Упырь

К ужину Серёжа не вышел снова. В Крестной пустыни казалось ему, что полегчало, смог выдохнуть – забрал у девок просфоры и съел все, а теперь замер снова. Сидел в кабинете на кушетке, глядел на оригиналы Шекспира, а думал... Думал даже не о предстоящем деле, а о том, почему-то, что по соседству с Каменным жил барин со своим помещичьим гаремом. Гарем был невелик, всего две девки, которых изредка, как коз, выпускали на выпас, а потом снова старательно от всех прятали. Девки эти рожали время от времени, выдавались замуж и сменяли одна другую. Раз одна из этих девок удумала бежать с каким-то дворовым, была возвращена, дворовой бит до полусмерти, а потому как бить умирающего нельзя – барин повелел закидать его конским навозом. Серёжа чувствовал себя теперь частью чего-то подобного, чего-то мерзкого, безымянного – частью преступленья, которое совершается у всех на виду, но при этом есть сущая обыденность. Противно было ему от того, как ясно понимал его положение Алтан, противно было от мысли, что до последнего верил он в торжество человечности в своём отечестве, а особенно, что верил словам Игоря... Точно почуяв эту мысль Гром приоткрыл дверь, остановился, глядя на него. Серёжа напрягся, судорожно размышляя, как должен вести себя, чтобы не вызвать подозрений. - Ты чем-то расстроен? – вкрадчиво спросил Игорь. Серёжа вскинул руку, чуть поиграв пальцами. Гром нахмурился, не поняв его, сел рядом, взяв его запястье и разглядывая, в попытке отыскать причину. - Кольцо, - пояснил Серёжа. - Посеял, что ли? – удивился Игорь, отмахнувшись легко: – Серёжа, нашёл из-за чего переживать. - Оно ведь обручальное, - отозвался Серёжа подавлено. Игорь потеплел, отложил Серёжину книгу, улёгшись головой ему на колени. - Будет тебе ещё лучше, - пообещал он. – А если хочешь, одену тебе его перед церковью... Серёжа усмехнулся. - На паперти? Игорь любил эти его злые, колючие шутки. Он поймал Серёжину руку, прижал к своим губам, целуя сложное переплетений линий на его ладони. Началась метель и подвывала теперь за окнами, а из печи тянуло хвоей и смолой, потрескивал огонь. - Скажи, ты... - устало начал Игорь, глядя на него внимательно, и вдруг точно передумал, спросил честно: - Ты считаешь меня дурным человеком? Серёжа усмехнулся, но как-то тревожно и неуверенно. Ладонь его легла на лоб Игоря, скользнула вверх, перебирая тёмные волосы. - Дурным? – переспросил он задумчиво, поджал губы. Он молчал какое-то время, точно вслушиваясь во что-то, а потом, тяжело вздохнув, честно ответил: - Я считаю тебя совершенным чудовищем. Игорь вздрогнул от безысходной лёгкости, с которой прозвучали эти слова. - Как в сказках... Коварный мертвец, который бродит среди живых, жадный до их крови. Потому что кровь есть жизнь, но сколько ни пей... Ты не напьёшься. Гром не верил, что слышит эти усталые, вымученные признанья. Он хотел вскочить, но Серёжа вдруг склонился к нему, легко коснувшись губами губ. - Но ты моё чудовище, - сказал он смиренно. – Моё родное, дорогое чудовище. И Гром вдруг понял, что только это и желал услышать. Что не хотел он ни жарких увещеваний, ни сдержанных, осторожных укоров, ни сладкой лести – он хотел вот такую голую правду. В то мгновенье поверил он, что Серёжа любит его, беззаветно, совершенно, без остатка. Так же, как любил его Игорь.  Он так и лежал у него на коленях, не шелохнувшись, наслаждаясь, как перебирает Серёжа его волосы и, в конце концов, уснул спокойно и безмятежно.

***

Едва рассвело, объявился в усадьбе странный гость – странник, что на чёрной кухне стал просить подать кусочек, а пока Елена Львовна искала, чем ему подать, юркнул к дворецкому и всунул в карман письмецо, тихонько повелев отдать барину прямо в руки, тайно, да как можно скорее. Фёдор Иваныч к всякого рода грамоте относился почтительно, потому как понёс барину воды для умыванья, конверт и передал. Письмо это Игоря взволновало, его он немедля сжёг и велел закладывать в Смоленск. Серёжа, всю ночь просидевший над ним, только перебрался в постель и уснул. Игорь ласково скользнул пальцами меж обнаженных лопаток до изгиба поясницы, наклонился и поцеловал рыжую макушку. - Солнце моё, - позвал он. – Мне нужно явиться в Смоленское собрание... Если успею, до ночи вернусь. Серёжа только сонно поерзал и отмахнулся от него. Спал он до полудня, голова была дурная, ватная, но Серёжа, выпив кофе, заставил себя заняться редактурой следующего номера, сознавая, что номер этот, вероятно, последний, к которому имеет он отношение. Отлучки Игоря радовали его, в эти часы Серёжа точно оживал, снова спорились у него дела, снова голову наполняли мысли. Когда к ужину барин не вернулся, все разошлись, остался в людской только Фёдор Иваныч. Серёжа хотел дождаться, пока старик уснёт и проскользнуть к скотной избе, но только стал он собираться, услышал в окно короткий тихий стук. Он отодвинулся штору, встретившись взглядом с Никой, которая быстро указала ему наверх и тут же исчезла, поднявшись на канате. Серёжа тихонько вышел в коридор для прислуги, по винтовой лестнице поднялся и толкнул дверь в бельведер. Ника уже ждала его, шёл мелкий колючий снег, она стояла на ветру, растрепанная и счастливая. Серёжа кивнул ей, встревоженный, не случилось ли чего, но Вероника достала из внутреннего кармана ассигнации и передала ему, после показала бумаги. Серёжа встал рядом с ней, растерянный – один паспорт был на купца Андрея Чайкина, вторые бумаги на француза Андреа Вульфа. Они стояли под снегом, очарованные и молчаливые, глядя на новое своё начало. - А твои? – спросил Серёжа. - Вот в этих я жена твоя – Вера Чайкина, - сказала Ника, показав ему ещё один паспорт. – А вот тут сестра – Вероника Вульф... Серёжа улыбнулся. - Придётся тебе поначалу делать вид, что немая, - предупредил он весело. – А потом научу тебя французскому. - Купим дворец, - сказала она горячо. – Сразу же... Никаких больше клоповников.  - На побережье Ла-Манша, - поддержал Серёжа, жарко веря этим словам. – Я стану писать. Буду таинственный философ... Ника сделала круг, отдалённо похожий на танцевальное па. - А я научусь танцам и буду самой красивой женщиной Франции, - она гордо вскинула голову, взмахнув невидимым веером. – За меня будут пить короли и стреляться их генералы. Они взялись за руки и рассмеялись, как дети. Склонили головы, коснувшись лбами. - Ника, - позвал Серёжа спокойно. – Если что-то пойдёт не так – обещай, что уйдешь одна. Ника тихо покачала головой. - Всё получится, - уверила она, - Алтан страшен, если загнать его в угол. - Он сказал, что разбирается в ядах, - напомнил Серёжа. – Значит, Игоря отравят? - Скорее всего, - подумав ответила Ника. Она помолчала немного. - Тебе жалко его? – спросила прямо. Серёжа не знал, что ответить ей. Не хотел вообще с ней об этом говорить, но побоялся, что она поймёт его превратно. - Мне всё равно, что с ним станет, - сказал он. – Хочу только никогда больше его не видеть. Ника кивнула понимающе. - Помнишь сказку об упыре? – вдруг вспомнила она. – Тятя мне рассказывал – влюбилась, мол, девица в молодца пришлого. Хотела поглядеть, где он живёт, накинула на пуговку ему петельку, пошла за ниточкой, а вышла к погосту... Серёжа хмыкнул невесело. - Уморил он всю её семью, - цокнул он, - и девице, чтоб отделаться от него, помереть пришлось. Велика, всё ж, народная мудрость... - А песню помнишь? – вдруг воскликнула Вероника. Серёжа не понял сначала, об чём речь, а потом заулыбался. - Спрашиваешь! - оживился он. – Радов только заслышит, что я напеваю – так первым, что под руку попадётся охавячить норовил...  Вероника улыбнулась озорно, глубоко, тягуче протянула: - То не плат белый вьётся – душа с телом расстаётся... Очнись! Голос Серёжи был звонче и выразительней: - Не хочу! Пляша душу испущу! Ника подбоченилась, сверкнула глазами, пошла в пляс, выкинув ногу и продолжая петь: - Беги, девка, из хаты! Спасай душу... Серёжа хлопнул в ладоши, пошёл круг сестры: - Тваму брату и так хороша! На кой мне душа! Он распелся, голос его летел теперь над крышей, дивный, чарующий и весёлый: - Не пожар тушу! Свою смерть пляшу! С гикотом! С топотом... Головней пышу! Головой к плечу: шепотом, шепотом... Он вскинул руку, и Ника обвила её, кружась вместе с ним, набрала полную грудь воздуха, отзываясь: - Оттого что клад закопали в тай: жемчугом! Золотцем! И Серёжа вторил: - Оттого что ад мне кромешный – рай: с молодцем! С молодцем! Тут сплели они пальцы и запели вместе:

Не метель — клочья крутит: Девка с молодцем шутит.

Не пожар — стёклы бьёт: Парень к девице льнёт.

Невестынька! Стряхни мечту!

Гони версту! Беги к попу!

Что ведаешь — Всё выложь в раз! Вскачь, девонька! Последний час!

Пляска их сделалась почти безумной, они разрывали руки, снова касались ладонями, кружились, подпрыгивали, хлопая и притопывая. Серёжа кричал, почти молитвенно: - Не хочу твоей раны! - Ад с тобой – сад румяный! - отвечала ему отчаянно Вероника.  - Не хочу твоей пены! - Смерть с тобой – жемчуг ценный! – почти кричала она. - Не избыть такой нежбы! Выплясали из избы... Серёжа, раскрасневшийся, задыхаясь, глубоко и долго пропел: - Лесной отравы опилась! Двор переплывают в пляс... - Отступись! - Лют жар! Всю выжму! Пуще жизни! Пуще жизни! - Дождалась! Конец! Пуще смерть... - Пуще смерть! Оборвались слова, они стояли, глядя друг на друга, сознавая, в ужасе, что натворили, но счастливые вместе с тем, пьяные этим счастьем, удалые и вольные. - Ступай... – шепнул Серёжа. – Натворили дел, оглашенные. Ника обняла его крепко, спрыгнула с бельведера на балкон и нырнула в ночь. Дворовые, Фёдор Иваныч со своими, псарь с семьей, все тем временем толклись под въездной часовнею – то крестились, то молились, то плевали через плечо. Лиля ночью приняла телёнка у коровы, завела его из хлева в избу и, ощутив какое-то смутное беспокойство, будто услышав в отдаленье голоса, вышла поглядеть. Серёжу застала она ещё пляшущим на крыше. - Ну чего вы! – грозно ругнулась она на дворовых. – Опять напился пьяный, эка невидаль... Софушка перекрестилась. - Да они там с ведьмой твоей бесам песни поют, - сказала она, поплевав через плечо. Лилю это встревожило пуще всего, потому как она точно знала, что Уля крепким сном праведника спит на печке. - Попа звать надо, – хмуро сказал Фёдор Иваныч. - Хоть режьте меня, я в дом больше ни ногой, - испуганно твердила Елена Львовна. – Верное дело, колдун и барина нашего околдовал. - Да перестаньте вы! – обиженно выкрикнула Лиля. – Он вам вольную выпросил, а сам рабом ходит! Дайте хоть душу-то отвести... - Вольную? – разозлилась вдруг Софушка, подступив к Лиле. – Да что мне та вольная, когда он на перинах спит, а я на соломе? Чего ему душу отводить, когда барин каждый каприз его ублажает? Хочешь, пляши по ночам, пой во всю глотку... Ему-то с зарей не подниматься, на реку не идти в ледяной воде чулки полоскать. Я б за такое рабство... Ничего не пожелала! - Дура ты, - бросила Лиля и, закутавшись в платок, пошла к Серёже.

***

Игорь вернулся к обеду. Ехал он впереди маленькой каретки, которую обступали здоровые мужики с ружьями. В окне Серёжиной спальни, ещё зашторенной, увидел он, как мелькнула огненная копна. Покончив с формальностями и закрыв доставленное колье в банковский ящик, он, не раздеваясь с дороги, поспешил к Серёже. Тот стоял в тёмной спальне, у закрытого окна, в одном бархатном халате. Игорь опустил на комод цилиндр, подступил к нему, взяв за плечи, и тут же хотел отшатнуться, но существо в руках его обернулось, улыбнулась озорно, как русалка и обхватило шею тонкими девичьими руками. Уля вскинула ногу, встала на носочек и прижалась к его губам своими. Игоря точно обухом по голове ударили, он застыл, вскинув руки над её спиной. - Не надоело за Серёженькой-то волочиться? – шепнула она, глядя на его губы. – Я вон тоже рыжая... И оценить тебя смогу, а не нос воротить. - Игорь, я... Дверь распахнулась, впуская в спальню свет. Уля взвизгнула, отпрыгнула. Серёжа, ошарашенный, встал как вкопанный. - Серёжа, я только халат твой примерила, - обиженно выкрикнула она, - а он... - Я? – Игорь выпалил яростно, уставившись на девку, потом снова поглядел на Серёжу. – Да я только подошёл, а она уже готова... Игорь тут же поправился: - Я думал, это ты. - Ты что, слепой? – возмутился Серёжа. - Я и говорю, он сам... – уверяла Уля. - Ты говоришь? – Серёжа крикнул на неё, но крикнул как-то с натугой. – Да ты только об нём и говоришь, подле него и вьёшься! Признавайся, ты ради него поехала... - А хоть бы и ради него! – Уля почти взвизгнула. – Тебе-то не люб, ты-то холодный, как змеюка... А он... верный какой, страстный! - Вон иди! – Серёжа указал ей на дверь. Уля скинула с платья своего его халат, яростно скомкала, швырнула в лицо владельцу и убежала. Игорь стоял, ошарашенный, до сих пор не в силах вымолвить ни слова. - Что? – бросил ему Серёжа. – Холодный, как змеюка? Потеплей нашёл? - Да ты с ума спятил! – наконец, отмер Гром, подступаясь к Серёже. – Она ж сама на меня набросилась. - А ты и рад, - Серёжа оттолкнул его руки, отворачиваясь. Игорь понял, как свезло ему – и девку назойливую из дома выставить можно, и Серёжа распалился весь, разошёлся. - Ну чего ты... – Игорь смешливо подобрался к нему, но Серёжа снова дёрнул локтем, насупился. - Только ночью песни пели, – пробормотал он обиженно, - а она вон как... - Бабы, - усмехнулся Игорь, ближе подобравшись к Серёже и обнимая. - Неужто ты правда не заметил? – продолжал недоверчиво ворчать Серёжа. – Ну что за глупости... Меня от девки не отличил? - Я попросту не ожидал здесь никого другого, - продолжал оправдываться Игорь. – К тому же я понял сразу, как подошёл ближе. Просто она уже... В меня вцепилась. Ну неужто правда думаешь, что я тебя на какую-то девку заполошную променяю? - Не знаю, - Серёжа фыркнул, скинул с себя его руки. – Пойду скажу, чтоб духа её тут не было.

***

Уля сидела уже на собранных узелках, вся укутанная. Серёжа забежал в скотную избу, Уля поднялась навстречу ему, они обнялись быстро. - Улечка, милая, - позвал он виновато, - ты прости меня... Не надо было тебе с нами ехать. - Да Бог с тобой, - она махнула рукой в варежке. Лиля встала с ней рядом, держа в руках горячие пирожки в рушнике. - Лиля... – вздохнул Серёжа, обнял их обеих. – Простите... - А ну кончайте панихиду разводить, - шикнула Уля, стукнув его по плечу. – Лилька, вон, по весне уж выкупиться с такими-то барышами. Я не пропаду, до Дубны доберусь, поскучаем немного, а там и свидимся... - Да, - всхлипнула Лиля, вытирая мокрые глаза. Уля первая отпрянула, поцеловала Серёжу в заживший лоб. - Ты только себя береги, дурачина, - попросила она. - Я всё одно боюсь, что он тебя заподозрит, - шепнул Серёжа. – Вдруг решит, что ты яд мне дала. - А чего дала-то? – удивилась Уля. – Может, ты его украл... И вообще нет у меня никакого яда, токма чебрец да пустырник. Полно, Серёжа. Всё одно, делать нечего. Или нам ждать прикажешь, пока он тебя заморит? Серёжа вздохнул. - Деньги попрятала? – спросил он, собравшись. - Не учи учёного, - хмыкнула Уля. Серёжа обернулся, глянул на Лилю. - А ты свою долю? Лиля кивнула. - Спасибо вам, - шепнул Серёжа на прощанье, - совсем бы без вас жизнь опротивела... Он оставил их, резко распахнул дверь и выкрикнул разъярённо: - И чтобы духа твоего здесь не было, мерзавка! * стихи из поэмы Марины Цветаевой - Молодец.