Упырь

Последний раз так в груди у него давило в Воробьёвском именье. Серёжа открыл глаза. Игорь, почти навалившись всем телом, спал у него за спиной, прижимая Серёжу к себе. Кругом стояли увядающие цветы, лилии благоухали смертью. Зеркала выстраивались коридором, и Серёжа вздрогнул, увидев в отраженье мальчика, замершего от ужаса. Раньше этот мальчик боялся боли, боялся жизнь свою потерять, теперь Серёжа понял, что терял он нечто более важное. Душу. Игорь уверял, что каждое его решение, каждый их компромисс – ради Серёжи и его будущего, ради его безопасности. Серёжа вдруг осознал всю мерзость собственного малодушного согласия. Он почти не дышал. Глаза его были распахнуты беспомощно и один вопрос стоял в них: неужели вот так? Вот так я проживу свою жизнь? На шее его алел глубокий отчётливый укус и разливался синяк. Серёжа прислушался к этому чувству, к тому моменту, когда мужчина, которого он захотел, которому вверился, вдруг вместо обещанного наслаждения наградил его унижением. На поверку это оказалось именно унижение. Не вспышкой страсти, желанием, помутнившим рассудок – нет. Игорь хотел причинить ему боль, хотел подчинить его этой болью и унизить. И кажется... Кажется, так будет всегда. Серёжа заёрзал, выбираясь из его медвежьей хватки. Тем страшнее делалось всё происходящее, что Серёжа думал и не сразу находил способ выбраться из этой истории. Единственное, что могло его избавить от рабства, от любого рода рабства, это гласность. Нельзя было тянуть больше, оставалось только раскрыть имя своё в нынешнем же выпуске журнала... Серёжа почувствовал невесомое, но неожиданно болезненное касание, скользнувшее по плечам, и вздрогнул. Игорь проснулся, поглядел на него внимательно и цепко, точно хотел украсть его мысли. - Синяки, - коротко сказал ему Гром, кивнув на плечи, где теперь искры веснушек перемежались с золою чёрных пятен.  - И кого за них благодарить? – раздраженно бросил Серёжа. -  На тебе всякое действо оставляет след, - неожиданно просто отозвался Игорь, снова ложась на спину. – Ты слишком нежен. - Или ты слишком груб, - поправил Серёжа, поднимаясь, с тем чтоб одеться. Игорь не мешал ему. Глаза его были стеклянными. - Ты прав, - неожиданно отозвался он. Серёжа замер, обернувшись к нему и глядя с надеждой, как в распахнутую дверь. Взмолился, чтоб история эта завершилась, потому что теперь, словно протрезвев, он снова был уверен, что её необходимо завершить. И тут же ему сделалось страшно, страшно, что у Игоря получилось, что он украл его мысли и теперь замучает. Что сейчас он всё почувствует, узнает, и тогда Серёжа уже не выберется из капкана. Глаза его забегали, за что бы схватиться, чем обороняться. Игорь сел на постели, прикрывшись простыней. Потом поглядел на Серёжу. - Вчера ты говорил, что хочешь помочь мне справиться с этим, - повторил он укоризненно. Серёжа не знал, как отвечать на это. Он всегда знал цену своим словам, но теперь, едва ли не впервые готов был от них отказаться. - Ты любишь меня? – спросил он вдруг. Игорь поглядел на него, как глядят приговоренный к смерти на плаху. - Тогда подумай о том, что, не совладав с собою, ты можешь убить меня, - Серёжа вскинул брови. – И оставь. Гром молчал. - Последний шанс, - коротко потребовал он. Серёжа неожиданно рассмеялся, закрыв лицо ладонями. Игорь поднялся, мягко перехватив его запястья. Серёжа отвернулся от него, чтоб не расплакаться, и этот жест заставил Игоря сильнее стиснуть руки. Серёжа скривился, поджал губы, но высвободиться не смог. - То, что произошло вчера, было как наваждение, - голос Грома походил на змеиное шипение. – Но я ведь совладал с ним, слышишь? Я не причинил тебе вреда. Ты сам пообещал мне помочь, остаться со мной. - Послушай, я не смогу, - неожиданно горько и беспомощно признался Серёжа, заглянув ему в глаза. – Мы оба думали, что я справлюсь, что смогу полюбить тебя... Но терзаний и неволи мне хватало – я не хочу в этой бездне сгинуть. - Я – твоя воля, - отчётливо произнёс Игорь, - я – твоё благословение. А Серёжа вдруг вспомнил снятый с груди волчий клык и осознал душу свою живой, потому как вот сейчас она откликнулась ему. «Не он, - молвила она безжалостно. – Не он твой свет, твоя радость, твоя отрада, твой восторг. Не он твоя воля, потому что вольна в тебе лишь я, и вольна любить другого. Ты можешь сколь угодно меня не слушать, ты можешь идти к заветной цели своей любыми путями, растрачивая огонь мой, но воли ты меня не лишишь. Потому что я – тот мальчик под ракитой, скрепивший руки с любимым. Потому что я и есть в тебе воля». Игорь тронул лицо Серёжи, заглянув в глаза. – Я знаю, что ты напуган, - он словно силился его утешить, - но поверь – останься со мной и страха ты не испытаешь больше никогда. Доверься мне. Ведь вчера ты был со мною счастлив... - И что ты сделал с этим счастьем? – усмехнулся Серёжа, снова отводя глаза. – Растоптал его... - Одно неловкое движенье... – раздраженно оправдывался Игорь. - Одно неловкое движение души, - Серёжа ткнул его пальцем в грудь. – Что ты хотел сделать со мною? Себе признайся... Чего ты хотел? - Хотел, чтоб ты был моим, - ответил Игорь, хватая его запястья. – Это разве моя вина, что в постели со мною ты придаешься своему призраку? Серёжа неожиданно вспыхнул – щеки его сделались пунцовыми, а глаза... глаза такими, точно кто-то глумится над его верой. - В нашей постели были лишь ты и я, - негромко ответил он. – Теперь отпусти меня, опять будут синяки. - Прости, - сдался Игорь, ослабив хватку. – Прошу... Поверь в меня ещё раз. Ведь я и впрямь вчера сумел совладать с этим порывом и более не допущу столь диких мыслей. Серёжа, кроме тебя ничто надо мной не властно – я умоляю тебя, спаси меня. Останься со мной, ведь оставить меня ты сумеешь всегда. Ты уже ведь почти свободен... Серёжа поглядел на него измученно, не слушая более свою душу, даже мысли свои, истинно свои мысли, слышал он будто бы сквозь шум воды. Ему вспомнилось вдруг ночные гулянья, когда он заснул у Игоря на плече, все эти торги о свободах и статьях, вспомнилось, как на руках нёс его Игорь в хвойник и как выступил в театре. Игорь – этот чудовищный, ревнивый и жадный был к нему ближе, чем мальчик под ракитой. Был роднее и... Жертвенней. Будто почувствовав эту слабину, Игорь стал целовать его, а потом обнял и взял на руки. - Хорошо, - беспомощно согласился Серёжа. Сам не знал, отчего согласился.

***

Дмитрий послал к Игорю, едва появилась на алее взмыленная кобылка управляющего. - Дмитрий Евгеньевич, прибыли! Прибыли! В трактире лошадей дожидается! Устали с дороги, чинуша тамошний барина привечает... Федька, закладывай да поезжай навстречу, перекладных-то чай не дождешься...! Из людских избёнок высыпали дворовые, засуетились, забегали. Лиля с бабами стала готовить стол, было решено заколоть барана, да впопыхах забили ярочку. Суета эта вымотала всех, но куда тягостней оказалось ожидание, которым наполнился холодный вечер, когда всё уже было исполнено. - Едуть! – закричал впотьмах кто-то шибко глазастый, дворня и бары одинаково споро завозились на крыльце. Дмитрий с сестрой под руку чинно выступили вперёд, но оказалось, что приехал Гром, чтоб вместе с Серёжей присоединиться к утомительному ожиданию. - Пойду я от греха подальше, - негромко сказала Лиля Дмитрию, - чтоб на глаза Николай Фёдычу не попадаться лишний раз. Фомин хмыкнул ей вслед. - Да сколько ж можно ехать-то, - дивился он. – С Москвы короче, выходит? - Я спать, - устало сообщил Серёжа, направляясь во флигель, но Дмитрий неожиданно остановил его. - Может, - робко предложил он, - ты эту ночь переспишь в людской? Или у меня в мастерской...? Там тебя никто не потревожит. Серёжа перевёл взгляд с Дмитрия на Игоря, но тот сделал вид, что взгляда этого не заметил. - Одна ночь, - тихо попросил он. Серёжа вдруг заметил на себе весёлый взгляд Фомина. - Как изволите, барин, - с усталой издёвкой отозвался Серёжа, двинувшись к старенькой постройке вглубь припорошенного снегом фруктового сада. Мастерскую холодным светом заливала луна, вся исполосованная шрамами сухих веток. За стенкой шептались дворовые девки, стыдливо и суеверно почти, потому как шептались о нём. О нём и о барине, если верней. Баба посноровистей толковала девкам о «грехе содомском» и как «мужик с мужиком блудит». Серёжа слушал это, только посмеиваясь время о времени, и думал, засыпая, что не утаишь в мешке шила. А Игорь при страстном норове своём, даже захоти он похоронить это шило - не сумеет. Ещё, засыпая, вспомнилось Серёже, как ночами прокрадывался к нему бесшумно Олег. Как было им что терять – родительскую гордость, славу, неполученные чины и не завоёванные ещё ордена. И они, всё же, рисковали ради того одного, чтоб лежать плечом к плечу и купаться в лунном свете, лишь изредка воздевая руки к причудливым теням и касаясь друг друга ребром ладони. - Едуть! – услыхал Серёжа сквозь сон, но сон этот был тёплым и ласковым, как касание матери, потому он не стал от него пробуждаться. В этот раз действительно ехали.

*** 

Игорь знал, что скандал непременно случится, надеялся миновать его, но ранним утром проснулся от тихого Вериного плача, который во флигеле был превосходно слышен. Ерёменко отчитывал их с мужем, как детей, сводя всё к тому, что Евгению в сложившихся обстоятельствах необходимо делать продвижения по службе и отличаться. Фомин оскорблялся, ругал скучную статскую службу, доказывая, что честь его не позволяет ему лебезить и прислуживаться ради чинов. Упомянул, что взял Веру бесприданницей и вопрошал, не совестно ли дядюшке, имея свыше ста тысяч в год, не помогать племяннице. Скандальные ноты разговору придал именно Фомин, после чего заявил, что, ежели останется всё по-прежнему, то ноги его в доме Дубиных более не будет. Плач Веры сделался тише. Игорь рассудил, что вести деловой разговор после семейной ссоры – не лучшая идея и взялся обождать, попутно велев слуге собирать Серёжины вещи. Гром ждал, что станет Ерёменко бранить и Дмитрия, но дядюшка неожиданно велел племяннику догнать Евгения, поговорить и разузнать, не помышляет ли он, грешным делом, о том, чтоб просить у государя императора развода с женой. Тут-то и заподозрил Игорь неладное, а через четверть часа, как уехал Дмитрий, послали в деревню за Лилей. Прогневала ли она чем барина, или же попросту излил он свой гнев на неё, но вскоре тихий Верин плач прервал дикий крик. Усадьба ничем не ответила Лиле, только сделалась совершенно безмолвна и вскоре крик повторился. Игорь понял, что обязан вмешаться, пока девка не докричится до мастерской, где был Серёжа. Быстро взлетел он по лестнице. - Ишь ты! Чтоб в доме моём баба хозяйничала... – услышал Игорь у кабинета и, коротко постучав, вошёл, не дождавшись ответа. Лиля, битая, полулежала у очага, её остриженная коса, как мёртвая змея, лежала подле. - Разрешите, Николай Фёдыч, вас потревожить, - буднично, словно ничего ровно не происходило, приветствовал Игорь барина. – Хотел повидать хозяина перед отъездом. Ерёменко глянул на Лилю коротко, стеганул её, как кобылу, позолоченным шнурком от шторы: - Пшла. Как девка выбежала, сел за стол и гостю указал на кресло. - Рад вам, Игорь Константинович, - приветствовал он Грома. – Я как в миссию-то собрался, дела ваши совсем плохи были, а нынче только об ваших успехах и толкуют. Хвалю, от сердца хвалю. Иные состояние семейное проматывают, а вы приумножили... - Честь семьи есть главное богатство, - ответил Игорь, а в ответ Ерёменко поглядел на него смешливо из-под кустистых бровей, и Гром понял – знает. Игорю сделалось зло от этого непрозвучавшего смешка. От этого молчания, значение которого обоим им было очевидно. Высказываться, однако, граф не стал. Он был старый пройдоху, дипломат екатерининского двора – царь и бог в своей усадьбе, изворотлив и хитёр за её пределами. Слабого он топтал, сильному угождал. Ему, очевидно, неприятно было держать себя с богатым юнцом на равных, но сознание его порока, его тайны, делало Ерёменко уверенней. А ещё, понял Гром, он чувствовал себя владельцем того, зачем Игорь пришёл.  Разговор обещал быть трудным. - Нынешние-то юнцы, кажется, о чести вовсе позабыли, - отвечал Николай Фёдыч, предложив Грому водки. – Мне тут камергер столько понарассказывал... Видите, Игорь Константинович, какие эти лакеи мелкие – тем одним живут, что всё за господами примечают да слабости их выискивают. А как выдался случай поугодничать, вот они, раболепные, завистливые... Раздеть с дороги не успели – уже всё донесли. Да ничего. Мы-то по молодости все блудим, это можно. Главное не загуляться, чтоб брак, семья, наследники. Верины дела тут уже не поправить... Разве что этот остолоп её умрёт во имя отечества. - Ну, героической кончины от Гени ждать не приходится, - насмешливо разочаровал старика Игорь. – А что до Веры... Она столь мила и наивна, а супруг её, всё же, мой лицейский товарищ. Я мог бы помочь ему поправить дела. Выкупить именье, назначить содержание. Прилично, всё же, молодой семье жить под одной крышей, своим домом. Вы не находите? - О, несомненно, - поддержал его Ерёменко. - Однако, какая напасть, - продолжал рассуждать Игорь, - Геня совершенный мот и в карточной игре не знает меры, а я долги его гасить не намерен. - Как и я, - снова согласился старый барин. – Я, видите ли, рад бы помогать племяннице, да дела уже не те. - Тогда, может, пойдёте мне навстречу? – предложил Игорь. - Устроим всё таким образом, чтоб помощь моя шла через ваши руки. Так, верно, и Гене проматывать нечего будет, и племянница ваша будет при муже да при доме – всё меньше толков в обществе. Ерёменко кивнул снисходительно, словно и впрямь оказывал Игорю одолжение. - Ценю ваше благородство, Игорь Константиныч, - отозвался он хвалебно. – И ради Верочки готов ваше предложение принять. Но уж тогда и вы мне, дружок, пойдите навстречу? - Всё, что будет в моих силах, - кивнул Гром, выказывая живой интерес. - Избавьте меня от девки, которую племянник мой облюбовал, - попросил Николай Фёдыч. – Они у меня, вишь, какие бестолковые, учудят чего, а я потом содержи их приживалок. Игорь ясно ощутил, что его обыграли. Однако, неожиданно трезво осознал в себе готовность пожертвовать одной фигурой на шахматной доске. Он чуть свёл брови к переносице, махнул рукой. - Что ж вы так мудрите, Николай Фёдыч, продали б её да дело с концом. - Племяннички мои упрямые, - Ерёменко скривился. – Да и вы, Игорь Константинович, хоть человек порядочный, а сердобольный. Ещё поможете моему безобразнику её сыскать да выкупить на волю. И чего тогда? Так что пускай ушлая эта бесстыдница по бумагам так и будет дворовой моей, а вы свезите её к себе на Смоленщину, пусть там трудится да грехи свои замаливает. Дмитрий пока отгорит, отгуляет, а я его и женю по уму до отъезда, чтоб не как с Верою вышло... А то жену в дом пора приводить, а он бабу приволок. Сделайте это, Игорь Константинович, ради его же блага. А я вас порадую, подарок сделаю. У меня тут мальчонка есть... Ну да вы про него слыхали, верно, умный такой – на французском может, счёту, письму обучен. Сгодится в деле. Подарю его вам. Николай Фёдыч посмотрел на Игоря внимательно и улыбнулся. - От сердца, можно сказать, отрываю, - признался он тоскливо. – Но, видите ли, я же вашего папеньку-то обучал искусству переговоры вести... Ничего-то мне для вас не жалко. Сей же час составлю для вас доверенность... А, впрочем, с удовольствием лично сопровожу в присутствие, ежели вы, конечно, готовы выписать вексель на Верочкино содержание.  Игорь рассмеялся тихо. - Конечно же, готов, - спокойно ответил он.

***

Игорь считал, что познать всю суть человечества возможно лишь в присутственных места. Хорошо помнил он себя, вчерашнего лицеиста, оказавшегося вдруг в лабиринте петербургского присутствия, гонимого от стола к столу, от чинуши к чинуше в попытке разыскать остатки некогда богатого наследства. С тех пор всякого рода канцелярии были ему до глубины души противны. В московском присутствии было жарко натоплено. Тянулись анфилады серых залов. В одних стояли длинные столы, заваленные стопками бумаг, и переписчики корпели над ними, толкаясь локтями. В других, над конторками, склонялись плешивые головы, перья скрипели, шелестели бумаги. Всякий был занят своим исключительно-важным делом, не желая отвлекаться на редких посетителей, которые, точно тени, скитались от стола к столу. Хорошо зная, что представляет из себя Одиссея бесконечных канцелярий и управ, Игорь на глаз определил матёрого, почтенных лет, старожила, опёрся о край его стола, сказав спокойно: - В крепостную экспедицию сопроводите, будьте любезны.   Когда он выпрямился, чиновник непринужденным движеньем опустил переписанный документ на то самое место, где лежала ладонь Игоря, скрыв красный червонец. - Прошу за мной, - он улыбнулся пожелтевшими зубами, поднялся, скрипнув стулом, и безропотно вывел господ на крутую чёрную лестницу. Провожатый быстро миновал насквозь зал, точно такой же, как довелось им видеть прежде, и уже из соседнего кабинета, по узкой винтовой лестнице спустился снова на первый этаж и подвёл просителей к самой двери кабинета. Председатель экспедиции, толстый мужчина с пышными бакенбардами, недоволен был, что тревожат его ради одного крепостного без земли, но Ерёменко тут же заговорил ему зубы сказками о своём талантливом дворецком. Как только совершена была купчая, Николай Фёдыч пожал Игорю руку и откланялся. Только закрылась за ним дверь, как Игорь выдохнул, сказав и без того перетрудившемуся председателю: - Теперь составьте вольную грамоту. Чинуша поглядел на просителя с опаской, неуверенный, в своём ли тот уме. Игорь опустился в кресло, смежив веки и тронул висок. В страшной этой духоте запахи делались остры и раздражительны. - Вольную, - повторил он. - Условия какие добавить? –  осторожно уточнил председатель. - Просто вольная, - раздраженно повторил Игорь. - Подписать останется... – всё так же растерянно предупредил его чиновник, передавая оба документа. Игорь схватил их и покинул, наконец, удушливый кабинет, но перепутал двери и оказался теперь в совсем другом коридоре, но и на то внимания не обратил. Он спустился вниз по кованой лестнице, упёрся в закрытую дверь и вдруг ощутил зыбкость всего происходящего, словно бы обе эти гербовые бумаги на руках у него были не более чем проявленьем короткого сна посреди затяжной горячки. Всё случившееся так оглушило его, что он мыслей своих более не слышал. Игорь снова поднялся на второй этаж, вышел теперь в тёмный длинный коридор, где перед закрытой дверью вальяжно растянулся на скамье и дремал странного вида соискатель - молодой мужчина его лет, заросший бородой, в офицерском мундире, небрежно брошенном на плечи. Игорь поглядел на него, точно на персонажа собственного сна и вдруг совершенно просто спросил: - Сколько за вами душ? Собеседник бросил на него короткий небрежный взгляд, должно быть, сомневаясь, стоит ли поддерживать разговор. - Одна, - ответил он коротко, а потом пояснил: - Моя собственная. Игорь чуть вскинул бровь, опустившись рядом, чем заставил офицера чуть подобраться и сесть ровно. Он, по-прежнему глядя на купчую и вольную в своих руках, перевёл взгляд на этого странного человека. - Правда? – глупо, как это бывает во сне, переспросил он. Сонный господин поглядел на него с интересом, видно решал, не со скудоумным ли имеет дело:  - Нет, - признался он, снова сложив руки на груди, смежил веки, и Игорю показалось, что под веками этими заметались мотыльки опаленных воспоминаний. - Уже много лет я и ей не владелец. Игорю показалось вдруг, что человек этот – его разбитое отражение, его исковерканная тень, скользящая по граням сновиденья, по всем этим закрытым дверям и излучинам лестниц. Игорю померещилось вдруг родство, то родство и откровенность, что можно найти лишь в воспоминаниях о себе же, в грёзах о том, кем хотел ты быть, но не стал. - Как это, не владеть ничем? – спросил Игорь негромко, обреченно спросил, точно искренне жаждал испытать это чувство, но сейчас, словно пробуждаясь ото сна, остро осознавая всю глупость, всю преступность его по отношению к себе. А офицер глядел на него – Игорь запомнил только, что глаза у него были ясные-ясные. Потом он пожал плечами и чуть повёл головой, словно этим ленивым кивком обозревал вечность: - А разве можно здесь чем-то владеть? Присвоить что-то? У Игоря губа дёрнулась в ухмылке, а глаза пробежались по строчкам, выписанным ровным летящим почерком: да, можно. Он был хозяин своим землям, людям, своим стремленьям. Он был делец и приобретатель, он множил состояние рода своего, множил славу его. В Петербурге был он первым среди равных, был с говорящими о свободах и правах. В Москве он был предприниматель, хваткий и деловой. Высший свет обеих столиц одобрял его, каждый дом ждал его, каждый дворянин желал выдать за него свою дочь. Захочет он карьеры в армии – и российская армия прославится им, захочет должность – должность будет готова. Целый мир склонится перед ним, если он того пожелает. Даже очаг божественного света отныне в его руках. Очаг божественного света... Игорю вспомнились вдруг слова из «Послания скифов», которое переводил Серёжа, и звучали они в голове его отчужденным голосом: Если бы боги захотели величину твоего тела сделать равной твоей жадности, ты не уместился бы на всей земле; одной рукой ты касался бы востока, другой запада, и, достигнув таких пределов, ты захотел бы узнать, где очаг божественного света. Ты желаешь даже того, чего не можешь захватить. Из Европы устремляешься в Азию, из Азии в Европу; если тебе удастся покорить весь людской род, то ты поведешь войну с лесами, снегами, реками и дикими зверями. И теперь Игорь ощущал себя существом, способным покорить весь людской род и подчинить себе леса, снега, реки... Лишь потому, что этот самый очаг божественного света – отныне был им одним присвоен и покорён. Однако руки дрожали, и пустота в груди звенела. Та женщина уходила, не обернувшись. И сколько велика ни была бы его мощь – ничто уже не заставит её обернуться. Он медленно, как сорванный цветок, сжал вольную в горсти и осознал вдруг страшную ненависть... Ненависть к одной той мысли, что может позволить себе такую глупость, что может позволить, допустить то, что Серёжа, целиком и полностью его Серёжа, может оказать, ввергнут в пучину этой страшной, дикой воли. Что он, Игорь, не сбережёт его от этого, не сохранит, не подарит им мир. - Простите, - поднявшись, извинился он перед офицером. – Духота страшная, мысли помутились... - А походило более на просветление, - как-то бессовестно усмехнулся незнакомец ему вслед.