ней, но с Евгением ежедневно происходили у них ссоры, и происходили прямо у Игоря над головой. - Я тебя умоляю, - взмолился он однажды. – Давай уедем хотя бы в моё Московское именье. Серёжа только разводил руками. - Я человек казённый, - весело отвечал он. Самый громкий скандал пришёлся на прошлую ночь – Дмитрий был вызван в Петербург, к директору Особой канцелярии, и Вере в одиночку не удалось потушить ссору, вспыхнувшую между мужем и Лилей. Игорь проснулся за полночь от громкой брани. Поглядел на Серёжу, который сосредоточенно переводил с латыни речь скифских послов Александру Македонскому. В очередной раз вскрикнула Вера, Серёжа вздрогнул, сломав перо, бросил его и с силой ударил обеими руками по столу. Ненадолго сделалось тихо. Игорь поднялся, обняв его за пояс и мягко целуя сгиб шеи. - Украсть тебя у барина? – заманчиво предложил он. Серёжа перепачканными чернилами пальцами тронул переносицу, оставив на ней чёрные кляксы. - Ладно, - сдался он. – Ладно. Дождёмся Дмитрия из Петербурга и едем в Москву. Этот табор совершенно невыносим... - А покамест спать, - Игорь ловко подхватил его на руки. Несмотря на эти ласки, на общую постель, Игорь почти всем телом чувствовал, что Серёжа ещё не готов к близости с ним. Он любовался им, он целовал его и нежил, но всякий раз чувствовал, как напряжен Серёжа, как тревожен. Игорь был осторожен и терпелив, предвкушая, что однажды они оба станут от страсти пьяней и привольней, чем от вина и тогда всё свершится. Как бы ни было стеснительно ему жить у Дубиных, это был его край млека и мёда. Ожидание было тягучим, как патока, но оно подходило к концу. Он ждал Николая Ерёменко более, чем любой из его племянников. Он собирался Серёжу немедленно выкупить, и это даже не подлежало обсуждению, а затем ждала их уже совсем другая жизнь. Гром полагал, что несколько месяцев этой самой жизни в достатке и безопасности охладят Серёжу к революции, что личное благополучие утешит его, утихомирит, борьба за выживание сделается ему более не нужна. К тому же, видя его деятельный нрав, Игорь готов был всю свою землю с людьми отдать ему в распоряжение, как царство, где сможет он творить всё, что посчитает нужным – учить, лечить, распускать. Оставался лишь вопрос с женитьбой, но Игорь сейчас был так околдован Серёжей, что мысль эта давалась ему тяжело. Проснувшись, он крепче хотел сжать его в объятьях, как привык уже делать, но понял вдруг, что один в постели. Гром нахмурился, сел напряженно, поморщился от режущи-яркого света – за окнами валили комья снега. Серёжа вошёл тихо, растрепанный, в одной его рубахе поверх светлых панталон. Он передал Игорю кружку, и тот удивился, обнаружив в ней горячий шоколад. Запахло детством. Каких-то точных воспоминаний у него не возникло, возникло лишь чувство, давно забытое – тепла, покоя и любви. Он вспомнил, как сорвал голос, крича матери вслед и слёг без сил, и вспомнил, как вечером отец пришёл к нему с кружкой горячего шоколада и рассказывал, что теперь они станут жить, как отважные корсары, как странствующие рыцари, что он непременно будет брать сына с собою в миссии и показывать мир. Игорь вспомнил, что улыбался его рассказам. Плакал, но улыбался. Он был не один в своём горе. Он брошен и предан был не один. Видно, как-то это отразилось на его лице, потому как Серёжа обнял его со спины, опустил голову ему на плечо. И Гром, впервые с тех пор, почувствовал себя целым. Словно вот он разбитый витраж, а Серёжа сейчас, прижавшись к нему, встроился уцелевшим осколком. Игорь сделал несколько глотков, отставил кружку, потянув Серёжу к себе и усаживая на колени. Он обнял его, запустив руки под рубашку, оглаживая бока, чувствуя под ладонями горячую кожу, опустил голову ему на грудь, вдыхая этот пряный запах луга, который даже с наступлением зимы никуда не девался. Игорь поцеловал мягко крестообразный шрам, который оставил Отто Шрайбер. Серёжа ласково коснулся его тёмных волос, жаркими губами поцеловал лоб. - Ты собрался? – спросил Игорь. Серёжа колебался. Гром поймал его ладонь, поднося к губам. - Долго мы в Москве не пробудем, - пообещал Игорь. – Вероятно, до конца недели, пока не приедет Ерёменко. - А потом? -  спросил Серёжа. - А потом я хотел бы показать тебе родное именье в Белых холмах, - отозвался Гром, сплетая их пальцы. - Где это? – просто спросил Серёжа. - Западнее Смоленска. Серёжа неожиданно поднялся, отошёл к окну, сложив руки на груди. - И кто твои ближайшие соседи? – спросил он, кажется, чуть тревожно. Игорь откинулся на постель, закладывая руки за голову.  - Ближайших соседей нет у меня, - похвастался он. – Верст так на сто мои деревни... А ближе к Смоленску, там жила какая-то вдовая итальянка. Кажется, мне писали, что она умерла. Серёжа опустил плечи и долго стоял так, не оборачиваясь к Игорю. - Может, лучше отложить до весны? – предложил он, выдохнув и вернувшись к Грому. – Страшно скучно будет зимой в такой глуши... Игорь поглядел на него весело, ласково заправил прядь за ухо. - Я знаю, что тебе не терпится покорить Петербургское общество и всем открыть своё имя, - сказал он. – Я предвижу, что водоворот этот захватит тебя и больше не будет нам ни минуты покоя. Серёжа сел на постель, глядя перед собой задумчиво. - В следующие две недели я планирую напечатать «Речь скифского посла», - сообщил он. – И статью Пчёлкиной о «Необходимости иметь историю Отечественной войны». Игорь напрягся. В ответ на Юлину статью он отправил Серёжину рецензию за подписью Птицы, а сам более в переписку с девицей не вступал. Вопрос свадьбы висел над ним, как Дамоклов меч, но сейчас он опасался говорить об этом с Серёжей, ещё больше боялся он, что Серёжа заподозрит в нём эту мысль и их хрупкому благополучию придёт конец. - Следующая моя статья будет «о положении крестьян», - продолжал Серёжа задумчиво. – Наряду с ней должна быть «о конституции». Мне кажется, я видел у Кости Филатова неплохие наброски, пусть разовьёт эту тему в полноценную статью. Это будет как раз тот выпуск, который я издам под своим именем. Игорь поднялся, заходил по комнате. - Сделай хотя бы ещё один нейтральный выпуск, - попросил он. – Это слишком скоро. Присылал статью брат Алёшин, «О величии и благоденствии народа». Ты её читал? - Читал, - отозвался Серёжа несколько напряжённо. - Вот, - кивнул ему Игорь. – Я предлагаю тебе её и «письма офицера» Гашпарова. Хорошая тактика – всколыхнем память о подвигах народа в войну с Наполеоном, а следом уже пустим выпуск о положении и конституции. - Я соглашусь с этим, - кивнул Серёжа, глядя на Игоря так, что тот явно заподозрил некое «но» в его согласии. Он прищурился, подозрительно глядя на Серёжу. - Если мы едем в деревню, - Серёжа пожал плечами, - то я предлагаю тебе перед выпуском о конституции освободить крепостных. Игорь замер, решив поначалу, что это шутка, но Серёжа глядел на него прямо и просто. - Ты, верно, не совсем понимаешь, - неторопливо начал объясняться Игорь. – У меня их тысячи... - Я не прошу тебя немедленно освобождать тысячи, - перебил его Серёжа. – Начни с сотен. Ты сам сказал, что на сотни вёрст у Смоленска твои родовые имения – освободи их. Потому что не годится вести либеральный журнал, будучи рабовладельцем. - Это твой журнал, - нехотя признал Игорь, опускаясь рядом с Серёжей. – Мои люди... Видишь ли, Серёжа, они довольны житьем своим. Мужики давно на оброке, священник детей обучает грамоте и даже фельдшера есть. Помимо того, у меня идёт открытая добыча угля – кто работать будет, если я мужиков распущу? Он обернулся к Серёже, поглядел в глаза его и стало ему всё равно вдруг и на мужиков, и на земли, и на угли. - Ладно, распущу, - хмуро отозвался он, решив, что пару сотен душ сможет перевести в вольные хлебопашцы. Серёжа глядел на него ясно и искренне. - Неужели сам ты не понимаешь необходимости этого? – спросил он совсем по-детски. – Я хочу понять тебя и не могу... Ты ведь сознаешь необходимость перемен, но вместе с тем сам противишься им. Игорь вздохнул шумно, взял Серёжу за обе руки, глядя в чистые глаза его. - Понимаешь, свет мой, - сказал он. – Свобода – очень громкое слово. Она необходима для тебя и для меня, как высшая потребность, а потребность мужика – чтоб хлеб был до нови. Он кормит нас и поит, потому наша святая обязанность, чтоб быт его был благополучен, когда будет он сыт, здоров и узнает что-то окромя бороны и плуга – тогда, вероятно, настанет время дать ему право владения своей жизнью. Погляди, даже Капустин говорит, что при необходимости немедля отменить крепостное право, рвать связь между мужиком и барином сейчас же нельзя, полная гражданская свобода возможна не ранее чем через десять лет революционной диктатуры. Серёжа закатил глаза, готовый резко высказаться на эту тему, но Игорь взял его ладонь и прижал к своим губам, целуя. - Не сейчас, - попросил он мягко. – Серёжа, милый, пойми – я приветствую твои порывы, но чувствую, что дай тебе волю – ты бы уже наговорил себе на ссылку в Сибирь, а учитывая твоё положение – сразу на казнь. Я не хочу, чтоб все твои прекрасные, чудесные начинания пошли прахом. Ты невероятно мощный поток, ты исток силы, а я – твоё русло. Я стану направлять тебя, беречь, и вместе мы сможем достичь всего, о чём ты мечтаешь. Когда Игорь говорил так, Серёже верилось, что это и впрямь возможно, осуществимо, досягаемо. А ещё верилось ему, что такого человека сможет он полюбить со временем.  Во флигель постучались. Игорь ответил, и Дмитрий осторожно и тихо заглянул вовнутрь, потом притворил дверь, будто боялся быть обнаруженным. - Как прошло? – встревоженно спросил его Серёжа, подскакивая с постели. Дмитрий только поморщился, проваливаясь в кресло. - Если коротко, - отозвался он, устало прикрыв глаза. – Велено мне сидеть в своей Дубне безвылазно, а ежели изволю казать свой нос в Москву или, упаси Господи, в столицу – будет мне высылка в Соловецкий монастырь. - За что? – ошарашенно спросил Серёжа, обернувшись к Игорю. – По какому праву? И почему тебя? Ведь ты ни одной статьи не написал... - Я значусь формальным руководителем журнала, - напомнил Дмитрий, поглядев на Грома: – Думаю, на самом деле – это первое предупреждение, вынесенное тебе.  - Я сниму тебя с должности редактора, - пообещал Игорь, чувствуя себя виноватым перед другом. – И постараюсь облегчить твои трудности... - Да разве это трудности? - отмахнулся Дмитрий, возможно, излишне просто. – Я уже порядком устал писать портреты светских барышень... Займусь настоящим искусством. Много ли в деревне надо. - И всё же я выкуплю портрет, который ты написал летом, - напомнил Игорь. Дмитрия поморщился. - Игорь, - он обижено стрельнул глазами. – Я обещал тебе его подарить. - Это мы тебя втянули в это дело, - настаивал Игорь, переглянувшись с Серёжей. – Из-за нашей ссоры я вынужден был тебе передать права управления журналом, а теперь ты в немилости. Если ты не желаешь брать компенсацию, так хоть позволь уважить твой талант и заплатить тебе за Серёжин портрет. Дмитрий вынужден был согласиться.

***

В Москву Игорь отправился один, едва поговорив с Дмитрием. Серёжа не совсем понимал этой его поспешности, потому как Гром вернулся за ним тем же вечером. Дорога показалась Серёже утомительной, когда въехали они в парк, он уже дремал, стояла глубокая ночь, и он не смог рассмотреть усадьбу. В глаза только бросился круглый купол, и Серёже показалось, что именье это одна из бесконечных копий известной итальянской виллы ротонды с круглым залом в центре и расположенными крестом комнатами. Он вгляделся в высокий портик, освещенный тусклым лунным светом, но вдруг на глаза ему набросили атласную ленту. - Игорь! – то ли удивился, то ли возмутился он, беспомощно покрутив головой из стороны в сторону. Гром мягко взял его под руку и повёл вверх по лестнице. Серёжа различал эхо собственных шагов, почувствовал, как стало теплее, и ещё померещился ему какой-то навязчивый сладкий запах, от которого закружилась голова - Игорь снял с его плеч тулуп, а потом, наконец, стянул ленту. Серёжа застыл, завороженный. Он находился в том самом круглом зале, который весь был украшен живыми цветами. Багровые георгины и мягкие белые пионы стояли в массивных вазах, осыпающиеся гортензии обвивали люстру в россыпи хрусталя, маленькие розы украшали мраморные колонны и три высоких зеркала в золотых рамах, запиравших дверные проёмы. Пол выстлали белые лепестки лилий, а тяжелые белые бутоны заткали ложе. Серёже, отчего-то, вспомнились вдруг рубиновые серьги, которые Хольт передал для Ники. И он сделался холоден, почти окаменел. Лилейный дурман пропитал его, как покойника. - Ты не впечатлен? – Игорь обнял его ласково, склонившись к самому уху. – Мне казалось, ты любишь цветы? Серёжа попытался исправиться, чуть склонил голову, заставив себя улыбнуться. Он любил цветы, но цветы свободные, делающие краше целые горизонты, а не запертые в круг, срезанные так бездушно. - Ты все московские оранжереи разорил? – Серёжа заставил себя усмехнуться. - Да, - чистосердечно признался Гром, коротко прижавшись губами к его виску, а потом добавил: - Я приготовил для тебя подарок, но... Хочу, чтоб ты принял его обнаженным. Рука его скользнула по дымчатому сюртуку, расстегивая его и сминая белую рубаху под ним. Губы его едва касались лица Серёжи, а тот вдруг певуче рассмеялся, как-то ускользающе и далеко, словно бы Игорь и не держал его в своих руках. - Сдаётся мне, я догадываюсь, что это за подарок, - укорил Серёжа, прикусив губу Игоря, когда тот стал его целовать. Он, отстранившись, поглядел на Грома озорно, но довольно серьёзно и беспомощно сказал: - Ты подлец. Лишаешь меня выбора. - О, радость моя, - Игорь заулыбался, коснувшись невесомо огненной пряди: – Обещаю не посягать на твою непорочность... Сюртук, меж тем, упал на пол, а следом и рубаха. Игорь трепетно целовал его, всем телом прижимая к себе, мягко очертив губами плавный изгиб шеи. Серёжу словно бы знобило, он прикрыл глаза, и желание вдруг переполнило его тело, желание жизни – ему захотелось познать этого мужчину, его ласку и силу, почувствовать, что за огонь течёт в его жилах. Он стал медленно раздевать Игоря, а когда тот сделался одурманен, пьян, сам пошёл к нему в руки – Серёжа снова рассмеялся этим своим тающим, колдовским смехом и отстранился, прислонившись к постели. - Надеюсь, ты не собираешься преподнести мне в качестве подарка свой срамной уд? – хищно улыбнулся он. Игорь не сдержал смешка, но смутился – ловким, почти хищным движением он поймал Серёжу, развернув к себе спиной, так резко и неожиданно, что тот ахнул.  Ладонь Грома скользнула вверх по его груди, Серёжа вскинул голову, и Игорь почувствовал, как трепещет в его руках дикое сердце, склонился над обнаженным плечом и неожиданно нежно, невесомо почти поцеловал. - Доверься мне, - мягко велел он, ласково развернув Серёжу к себе и усаживая на край постели. Он опустился перед ним на колено, стянув сапоги. Когда пальцы его ловко развязали узелки на коленях, Серёжа несмело коснулся его ладони, будто просил остановиться, но Игорь неожиданно толкнул его на постель и склонился, целуя пылко и спуская с бёдер лёгкие суконные штаны. Он чувствовал, как Серёжа замирает, как смущается – и это было его реваншем после долгих терзаний. Он заставил себя оборваться, огладил колени и белые чулки, стягивая их. Теперь Серёжа был обнажен, но не так бессовестно обнажен, как был, позируя Дмитрию или заходя в воду. Он весь горел, цвел, как пурпурный мак. Игорь очертил вдумчивым касаньем его распахнутые губы, ему представилось на мгновенье, что вот-вот он погрузит пальцы в не распустившийся алый бутон, разомкнёт лепестки и почувствует на кончиках нектар, но оказался внезапно отрезвляюще ужален. Серёжа прикусил его, сверкая своими дикими глазами, цвета грозового неба. Игорь тогда снова смял его губы поцелуем и отстранился, велев тому закрыть глаза. Серёжа только усмехнулся, но послушался. Вскоре на плечах своих он ощутил странную тяжесть и холод, удивленный обернулся к зеркалу. Синие камни, словно вплетенные в золотой невод, в несколько рядов лежали на плечах и на груди, а шею обрамляло колье с самым крупным камнем, прозрачным и дымным, с проблеском мягкого голубого сияния. - Это синий бриллиант, - сказал Игорь, любуясь Серёжей. – Один из самых редких драгоценных камней - такой же, как ты. Мне прислали его из посольства, как извиненье за смерть отца. Теперь он твой. - Нет, - испугался Серёжа, потянувшись к шее, пытаясь снять с себя украшенье. Игорь неожиданно перехватил его запястья и прижал к своей груди. - Нет, радость моя, - отвечал он решительно, всё ещё не сводя с Серёжи глаз. – Он твой по праву. Прости за боль разлуки, что довелось тебе пережить, за свою загубленную жизнь, за несбывшиеся мечты, за каждый твой шрам... - Игорь, - Серёжа позвал его мягко, но опустил глаза. – Просто будь мне верным соратником – это будет лучшим покаяньем, чем камни и золото. Игорь улыбнулся, поднося к своим губам его ладони и целуя их. - Но от камней и золота всё же не отказывайся, - попросил он весело. – Ведь они так тебе к лицу... Игорь обнял его, прижимая к себе, целуя снова. Пальцы его скользнули по вертикальной линии торса, ниже и сжали разгоряченную плоть. Серёжа мягко обнял его за спину, устроив ладони на лопатках, лбом прижался к его груди и неожиданно мягко коснулся губами ключицы. Игорь подхватил его под колени, отрывая от земли, чтоб опустить на постель, среди лилий. Снова склонился над ним, сжимая запястья над головой. - Я, едва увидев тебя, - признался он горячо, - понял, что ты – моё. Нечто, созданное для меня, обещанное мне... То, что мне одному суждено. Серёжа закрыл глаза. Выдохнул тревожно и неожиданно поглядел на Игоря прямо, и глаза его были уже не грозовое небо, а чистота голубых ледников. - Только не причини мне боли, - попросил он, но тут же вдруг улыбнулся, закусив губу. – Нет, не сейчас... Не причини мне той боли, после которой я уже никогда не смогу разделить твоей любви. - Никогда, - пообещал Игорь, сплетая их пальцы. Серёжа неожиданно охнул, чуть выгнулся и приподнялся. Игорь сначала хотел его удержать, но потом чуть подался в сторону. - Укололся, - тихо шепнул Серёжа, и Гром заметил под лопаткой у него крошечный шип, а на постели - смятую розу. - Паршивцы, - ругнулся он, отбросив цветок в сторону и снова уложил Серёжу на спину, запуская пальцы в мягкие как лисий мех волосы, мелко покрывая поцелуями лицо, потом шею и грудь, спускаясь медленно, томительно к упругому животу и ниже. Он подхватил Серёжу под колени, разводя их и приподнимая. Тот едва сдержал стон, откинув растрепанную голову, зажмурился. Игорь провёл языком по розовому стволу и погрузил в рот красную головку, наслаждаясь тем, как Серёжа вздрагивает, как задыхается от возбуждения и восторга. Он был отзывчивый, чуткий к каждому движению, стоило чуть сжать его член губами, и Серёжа вскрикивал. Игорь видел, как он запускает пальцы в огненные волосы, сжимая их, как мечется по постели, когда Игорь вбирал его всё глубже, в самое горло, лаская сильные бёдра. Гром выпускал его член изо рта, облизал сверкающие губы, наслаждаясь Серёжиным вкусом - сжал его возбужденное естество в своей ладони, наслаждаясь стонами, наслаждаясь тем, как Серёжа поджимает пальцы ног, как пытается оттолкнуть его и вместе с тем уже не может оторваться от его ласк.  Игорь отпустил его, лёг сверху и почувствовал между ними холод камней. Ему показалось вдруг, что даже золото недостаточно совершенно, недостойно касаться его любовника. Он грубо, как ярмарочные бусы, сорвал с него колье, повредив застежку, навалился сверху, закидывая разведенные ноги себе на пояс. Серёжа, растрепанный, разгоряченный, принялся выворачиваться из его объятий, но Игорь удержал его, уложив на бок, обнял поперёк плеч, поцеловал шею и стал вторгаться. Раздался вскрик – жалобный, напуганный. Игорь знал, что, непременно, будет так, но хотел выжать именно эту ноту, услышать этот беспомощный, покоренный крик - как просьбу о милости. - Прости... – Гром оставил попытки, почувствовав, как сильно Серёжа сжался, как он узок. Игорь прижался к нему, целуя, чуть касаясь пальцами подбородка, чтоб скользнуть внутрь, поймать кончик языка. Он сжал розовые бусины сосков, потом оторвался от Серёжи, провёл по ребрам и, оставив его лежать на боку, чуть отвёл в сторону его ногу и долгим упоительным движением скользнул языком в ложбинку между ягодиц. Серёжа снова задохнулся, дёрнулся, но Игорь удержал его, пальцами чуть растягивая его дырочку, жадно, бессовестно и бесстыдно погружая внутрь кончик языка, смягчая и орошая. Серёжа закрыл лицо, спрятав в сгибе локтя. - А был такой бесстыдник, - шепнул Игорь, склонившись к его уху и отводя запястье в сторону, чтоб видеть лицо. – Сделай для меня кое-что... Он чуть свесился с кровати, достав из-под неё маленький пузырёк - когда открыл его, к приторному цветочному запаху примешался густой розовый аромат. Между Серёжиных ног полилось холодное масло. Игорь улыбнулся, облизывая его указательный и средний пальцы, а потом опустил Серёжину ладонь ему между ног, сам же стал гладить и сжимать его возбужденный член. Серёжа прикусил нижнюю губу, чуть выгибаясь и проникая в себя, прислушиваясь к собственным ощущениям, он прикрыл глаза, и Игорь тут же, будто испуганно, схватил его лицо. - Нет! – выпалил он яростно. – Нет! Смотри на меня, слышишь... Серёжа вздохнул шумно, лаская себя, растягивая. Игорь видел, как скрываются меж белых ягодиц его длинные пальцы, слышал стоны, умопомрачительный, пьяный, знойные. - Ты ведь впервые это делаешь? - строго спросил он, пусть и помнил ещё напуганный Серёжин крик, когда попытался взять его на сухую. Он не ответил. Только щеки сделались пунцовыми. Серёжа распахнул губы, выгнулся, срываясь на вскрик, и Игорь понял, что вот сейчас, теперь... Он просто уложил его на живот, схватил за плечи и вошёл. Серёжа прогнулся, вскрикнул. Гром выдохнул шумно, чувствуя, наконец, как его стискивает эта девственная теснота. Он начал двигаться быстро, брал его, брал, удерживая, сжимая жёстко и всё-таки, с каждым толчком, каждым пьяным стоном – он чувствовал себя всё ненасытней. Рыжий мальчишка, лежавший средь красных маков, так и не хотел ему отдаться, покориться. Он кинул близость свою, как милостыню, как кость, но что-то внутри, что-то горевшее глубоко внутри солнечного сплетения – оно по-прежнему не принадлежало Игорю. Серёжа задыхался и вскрикивал: - Больно... Больно! Игорь намотал на кулак пылающие вожжи, дёрнул, заставил эту ретивую кобылу встать на дыбы, и до крови впился в шею.   - Хватит! – закричал Серёжа, всерьёз пытаясь вырваться и оттолкнуть его от себя. Игорь выскользнул из него, и в это мгновенье такая волна беспомощной ненависти поднялась в его груди, будто сейчас не с ним Серёжа предавался страсти, а с кем-то другим. Он был развратен, порочен, грязен... Игорь развернул его, стиснул подбородок, вжал в постель, сжимая и глядя в испуганное лицо. Он до сих пор не знал, не ведал, кем был его призрак. Тот, кому он отдавался на ложе из лилий. Кого он ласкал самозабвенно, задыхаясь от страсти? Кого он любил, искренне, добровольно, чисто? Впервые. С кем был покорен и смирен? Кем он был? Кого он предпочёл ему? - Игорь... – Серёжа позвал его неожиданно мягко, рука его легка на напряженную шею, огладила. И Гром отпустил его, разжал руку, уже легшую на горло. По счастью, он так и не начал его душить. Внутри его груди качалось море, после безумствующего шторма обращённое в штиль. Он вдруг почувствовал, что Серёжа не любит его, не любит по одной простой причине – потому что Игорь этой любви не достоин. Ничьей любви. Он сел, ссутулившись, отвернулся. Серёжа какое-то время не приближался к нему, только смотрел. - Ты хотел меня задушить, - сказал он наконец. – Я это видел. Игорь зажмурился, взялся за гудящую голову. Серёжа неожиданно тронул его руку, заглянул в лицо несмело. - Игорь, я... Я не могу позволить тебе так со мной обходиться, но... Я... Если это возможно – я хочу помочь... Просто расскажи мне, что произошло с тобой сейчас? А произошло то, что в тысячный раз, отворачиваясь от него, оставляя его, сейчас – она обернулась. Игорь, переполненный отвращением к себе, собственной слабости, немощности, просто обрушился на Серёжу, стиснул его в руках и завыл, как брошенная дворняга. - Не уходи, - повторял он. – Только не уходи.