Согрей меня

      Иляне казалось, что её несёт вперёд неустанно бурлящая Субботняя Вода. Тёплая, ласковая и заботливая, как мать, помогающая дитю сделать первые шаги. Умиротворение заполняло лёгкие, рот, забивалось в нос, но сопротивляться ему решительно не хотелось. И пускай помрёт. Когда ещё ей будет так хорошо? Настрадаться на славу можно и в аду — черти небось уже котёл маслом наполняют. Специально для неё, мучимой виной.       — Дай мне руку, Иляна, — раздался над головой знакомый голос, и глаза сами собой распахнулись.       Мать смотрела укоризненно. Гладкое, блестящее лицо испещрили морщины, а золотая коса — такая же, как у Иляны, их общая гордость — болталась слипшейся паклей. Сейчас она действительно походила на ведьму: полупрозрачная, не то скрюченная, не то сломанная, недовольная. Однако движения сохранили мягкость, ладонь, которую мать протягивала, осталась той же. Иляна хотела бы что-то ответить, но сумела лишь пробулькать. Вода затягивала всё глубже.       — Руку! — настойчивее потребовала мать.       Чем она столь взбудоражена? Все ведь рано или поздно в реке окажемся: это не то, чего следует бояться. Иляна попыталась пошевелиться, но тело отказывалось подчиняться. Вот видишь, майко, нельзя дать руку, которой не можешь двигать. Лучше б поспать дала. Едва ли ей долго плыть осталось.       — Тебе рано умирать, фийка, — мать нахмурилась и склонилась поближе. — Мне нельзя этого делать, но… куда уж хуже?       Иляна не поняла, о чём речь, что ей нельзя делать и почему, как вдруг неведомая сила поднялась со дна и вытолкнула её из воды. Взгляд последний раз зацепился за мать, впитал её образ, позволяя ему осесть у сердца, и тело подорвалось с протяжным криком.       Иляна хватала пересохшими губами воздух, сипло вдыхала и никак не могла надышаться. Глаза застилали слёзы, не преминувшие покатиться по щекам. Как она раньше не замечала?.. Как могла поддаться очарованию мёртвой реки?.. Жизнь ведь — величайший дар. Со спины её обняла мягкая шкура, крепко сбитая деревянная крыша вселяла спокойствие. Иляне хотелось здесь остаться. Где бы ни было это «здесь».       — Проснулась?       Шея хрустнула, стоило повернуть её в сторону журчащего голоса. Посреди скромно обставленной комнаты стояла девушка — пастушка, встреченная по дороге к вершине. В самой простой тунике и шерстяной юбке она выглядела величественнее многих боярынь: из-под платка на плечи и дальше к локтям струились тёмно-русые волосы, на удивительно светлокожем лице сияла насмешливая улыбка, глаза смотрели оценивающе, будто душу выворачивали. Иляна совсем о ней забыла. А ведь вот то, о чём говорила мать, — спасение.       — Бунэ, — неуверенная, день сейчас или ночь, она ограничилась вежливым приветствием. — Сколько я спала?       — Три ночи, не меньше, — пастушка пожала плечом и крадущимся шагом приблизилась. — Я уж грешным делом подумала, что померла.       «Почти», — едва не поддакнула ей Иляна, но вовремя остановила глупый порыв. Неизвестно, не отнесётся ли пастушка к её рассказу как к безумным кривотолкам. Или страже сдаст, что ещё хуже. В памяти удивительно чётко отпечаталась река, мать и подобравшаяся слишком близко смерть. И вновь вина обвила со спины: не она сама ли клялась жить назло недругам, наблюдая, как они умирают один за другим?       — Тебя как звать хоть? — пастушка вновь подала голос, когда молчание из неловкого перетекло в неприличное.       — Иляна.       — Зына Иляна с золотой косой, — протянула она и довольно сощурилась, будто Збурэтор перед охотой. — Будешь Косынзяной.       — А ты кто такая?       — Докия, — ответила охотно, будто только ждала возможности. — Ты откуда на меня свалилась, зына?       — Почему ты зовёшь меня зыной? — Иляна нахмурилась и попыталась завернуться в шкуру, на которой лежала. Под пронизывающим взглядом Докии становилось неуютно.       — Ты красивая. Скрытная. Личиком больно угрюмая, но мне ведь и зыны раньше не попадались.       Откровенность прямо в лоб, хотя они узнали имена друг друга всего минуту назад, едва не заставила Иляну подавиться. Неужели все простые люди… такие? Докия будто бы не подозревала, что существуют рамки и приличия, говорила, как думала. И лишь спустя время в груди растеклось тепло: и зыной зовёт, и красивой считает. Приятно. Кажись, Иляна даже зарделась. Вон губы Докии дрогнули, словно она сдерживала смех, а затем растеклись в улыбке.       — Не ответишь? — склонила голову набок. — Так и быть, храни свои тайны, зына. Ты ведь не собираешься уходить?       — А ты меня не гонишь?       — Не для того тебя из лап смерти вырвала, чтоб так просто отпустить, — Докия отошла к столу в самом углу, заставленному ступками и деревянной посудой. — Оставайся, пока не поправишься. Или дольше.       Обернувшись через плечо, она подмигнула. Иляна в неосознанном жесте прижала руку к животу, как делала всегда, когда волновалась. Слабость не позволила бы уйти далеко. Ей повезло наткнуться именно на Докию — травницу? Лекарку? Может, тоже одарённую? Жаль, мать не научила отличать ведьм от простых людей. Если это вообще было возможно. После всего, что выпало на её долю, Иляна сомневалась в том, что новой знакомой двигала лишь доброта. Неужели узнала в её чертах отца? Надеялась получить золото, вернув господарю дочь?       — Ты травница?.. — решившись, Иляна задала вопрос. Понять, с кем застряла под одной крышей, означало спастись. Когда-то именно это сохранило ей жизнь в плену.       — Травница, целительница, ведьма… Смотря кто спрашивает.       Не… не может быть. Могла ли Докия шутить? Внимательно вглядываясь в её искреннее лицо, Иляна от волнения забывала, как дышать. Первая попавшаяся пастушка — та самая ведьма, на помощь которой уповала мать? Обычно везение обходило Иляну стороной: то ногу подвернёт, то с лестницы скатится, то в тяжёлых юбках запутается.       — Ты меня знаешь? — прозвучало излишне настороженно. Докия в ответ шире улыбнулась.       — Только то, что мы похожи. По ведьмовским законам своих бросать нельзя.       — Лишь в этом дело?       — Нет, — она едва заметно качнула головой. — Был бы у меня Ковен, может, законами мы бы ограничились. Но мы с тобой одиночки, Косынзяна.       — Предлагаешь держаться вместе? — Иляна скептично поджала губы, но всё же растерялась под тёплым взглядом. Что-то в том, как она держалась, двигалась и дышала, подмывало безоговорочно довериться.       — Я бы этого хотела, — Докия подошла к её лавке и протянула деревянную миску с горячей мамалыгой. — Поешь, пока готовлю для тебя отвар.       Больше они не разговаривали. Иляна с неожиданным аппетитом съела то, что было, и решила прилечь, обдумывая всё, что случилось. Идти ей и правда некуда: воины рыщут по всем отцовским землям, мать гниёт, брат утерян, а жажда мести не принесёт плодов. Ей бы оправиться, силы набраться, опыта, тогда-то и заживёт… Намерения Докии можно выяснить и позже. Осторожно, не спеша, втеревшись в доверие.       А сейчас — надо бы поспать.

***

      Иляна окинула довольным взглядом избу и смахнула пот со лба. Её утро уже несколько месяцев начиналось ещё до рассвета: зимой солнце вставало поздно, а дел по хозяйству меньше не становилось. Скотина требовала ухода и кормёжки, хвори приводили людей из ближайших деревень к скромным знахаркам на отшибе, грязь и пыль скапливались по углам, стоило один день дать себе растянуться на печи. Скоро уж весна.       О личных поисках пришлось позабыть с первыми снегопадами. Кого бы мать ни подразумевала под спасением, едва ли к нему можно продраться сквозь сугробы. Благо, работа для неё нашлась. Докия оказалась на редкость неумелой хозяйкой — ей бы только овец пасти, право! Иляна приняла свалившиеся на плечи обязанности со смирением. Чистоту она любила, белоручкой не была и во времена жизни в крепости, новому обучалась быстро. А в ткачестве так и вовсе нашла своё призвание. Не будь сегодня вторник, непременно вернулась бы к ковру.       — Ты всё хлопочешь, зына, — со спины в объятия поймали тёплые руки. — Хоть бы раз осталась со мной.       Докия чмокнула в щёку, пускай и намеревалась поймать губы. Иляна вовремя отвернулась, неискренне отбиваясь. Это давно стало их игрой: застать врасплох, украсть поцелуй и, смеясь, вернуться к отварам, за которые можно и головы лишиться. Зимой делать всё равно нечего, особенно по вечерам. Только ведьмовское искусство постигать.       — Когда метла сама начнёт подметать, а печь — готовить, тогда обязательно, — съехидничала Иляна, но для вида. Она многое отдала бы, чтобы остаться в этом мгновении навсегда.       — Заведём шарпеле касей? — промурчала Докия, ничуть не обиженная. — Или предпочтёшь сразу спиридуша?       — Разве ж их завести можно? Я думала, черти сами цепляются.       — Если того пожелаешь, я и звезду тебе с неба достану.       Иляна вздрогнула. Когда-то, когда она любила искренне и самозабвенно, эти же слова говорил Фэт Фрумос. Ладонь в привычном жесте погладила живот. Ребёнка она потеряла давненько, в начале зимы: долго не решалась убить частичку себя, пусть и осквернённую его семенем, а после билась в истерике, сжимая плечи в объятиях и воя от боли. Тогда ли нашла в Докии новый смысл? Её успокаивающий шёпот и осторожные движения позволили застывшему от горя сердцу забиться вновь.       — Чего ты погрустнела, зына? — Докия никогда не лезла в душу, но и замкнуться в себе не позволяла.       — Первые деньки декабря вспомнила, — Иляна лукавить не стала, и её тут же крепче окутали руки, ставшие опорой. — Мне уже легче, правда. Прошлое рано или поздно отступит.       — Ты ведь помнишь, что можешь поведать обо всём?       Иляна повернула голову, встречаясь глазами с Докией, и улыбнулась. Одной январской ночью они лежали на печи — обнажённые, нашедшие друг в друге человеческое тепло, лишённые дара речи не то от изумления, не то от полноты чувств. Тогда-то Иляна и поделилась многим, что с ней произошло: воспоминаниями о голове матери на дороге, о воинах, небось по сей день рыщущих и готовых нагрянуть по её душу, о брате, похищенном иеле… Секретов между ними не осталось. Докия в ответ рассказала, как бежала от нежеланного супруга, пришедшего в её страну войной — вот ирония, подумала Иляна, две дочери господарей встретились на пустой дороге, — как притворялась пастушкой и выживала, пока не наткнулась на добрых людей.       Связало ли их горе? Одиночество? Иляна не смогла бы ответить, но ни за что бы не отказалась от того, что у неё есть сейчас. От Докии.       — Уже теплеет, — как ни в чём ни бывало продолжила прервавшийся разговор Докия. — Я могла бы вывести стадо. На вершине горы трава есть, сама видела.       — Уверена? — Иляна выпуталась из объятий и развернулась, тревожно нахмурившись. — Может, не станешь торопиться? Ещё бы неделю подождать…       — Не могу больше без дела сидеть, — признание прозвучало кисло и едва ли не вымученно. — Всё хорошо будет, обещаю.       — Тогда хоть оденься теплее, — попросила Иляна, не став спорить. Всё равно ведь не послушает. — И возвращайся до темноты. Пожалуйста.       От неясной тревоги всё валилось из рук: не сразу удалось вытащить горшок из печи, миска как минимум раз выпадала и закатывалась под стол, взгляд то и дело замирал в одной точке. Предчувствие сжимало внутренности холодной лапой, а смерть скреблась у крыльца, словно только ждала возможности накинуться на беззащитное создание. Ели они тоже молча, будто вновь вернулись в то время, когда недоверие тяжёлым коконом накрывало скромный домишко. Иляна помогла Докии одеться: знала, если не проследить, накинет на себя шаль, и поминай как звали. На шестом кожухе она уже удивлённо вскидывала брови, но Иляна упорно настаивала на двенадцати.       В конце концов, Докия повела своих овец в горы, и взгляд не отрывался от её фигуры, пока она окончательно не скрылась из виду. Возможно, следовало пойти с ней… Да, определённо стоило! Успеет ли нагнать? Силой вернуть домой? Иляна позволила себе забраться с ногами на печь и уставиться в никуда. Несколько минут — и вернётся к работе. Дел невпроворот!       День казался бесконечным. Деревянные полы скрипели не от старости, а от чистоты, с такой самозабвенностью Иляна их драила. Ещё и Марцоля явно ошивалась неподалёку, будто только и ждала возможности вспороть живот и вытащить кишки. Хотелось ей назло засесть за ткачество — ведьму, глядишь, и не тронула бы. Попугала бы, да ушла восвояси, себе дороже с одарёнными связываться. Иляна, однако, продолжала перечитывать одну и ту же страницу про приворот на основе корня мандрагоры.       Губ коснулась усмешка. Как-то к ним с Докией обратилась дочка кузнеца из ближайшей деревни: помогите, мол, сил моих больше нет, помру скоро, если он взаимностью не ответит. Кем был он, из вежливости спрашивать не стали, а Иляна давно хотела подержать в руках корень мандрагоры — ядовитой напасти, которую следовало сжечь, а не повязывать лентой, поморщилась бы мать, — потому и согласилась. Добывать его, впрочем, предстояло вдвоём, иначе магия не сработала бы. Вероятно, именно та вылазка в лес сблизила их с Докией. Показало, насколько тёплым и податливым может быть женское тело.       Когда солнце закатилось за горизонт, а Докии всё не было, Иляна заволновалась. Что могло задержать её так сильно? Уж не разбойники ли? Стража? Перебирая в голове худшие варианты, она принялась одеваться. Что бы ни произошло, Докия не нарушила бы своего обещания без веской на то причины. Значит, нуждалась в помощи.       Иляна глянула на вершину горы с ненавистью, давно поселившейся в сердце. На этот раз ничто не заберёт у неё ту, что ей дорога.