Атлас синих отметин

      Тишина в спальне была гулкой и неестественной. Дже Гён лежал на краю слишком большой кровати. Место рядом, обычно отведённое Дану, было пустым. Простыня холодная и гладкая.       Он ещё не вернулся.       Мужчина вновь вернул его сюда, под одну крышу, чтобы видеть. Контролировать его безопасность, лечение, питание, сон. И быть уверенным, что приступ лунатизма не закончится трагедией.       Дже Гён волновался.       Само это чувство было чужеродным, непрошеным гостем. Раньше его заботили только тренировки и победы на ринге. Боль? Её преодолевают. Страх? Его подавляют. Беспокойство за другого? Это была непонятная, слабая эмоция, которой не было места в его мире.       Но сейчас она была здесь. Такая навязчивая. Для него забота была синонимом слабости, уязвимости, которую тут же используют против тебя. И откуда же было знать, что его забота проявлялась в том, чтобы лежать без сна, представляя, как кто-то другой близкий человек может навредить себе во сне. В желании встать и проверить, дышит ли он.       Джу злился. На себя. На эту непонятную тревогу, которая лишала его контроля.       — «Что со мной происходит?» — этот вопрос звучал у него в голове без ответа.       Он привык всё дробить на части: силу удара, скорость реакции, тактику противника. Но чувства... с этим разобраться было куда сложнее.       Мужчина прислушивался не к шагам за дверью, а к отсутствию дыхания рядом. Его мускулы непроизвольно подрагивали, готовые к молниеносному движению: схватить, удержать, обезопасить. Но некого было схватывать.       Перевернувшись на бок, лицом к пустой подушке, спортсмен кое-что заметил. От неё пахло чистым порошком и… ничем. Ни тем мягким запахом мыла и чего-то неуловимо своего, что стал ассоциироваться с покоем. Он ненавидел этот запах за то, что начал его замечать. Ненавидел себя за то, что теперь его отсутствие было таким заметным.       Мысли метались, выискивая угрозы: случайные встречи, алкоголь, который врач запретил пить Дану. Каждый сценарий разыгрывался в голове с пугающей чёткостью, и с каждым его дыхание становилось всё более резким, коротким.       Мужчина лежал в постели и чувствовал, как из-под него уходит земля. Потому что эта вынужденная близость, этот тактический расчёт обернулись чем-то иным. Пустая половина кровати стала доказательством его уязвимости. Доказательством, что хрупкий, тихий человек, которого он когда-то так грубо вытолкнул из своей жизни, теперь тихо, незаметно, стал точкой опоры в его собственной. И пока эта точка отсутствовала, всё было шатко и неправильно.       Он не заснёт. Просто будет лежать здесь, на краю, всем существом вглядываясь в темноту и слушая тишину, которая должна была быть наполнена тихим, ровным дыханием. И ждать. Просто ждать, пока замок не щёлкнет, и в комнату не вернётся его тишина.       Время потеряло всякий смысл. Оно тянулось густой, чёрной смолой, каждый удар сердца отдавался в висках назойливым эхом. Дже Гён не знал, час прошёл или пять. Знал только, что напряжение в мышцах достигло предела, превратившись в глухую, ноющую боль, даже хуже, чем после самого жёсткого спарринга.       Дже Гён резко, почти рывком, сел на краю кровати. Хотелось размять онемевшее тело и прервать этот марафон томительного ожидания.       Встав, его босые ноги бесшумно коснулись прохладного паркета. По пути на кухню внезапно замер.       В гостиную, обычно погружённую в кромешную темноту после полуночи, лился мягкий, призрачный свет уличных фонарей, просачивавшийся сквозь щели в шторах. И в этом серебристо-сизом свете на широком диване, лежал Ким Дан.       Тот спал, свернувшись калачиком, как дитя, зарывшись лицом в подушку, которую, видимо, стянул с кресла. Одеяла не было.       Дже Гён стоял на пороге, не дыша. Его разум, ещё секунду назад кипящий от беспокойства, на мгновение опустел. На лице отразилось неподдельное изумление.       Когда он пришёл? Ещё и так тихо.       Он явно был так поглощён своим внутренним штормом, что пропустил самое главное, его возвращение.       А потом, медленно, пришло другое понимание. Дан не пришёл в спальню. Он решил… остаться здесь. Чтобы не будить. Чтобы не беспокоить. Даже после всего, после сложного вечера (а он чувствовал, что вечер был сложным).       Какое-то странное, сдавливающее чувство, совершенно новое и незнакомое, сжало Дже Гёну горло. Это не была злость. Это было что-то горькое, похожее на стыд, но глубже.       Мужчина сделал шаг вперёд, всё так же бесшумно. Рассмотрел в полумраке бледное, уставшее лицо, тёмные круги под глазами, даже во сне кажущиеся синяками. Рука, зажатая между коленей, была сжата в слабый кулак.       Дже Гён не отдавал себе отчёта в движении. Скажем так, это был необдуманный порыв. Вернулся за одеялом, накрыл, сел на край дивана, так, чтобы не потревожить сон. Осторожно приподнял ноги Дана, сам устроился на освободившемся месте, и снова опустил их, но теперь себе на колени и сам лёг рядом, на спину, на самый-самый край, смотря на спящего.       Теперь он не просто слышал его дыхание. Джу чувствовал его тепло через ткань одеяла, лёгкую тяжесть его ног на своих. Видел, как ресницы отбрасывают тень на бледные щёки. И мир, который минуту назад был шатким, внезапно обрёл ось. Тихую, хрупкую, но невероятно прочную.       Здесь, на этом тесном диване, в неловкой и молчаливой близости, он нашёл то, чего бессознательно искал всё это время. Присутствие. Заснул он почти мгновенно, под мерный ритм чужого, ставшего таким важным, дыхания.       Утром сознание возвращалось к Дану медленно и неохотно, как бы пытаясь удержаться в объятиях самого крепкого сна за последние пару недель. Мягкая тяжесть на ногах, тепло вдоль спины... и смутное, уютное ощущение защищённости. Ещё секунду он просто лежал, прислушиваясь к редкому, глубокому дыханию рядом, не своему.       А потом мозг, всегда бдительный, щёлкнул, как будильник. Завтрак. Тренировка. Контракт.       Веки дрогнули и первым Ким увидел знакомый потолок гостиной, а не спальни. Вспомнил вчерашний вечер, разговор с друзьями, невероятное облегчение... и решение не идти в спальню, чтобы не беспокоить.       И тогда он повернул голову.       Дже Гён лежал рядом, на самом краю дивана, в одной футболке и спортивных штанах. Его мощное тело было неестественно скованно, будто застыло в попытке занять минимум пространства. Одно его колено лежало на полу для равновесия. Рука была подкинута под голову. Сам Дан был заботливо укрыт одеялом, а его ноги лежали поверх бёдер чемпиона.       Всё внутри мужчины остановилось. Сердце замерло на долю секунды, а потом рванулось вскачь, забившись где-то в самом горле. По лицу, шее, ушам разлился стремительный, жгучий румянец. Стыд, смущение, неловкость и что-то ещё тёплое смешались в один клубок.       — «Он... он лёг рядом? Он накрыл меня? Почему? Когда?»       Мысли путались, отказываясь складываться в логичную картину. Грубый, холодный Дже Гён, который рычал на него за малейшую оплошность... этот же самый человек провёл ночь на тесном диване и позволил использовать себя как подушку. Это не вписывалось ни в какие рамки. Это было... это было почти нежно. И от этого было в тысячу раз страшнее.       Дан замер, боясь пошевелиться. Его взгляд скользнул по сильной шее спортсмена, по расслабленным губам, по ресницам. В этой беззащитности была пугающая притягательность. Он хотел отодвинуться, исчезнуть, растворить этот неловкий момент. Но его тело предательски не слушалось. Ему было тепло. И спокойно. И... тоскливо.       Потому что мысль о скором конце контракта, которая должна была приносить облегчение, сейчас пронзила его новой болью. Скоро не будет ни совместных завтраков, ни тихих ночей в одной постели, ни даже этих неловких, вынужденных близостей. Их пути разойдутся.       А глядя на спящего рядом Дже Гёна, который вдруг показался не устрашающим, а просто уставшим, одиноким человеком, Дан с ужасом понял: он этого конца... не хочет.       И от этого осознания румянец на его щеках стал ещё алее, а сердце забилось так громко, что, казалось, должно было разбудить весь мир.       Мысль о расставании сжала сердце Дана ледяной рукой. Паника, внезапная и слепая, заставила его инстинктивно дёрнуться, чтобы вырваться из этого тёплого, опасного, такого манящего капкана.       Он резко потянул ноги, пытаясь освободиться, и в тот же миг, теряя равновесие, отчаянно взмахнул рукой, чтобы ухватиться за что-нибудь.       Шлепок.       Звук был негромкий, но в утренней тишине прозвучал очень отчётливо. Мягкая, но резкая встреча его ладони со щекой Дже Гёна.       Что случилось дальше, Дан воспринял как в замедленной съёмке. Дже Гён, чьи рефлексы даже во сне были натренированы лучше, чем у большинства людей наяву, от неожиданности не среагировал ударом. Он просто… съехал. С тихим, недоуменным «уфф» он сполз с узкого дивана и мягко, всей своей немалой массой, приземлился на ковёр, задев по пути журнальный столик.       Наступила секундная пауза.       Дан застыл в позе беглеца, с поднятой, предательской рукой, с горящими, как два сигнальных фонаря, щеками. Его глаза были круглыми от ужаса.       Снизу послышалось сонное, хриплое ворчание.       — Мммф… Что? Что с тобой? Ким Дан, тебе приснился кошмар?       Голос был не злым, не яростным. Сонным, немного озадаченным и… обеспокоенным. «С тобой». Не «со мной», не «за что ты меня ударил?». А «что с тобой?».       И тогда случилось невероятное. Когда Джу принял сидячее положение, то его волосы торчали в разные стороны, на скуле алел лёгкий, розовый след от ладони Дана. Он смотрел на него затуманенным сном взглядом, в котором не было ни капли гнева. Только смущение, остатки сна и та самая, неуместная забота.       И глядя в это сонное, отпечатанное его рукой лицо, Дан… не выдержал. Залился румянцем с макушки до кончиков ушей, готовый вот-вот лопнуть от стыда и нелепости ситуации.       — Я… я… простите! — выдохнул он, голос сорвался на писк. — Я не… я просто испугался, но не вас! То есть я...       Он не мог закончить. Был слишком смущён, слишком тронут этим сонным «что с тобой?», слишком ослеплён собственным позором и странным, щемящим теплом, подступившим к горлу. Он просто сидел, уставившись на Дже Гёна, с пылающим лицом и огромными, полными паники и немого извинения глазами.       А Дже Гён, всё ещё не вполне понимая, что происходит, но видя этот здоровый румянец и испуг, медленно, очень осторожно, поднялся с пола. И в его собственном взгляде, проясняющемся, мелькнуло что-то похожее на смущение. Он потёр свою отпечатанную щёку, потом провёл рукой по взъерошенным волосам.       — Ничего, — хрипло пробормотал он, отводя взгляд. — Всё в порядке. Ты... успокойся.       Этот миг был абсолютно абсурдным, нелепым и до смешного милым. Двое взрослых мужчин, один — легенда боёв, второй — его физиотерапевт, сидели и стояли после падения с дивана, оба ярко-красные, оба неловкие, и оба до глупости трогательные в своей растерянности.       Дже Гён, окончательно стряхнув сон, всё ещё стоял у дивана, а Дан сидел, поджав ноги, словно пытаясь стать меньше.       Потом мужчина кашлянул, ломая это неловкое молчание. Его голос был низким, чуть хрипловатым от сна, но не грубым.       — Ты... выспался? — спросил он, не глядя прямо в глаза, а куда-то в сторону, на смятую обивку дивана. Вопрос прозвучал не как формальность, а с какой-то странной, неподдельной осторожностью, будто он боялся услышать «нет».       Дан поднял на него взгляд. Стыд и паника понемногу отступали, растворяясь в мягком утреннем свете и этой неожиданной заботе. Он почувствовал, как по его лицу, ещё не остывшему от румянца, пробегает лёгкая дрожь облегчения.       — Да, — ответил он тихо, и его голос прозвучал удивительно ясно. — Очень крепко. Даже не помню, когда последний раз так... — он не закончил, но на его губах расцвела улыбка. Мягкая, чуть усталая, но настоящая.       Это была первая по-настоящему спокойная улыбка, которую Дже Гён видел на его лице за долгое время. И что-то внутри него дрогнуло.       Спортсмен не думал. Его рука, та самая, что на ринге наносила сокрушительные удары, сама потянулась вперёд. Медленно, почти нерешительно.       Широкая, грубая ладонь, покрытая мозолями, с невероятной, почти пугающей нежностью легла на щёку Дана. Большой палец едва заметно провёл по его скуле, смахивая несуществующую пылинку или, может быть, стирая следы вчерашней тоски. Прикосновение было тёплым, сухим и таким ласковым, что у Дана перехватило дыхание.       Он замер, широко раскрыв глаза. Весь мир сузился до этой одной точки касания, до шероховатой кожи на его щеке, до тёплого веса ладони.       — Хорошо, — просто сказал Дже Гён, его низкий голос прозвучал как одобрение. Больше он ничего не добавил. Не нужно было. В этом одном слове и в этом молчаливом, прикосновении было больше понимания и заботы, чем в тысяче вымученных извинений.       Джу продержал ладонь на его щеке ещё немного, а потом так же медленно, будто с сожалением, убрал её. Повернулся и, не сказав больше ни слова, направился на кухню, оставив Дана сидеть на диване с пылающим лицом, с губами, всё ещё растянутыми в застывшую, счастливую улыбку, и с щекой, которая продолжала гореть там, где только что была его рука.       Атмосфера на кухне была тёплой, наполненной лишь звуками: шипение масла на сковороде и лёгкий стук ножа о разделочную доску. Дан, движимый привычкой и негласным пунктом контракта, готовил завтрак. Руки помнили последовательность: омлет с овощами, чуть подрумяненный тост, свежий сок.       Дже Гён стоял у барной стойки, опираясь на локти, и смотрел. Это вошло в ритуал: наблюдать за точными, аккуратными движениями мужчины. За тем, как его тонкие пальцы и запястья ловко управлялись с тяжёлой чугунной сковородой. В этом был свой, странный покой.       А потом Дан усмехнулся. Тихо, про себя, почти беззвучно. Уголки его губ дрогнули, а в глазах, обычно таких осторожных, мелькнула тёплая, живая искорка. Он отвернулся к раковине, скрывая выражение лица, но плечи его слегка подрагивали от сдерживаемого смеха.       Джу насторожился. Он знал все выражения лица своего физиотерапевта: концентрацию, усталость, страх, покорность. Но, беззвучный, счастливый смешок над какой-то внутренней шуткой, было в новинку. И оно явно пришло извне. Из вчерашнего вечера.       Ким мысленно вернулся в тот бар, к яростному, саркастичному ворчанию Тэкджу: «Ты ему и завтрак готовишь, и спину лечишь, а этот неблагодарный ублюдок даже «спасибо» сказать не может? Да я бы на твоём месте послал его прямым текстом нахуй с его омлетом!» А Тэй, смеясь, добавлял: «Святая простота, Дан-а, он же знает, что ты не сможешь. Ты даже мухе слова грубого не скажешь». И от этой памяти на душе становилось и светло, и горько одновременно.       Дже Гён, не отрывая взгляда, уловил это мгновение ускользающей радости. Он видел, как взгляд Дана стал отсутствующим, направленным куда-то в прошлое, к людям, которые вызвали эту улыбку. И по его спине пробежал холодок. Ревности.       Острая, неприятная, животная ревность. Эти «друзья». Они видели его таким расслабленным, улыбающимся, своим. Они делили с ним шутки и смех, которые он, Дже Гён, никогда не слышал. Они владели частью Дана, которая была для него закрыта.       Его пальцы непроизвольно сжали край столешницы. Он хотел спросить: «О чём?». Выдавить это одним слогом. Заставить ту улыбку обратиться к нему. Но слова застряли в горле. Он не имел права. Он был тем, кто платил по контракту, кто обеспечивал безопасность (сомнительно, конечно). Не тем, кто делит смех.       Спортсмен лишь больше нахмурился, его проницательный взгляд стал тяжелее, почти давящим. Он ревновал ко вчерашнему вечеру, к простой человеческой лёгкости, которой он сам себя лишил. И в молчаливом напряжении его фигуры у барной стойки было больше вопроса и боли, чем в любом крике.       Дан поставил перед Дже Гёном тарелку с идеальным омлетом, а себе скромную порцию овсянки, и сел напротив, на свой обычный стул у стойки. Тёплый, аппетитный запах витал в воздухе, но напряжение от невысказанного вопроса тяготело сильнее.       Мужчина, не притронувшись к еде, уставился на свой кофе. Его кончики пальцев медленно водили по краю кружки.       — Эти трое... — начал он, стараясь звучать как можно естественнее. — Вы давно знакомы?       Ким, разламывая тост, поднял на него глаза.       — Не так давно, но... — на мгновение задумавшись, у него на губах снова появилась та самая, мягкая тень улыбки. — С ними такое чувство, будто я знал их всегда. Они... они просто вошли и заняли своё место. Без спроса. Так и остались.       Мужчина сказал это так искренне, что у Дже Гёна что-то кольнуло внутри. «Заняли своё место». Место, которого у него не было и, вероятно, никогда не будет. Его челюсть напряглась.       Дан, будто почувствовав эту тяжёлую волну ревности, исходящую от чемпиона, аккуратно отпил из своего стакана с водой. Он не хотел провоцировать, но и лгать не собирался. Правда была его щитом.       — Когда мы только познакомились, я... я даже не догадывался. Они такие разные, но каждый из них очень сильная личность. Я думал, они... ну, холостые, как и я. А потом, спустя время, узнал... — он сделал паузу, глядя прямо на Джу, и в его глазах мелькнула тёплая ирония, — что все трое моих друзей... давно и очень прочно замужем. Это был, скажем так, небольшой шок.       На кухне воцарилась тишина. Шипение кофеварки прекратилось.       Дже Гён замер с вилкой на полпути к тарелке. Сосредоточенно-хмурое выражение сменилось чистым, неподдельным изумлением. Он переваривал информацию. Трое этих... ярких, самостоятельных, язвительных и добрых мужчин... замужем. Его мозг, настроенный на простые схемы, с трудом складывал эту картину.       — Замужем? — повторил он глухо, как эхо. — Все... трое?       — Все трое, — кивнул Дан, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — И у них... очень интересные мужья. Та ещё история.       И тут изумление на лице спортсмена стало смешиваться со смущением. Он вдруг осознал, как, должно быть, выглядел со своей немой, давящей ревностью. Он ревновал к замужним мужчинам. К людям, чья жизнь и так была плотно и надолго связана с другими. Его подозрения и напряжение внезапно показались ему нелепыми, почти глупыми.       Он отвёл взгляд, уставившись в свой омлет, как будто в нём были написаны ответы на все вопросы. Лёгкий, едва уловимый румянец тронул его скулы. Смущённый, он почувствовал себя... не в своей тарелке. Глупцом, который нарисовал в голове угрозу там, где её не было.       — Понятно, — пробормотал мужчина наконец, прочищая горло. И, чтобы хоть как-то заполнить неловкую паузу, грубо ткнул вилкой в яичницу. — Ну и... хорошо для них.       В этих скупых словах и в его потупленном взгляде читалось и облегчение (они не были соперниками в том смысле, в каком он боялся), и досада на самого себя, и странное, новое чувство, возможно, уважение к тому, что у Дана есть такой круг. Круг, который, оказывается, был для него совершенно безопасен.       А Дан, наблюдая за этой немой игрой эмоций на прекрасном лице, тихо доел свой тост, пряча новую, тёплую улыбку. Было трогательно и немного смешно видеть этого грозного льва, внезапно смущённого и обезоруженного простой бытовой деталью.       Завтрак подошёл к концу в неловком, но уже более спокойном молчании. Дже Гён встал, отодвинув тарелку, его мощный силуэт заполнил пространство кухни. Привычка и дисциплина звали его в зал, утренняя тренировка, ритуал, не терпящий отлагательств.       — Я в зал, — бросил он, больше констатируя факт, чем спрашивая разрешения.       Дан, собиравший посуду, обернулся. Его лицо было спокойным, без тени вчерашней усталости.       — На тренировку? — уточнил он мягко, хотя ответ был очевиден. Просто чтобы что-то сказать. Чтобы продлить этот миг утренней, хрупкой нормальности.       — Да, — кивнул Джу.       Мужчина уже сделал шаг к выходу, но что-то заставило его задержаться. Взгляд упал на светлые, мягкие волосы Дана, на его беззащитный затылок. Вспомнилась его улыбка за завтраком, воспоминание о друзьях, это тихое «замужем».       И что-то внутри, тёплое и назойливое, ёкнуло. Неудовлетворённость. Желание оставить свой, особый знак перед уходом. Не просто уйти. Уйти как… как те, у кого есть право.       — «Мы ведь ничем не хуже тех троих», — пронеслась в голове безумная, дерзкая мысль.       Почему они должны быть просто работодателем и работником?       Импульс был сильнее рассудка. Рука его сама потянулась и лёгонько, почти невесомо, потрепала Дана по волосам. Жест был неловким, угловатым, но на удивление нежным. Как будто он гладил пугливого котёнка.       — Отдохни ещё, — выдохнул Дже Гён, и его голос прозвучал хрипло. — Не перетруждайся.       Но в его голове звучало совсем другое. Громкое, навязчивое: «Я хочу поцеловать его. Просто так. На прощание. Как это делают… нормальные люди. Как должны делать мы».       Эта мысль, такая ясная и такая запретная, обрушилась на него лавиной. Он представил, как наклоняется, как его губы касаются лба или, о ужас, уголка этих чуть приоткрытых от удивления губ. Просто, легко, без спроса. Как будто это его право. Как будто они не цепь долга и контракта, а что-то большее.       И от этой картины, от её простой, пугающей естественности, по лицу и шее Дже Гёна разлился стремительный, жгучий румянец. Он почувствовал, как уши наливаются кровью. Это был ужас перед глубиной собственного желания.       Спортсмен резко одёрнул руку, будто обжёгся о собственные волосы Дана. Его глаза, широко распахнутые, метнулись от изумлённого лица физиотерапевта куда-то в сторону, в пустоту.       — Ладно, — выдавил он односложно срывающимся голосом. И, не дожидаясь ответа, развернулся и почти бегом, огромными, нелепо торопливыми шагами, вылетел из кухни, оставив за собой лишь лёгкий сквозняк и гулко хлопнувшую дверь в прихожей.       Дан остался стоять с тарелкой в руках, его волосы были слегка взъерошены от того странного, нежного касания. Он смотрел на пустой проём, а потом медленно, очень медленно, поднял руку и прикоснулся к тому месту, где только что была рука Дже Гёна.       На его собственном лице расцвёл тихий, понимающий румянец. Он не знал, о чём именно подумал чемпион. Но в его тихом сердце что-то перевернулось, забилось чаще, наполняясь смешанным чувством надежды и щемящей нежности.       Тренировочный зал был оживлённым. Лязг железа, тяжёлое дыхание спарринг-партнёров и запах пота — здесь Дже Гён чувствовал себя как дома. Здесь всё подчинялось простым, ясным законам: сила, скорость, выносливость. Здесь не было места нежным касаниям, смущённым румянцам и безумным мыслям о поцелуях.       Но сегодня что-то было не так.       Он пропустил удар. Не сильный, не опасный, но пропустил. Партнёр замер в недоумении. Тренер смерил его оценивающим взглядом.       — Дже Гён, соберись! Чего в облаках витаешь? Волнуешься перед реваншем?       «Волнуешься». Да, это было удобное объяснение для всех. И они приняли его: чемпион сосредоточен, чемпион в предбоевом трансе. Они не видели, что за привычной маской сосредоточенности бушевал совсем иной шторм.       Его сознание, обычно сфокусированное на теле противника, на траектории ударов, упрямо срывалось и уносилось туда, на кухню. К тёплому запаху омлета и кофе. К мягким волосам под его ладонью. К широко раскрытым, изумлённым глазам Дана. К тому безумному, невысказанному желанию, которое заставило его сбежать, как мальчишку.       Он наносил серию ударов по груше, и в ритме «раз-два-три» его мозг прокручивал: «Потрепал по волосам. Почему? Зачем? Идиот. А мог бы…» И тут же, как в ответ на эту безумную мысль, по его скулам и шее разливался предательский жар. Он отчаянно надеялся, что его покрасневшее от нагрузок лицо скроет этот стыдливый румянец.             Джу пытался загнать себя в привычную колею адской работы: больше веса, больше повторений, больше боли. Боль должна была выжечь всё лишнее. Но вместо этого, с каждым жжением в мышцах, он вспоминал, как Дан массировал ему забитую спину, и его пальцы, такие тонкие и точные, снимали именно эту боль. И снова этот проклятый жар где-то глубоко внутри.       Он ловил на себе взгляды команды. Они кивали друг другу: «Видишь? Настроен серьёзно. Даже покраснел от ярости». Они видели легенду, готовящуюся к битве. Они не видели человека, который впервые в жизни был сражён не ударом кулака, а воспоминанием о чьём-то дыхании и мысли о том, как бы это дыхание перехватить своими губами.       В перерыве, прислонившись к холодной стене, мужчина пил воду большими глотками, пытаясь остудить не горло, а пылающее сознание. Но вода была бессильна. Внутри всё горело. Горело от стыда, от желания, от страха перед этой новой, всепоглощающей слабостью. Он прикрыл глаза, и под веками снова возникло лицо Дана. Не испуганное, не покорное, а тихо улыбающееся, с лёгким румянцем на щеках.       — «Святая простота», — вдруг пронеслось в голове чужое, подслушанное словечко.       И спортсмен фыркнул, вызвав ещё большее недоумение у окружающих. Святая простота, да. Он, Джу Дже Гён, гроза ринга, был побеждён самым простым и самым сложным чувством на свете. И понятия не имел, что с этим делать. Кроме как бить грушу ещё яростнее, в тщетной надежде, что когда-нибудь усталость победит эту навязчивую, сладкую и мучительную думу.       В голове у Дже Гёна стояла навязчивая, тихая симфония из одного звука — лёгкого вздоха Дана, когда он потрепал его по волосам. Он делал становую тягу, фокусируясь не на спине, а на том, как тонкая полоска кожи выглядывала из-под свитера на его пояснице, когда тот наклонялся за сковородой. Гриф в его руках был не железом, а той нежной талией, которую так легко было бы обхватить…       И тут тело, всегда чётко реагировавшее на мысленные образы, предательски выдало его. В самый неподходящий момент, между тяжёлыми повторения ми, возник непроизвольный, отчётливый и совершенно недвусмысленный намёк на то, куда в действительности были направлены все его «боевые» мысли.       Мужчина замер, опустив штангу с глухим стуком, который заставил пару человек обернуться. Кровь, которая минуту назад прилила к лицу от стыда, теперь хлынула куда ниже, создавая неудобный конфуз. Он стоял, слегка сгорбившись, пытаясь скрыть ситуацию широкими бёдрами, но чувствовал жар, распространявшийся по всему телу.       — «Вот чёрт. Серьёзно? Сейчас? Здесь?» — это было унизительное свидетельство полной потери контроля.       Следом, пришла другая, ещё более абсурдная мысль, от которой его бросило в краску уже по-настоящему:       — «Неужели мне в перерывах теперь ещё и дрочить придётся, как какому-то подростку, чтобы не позориться на тренировках? Из-за него?»       Это осознание было одновременно и смешным, и душераздирающим. Великий Дже Гён, чья дисциплина была легендой, оказался в плену у собственных гормонов, разбуженных тихим физиотерапевтом.       Он, чемпион, скрывается в душевой между подходами, чтобы справиться с непокорной плотью, мысленно представляя улыбку Дана. Это был полнейший крах его имиджа.       Джу резко, почти грубо, схватил полотенце и, небрежно накинув его на плечи так, чтобы свисающие концы прикрыли паховую область, направился к выходу из зала, бросив на ходу тренеру:       — Перерыв. Спазм.       Голос прозвучал хрипло и неестественно. Он шёл, чувствуя, как предательское возбуждение медленно сходит на нет, сменяясь ледяным стыдом и раздражением на себя.       Но где-то глубоко, под всеми этими слоями паники и неловкости, тлела искра чего-то тёплого и запретного. Потому что причина этого всего был Ким Дан. И в этом, как ни парадоксально, была своя, дикая, неудобная правда.       Это было похоже на карму. Не громоподобную, с небесными карами, а ту, тихую, бытовую, которая подкрадывается на цыпочках и бьёт точно в самое уязвимое место. Та самая карма, что шепчет: «Понял, непобедимый? Вот тебе маленький, щекотливый сюрприз. Самый простой биологический индикатор. Попробуй-ка проигнорируй это».       Всё начиналось с малого. С того, что он перестал спать, когда Дана не было рядом. С того, что его рука сама потянулась, чтобы потрепать эти мягкие волосы. С внезапных вспышек ревности к совершенно посторонним людям. А теперь вот это — физиологический бунт собственного тела в его тренировочном зале. Каждый раз маленький щелчок по носу. Незначительный, но унизительно точный.       Как будто сама вселенная, устав ждать, решила тыкать этого дурака, Дже Гёна, носом в очевидное. Мол, смотри, болван. Ты можешь игнорировать слова, можешь подавлять эмоции, можешь запирать свои мысли в самой дальней комнате сознания. Но своё же тело тебе не обмануть. Оно кричит тебе правду на примитивном языке, который ты, мастер сложных тактик, отказывался понимать.       — «Осознай, наконец», — будто говорил каждый такой «сюрприз».       Этот последний был самым наглядным пособием. Нельзя было списать на усталость, на стресс перед боем. Это был чистый, неразбавленный сигнал желания. И его источником был не абстрактный «объект заботы» или «ценный сотрудник». Это был Ким Дан.       Спортсмен прислонился лбом к прохладной кафельной плитке в душевой. Стыд отступал, уступая место опустошающей ясности. Он больше не мог прятаться. Не мог отмахиваться.       Карма в виде непослушного тела поставила его в тупик и ярко подсветила единственный выход: признать. Признать этот хаос внутри. Признать эту потребность. Признать, что всё, что он чувствует — это не раздражение, не ответственность, а что-то огромное, пугающее и совершенно новое.       Джу стоял под ледяными струями душа, и вода смывала пот, но не могла смыть этого осознания. Дурак Дже Гён, наконец, понял. Понял, что проиграл бой, которого даже не заметил. И что противником был он сам. А призом… призом был хрупкий, улыбчивый человек, из-за которого у чемпиона мира встал на тренировке. Ирония ситуации была настолько горькой и совершенной, что он тихо, беззвучно, фыркнул прямо в стену.       Карма — она такая. Бьёт точно в больное место. И заставляет смеяться сквозь зубы от собственной глупости.       Если бы вселенная была человеком, она бы давно уже схватилась за голову. Её бы душило негодование, тихое и бесконечное. Она бы смотрела на этого непробиваемого грубияна и думала:       — «Я тебе подсказываю. Я тебе намёки кидаю! Я тебе, в конце концов, базовые инстинкты твои же против тебя настроила, чтобы хоть тело твоё тупое закричало правду!»       Она тыкала его в мелочах. В том, как он машинально покупал тот чизкейк, что любил Дан, хотя сам его терпеть не мог. В том, как его рука сама тянулась поправить одеяло на спящем. В том, как после каждой их редкой, неуклюжей улыбки, обменянной через кухонную стойку, у него на полдня улучшалось настроение, а он приписывал это удачной тренировке.       Вселенная вкладывала в его жизнь крошечные, сверкающие зёрна истины, а он, этот невежда, принимал их за пыль и смахивал с плеча. Она ставила перед ним Дана — живого, хрупкого, исцеляющего, а он видел только «свой долг», «свой контракт», «свою ответственность».       И видя это упрямство, достойное лучшего применения, она, наверное, лишь вздыхала (если бы могла вздыхать) и готовила новый, более очевидный знак. Может, сон, где они просто держатся за руки? Или, не дай бог, ситуацию, где Дану понадобится защита, а Дже Гён поймёт, что готов ради этого снести весь мир?       Ледяной душ не помог. Холод лишь на секунду приглушил огонь, но стоило ему закрыть глаза, как под веками снова всплыл образ: Дан, откинувший голову с тем самым смешком, обнаживший линию горла. И снова предательский, знакомый уже толчок крови в паху.       На этот раз Дже Гён не стал бороться. Чувство было слишком острым, слишком настойчивым. Он заперся в одной из отдельных душевых кабин, щёлкнув замком. Здесь пахло хлоркой и сыростью, звук воды из соседних кабинок создавал приглушённый, ритмичный гул.       Мужчина прислонился спиной к холодной кафельной стене, закрыв глаза. Он грубо стянул мокрые тренировочные шорты вместе с боксёрами, и его член, уже наполовину возбуждённый, упруго выпрямился, касаясь прохладного живота. Он был твёрдым, головка темнела от притока крови, уже слегка влажная от предэякулята.       Перед его глазами сейчас только Дан. Дан, закусывающий губу, когда сосредоточенно работает над его мышцей. Дан, смущённо отводящий взгляд. Дан, спящий рядом на диване, с беззащитно приоткрытым ртом.       Обхватив член, Джу начал двигать рукой. Сначала медленно, затем быстрее, подстраиваясь под нарастающую волну удовольствия. Большой палец проходил по чувствительной головке, собирая влагу, и он подавил стон. Мысли путались.       — «Идиот. Делаю это в душе зала. Из-за него. Блять. Но он…»       Дже Гён представлял, как эти тонкие пальцы Дана делают то же самое, но для него. Как они скользят по его длине, как ласкают основание. Как его губы… Нет, это было уже слишком. Эта мысль подбросила огня в кровь, заставила бедра сами собой толкаться навстречу кулаку. Дыхание стало прерывистым, хриплым, теряясь в шуме воды.       Напряжение копилось внизу живота, знакомое, неудержимое. Он ускорился, стиснув зубы, чтобы не издавать звуков. И тогда его накрыло. Волной жара, затем ледяным спазмом наслаждения.       Сперма горячими толчками вырывалась из него, брызгая на кафель и смешиваясь со струйками душа. Он судорожно выдохнул, прислонившись головой к стене, чувствуя, как колени подкашиваются.       Это было поражение. Мокрое, липкое, пахнущее хлоркой и его же собственным стыдом.       Мысль пришла не сразу. Она не была похожа на его обычные, властные и прямолинейные идеи. Она была мягкой и странно хрупкой.       Он больше не хотел… брать. Так, как привык брать всё в этой жизни: силой, напором, требованием. Даже в сексуальных связях его подход был таким же: грубым, доминирующим, быстрым. Он отдавал приказы, получал удовлетворение, заканчивал дело.       Но с Даном… с Даном мысль о таком подходе вызывала не возбуждение, а почти физическое отторжение. Представить, как он приказывает ему, как грубо прижимает, как заставляет, было противно. В этом образе было насилие. А он уже совершил над ним одно (да нет, не одно) насилие, разрушив его жизнь ложным обвинением. Повторить это в интимной сфере казалось ему теперь самым ужасным кощунством.       Нет. Если уж эта безумная, непрошенная реальность существует, если он хочет его, то это должно быть иначе.       Мужчина закрыл глаза, и на этот раз картина пришла не в виде порыва, а медленно, как проявление на фотобумаге. Он представил не себя сверху, а его. Ким Дана. Не испуганного, не покорного, а… чувствительного. Разнеженного. Тающего от прикосновений, которые были бы не требованием, а вопросом, лаской.       Он представил, как медленно, очень медленно, раздвигает его мягкие бёдра. Как его большие, грубые руки скользят по внутренней стороне его бедра, не оставляя синяков, а вызывая лишь мурашки и тихий, зажатый в горле вздох. Как он касается губами его шеи, ключицы, не кусая, не помечая, а просто чувствуя под собой биение чужого, ускоренного пульса.       Дже Гён хотел бы видеть, как сосредоточенное, всегда немного напряжённое лицо Дана постепенно теряет контроль. Как губы его приоткрываются не от боли или удивления, а от нарастающего, незнакомого наслаждения. Как его глаза, обычно такие осторожные, затуманиваются, глядя куда-то сквозь него. Как всё его тело, такое привыкшее к боли и работе на износ, размягчается, открывается, принимает по желанию.       В этой фантазии не было ничего от привычной грубости. Была нежность, которой он не знал и не умел дарить. Было желание не обладать, а подарить. Подарить ощущения, безопасность, доверие. Увидеть его не сломленным, а расцветающим. Не подчиняющимся, а отдающимся добровольно, впервые.       Мысль была такой пугающе новой, такой чуждой его природе, что у него перехватило дыхание. Он хотел быть не тем, кто вызывает страх, а тем, кто вызывает… это. Эту беззащитную, доверчивую нежность. И это желание было в тысячу раз страшнее простого сексуального голода.       Чтобы получить то, чего он хотел… ему предстояло научиться быть другим человеком. И первый шаг к этому лежал в простой, будничной доброте, которую он так долго отвергал.       Прошло всего ничего, полчаса, от силы сорок минут с тех пор, как он сбежал, оставив своего физиотерапевта с приподнятыми от удивления бровями и взъерошенными волосами. Но этого времени хватило, чтобы осознание, добытое в душевой ценой стыда, успело укорениться и пустить ядовитые, сладкие ростки. Ему нужно было его увидеть. Не позже, не вечером. Сейчас.       Ему нужно было доказать самому себе, что тот реален. Что он не сон, не плод больной фантазии, разыгравшейся от перенапряжения. Нужно было увидеть его живой цвет кожи, заметить, как он морщит нос, отлавливая знакомый запах. Услышать его тихий, ровный голос, даже если тот скажет всего лишь «Вы уже вернулись?».       И больше всего, ему нужно было увидеть реакцию. Ту самую, из-за которой всё и началось. Лёгкий румянец, который заливает его щёки при неловком внимании. Смущённый, но тёплый взгляд из-под ресниц. Чтобы подтвердить: да, это работает. Я могу это вызвать. Это моё.       Он остановился у порога квартиры, где оставил его утром. И тут его охватила новая, смешная робость. Он не мог просто вломиться. Не после утренней ласки. Не после… всего. Он замер, слушая тишину за дверью, и в этой паузе желание увидеть его стало почти физической болью. Острая, глупая, непреодолимая тоска по чьему-то присутствию, которую он никогда прежде не испытывал.       Весь его огромный, дисциплинированный мир сузился до одной простой, нелепой цели: увидеть Ким Дана. Прямо сейчас. Мужчина сделал шаг вперёд к двери, уже не думая ни о гордости, ни о контроле. Думая только о том, кто за ней.       Однако кое-что вспомнил внезапно.       После матча.       Эти два слова повисли в воздухе ледяной гильотиной. Контракт истекал. Их вынужденное сосуществование, эта странная, болезненная, но живая реальность — закончится. Дан уйдёт. Уедет обратно в свою деревню к бабушке, вернётся к своей тихой жизни, в которой не будет ни грубого чемпиона, ни ночных кошмаров, ни неловких завтраков на одной кухне.       И Дже Гён понял с ужасающей ясностью: он этого не хочет. Он не хочет, чтобы он уходил.       Желание было таким же всеобъемлющим, как инстинкт самосохранения. Нельзя отпускать. Надо удержать. Цепь, контракт, новый долг, да что угодно, лишь бы он остался здесь, в зоне досягаемости руки и взгляда.       Но следом пришла другая мысль. Ясная и беспощадная. Он уже удерживал его однажды. И что он получил? Сломленного человека на грани гибели, который чуть не утонул в реке из-за последствий этой «заботы».       Удерживать против воли — это путь в никуда. Это значит снова и снова видеть в его глазах не тепло, а покорный ужас. Это значит убить ту самую, хрупкую улыбку, которая сегодня мелькнула на его лице. Это значит навсегда остаться для него тюремщиком, а не…       А не тем, кем он так отчаянно, так глупо захотел быть.       Это осознание было горьким до слёз. Мужчина стоял, сжав кулаки, чувствуя, как его собственная сила, его умение брать и подчинять, обращается против него. Он мог заставить мир дать ему титул. Но он не мог заставить этого тихого, доброго человека захотеть остаться.       Ему придётся отпустить. Придётся наблюдать, как он уходит, зная, что каждый его шаг будет отмерять пустоту в его собственной жизни. Это будет честно. Это будет правильно. И это будет похлеще любого поражения на ринге, потому что поражение можно оспорить, отыграться. А здесь — нет. Здесь правила диктовало не его право сильного, а хрупкое право другого человека на свободу и покой.       В его груди что-то сжалось, заныло — тупая, непривычная боль, не от удара, а от предчувствия потери. Он впервые в жизни столкнулся с проблемой, которую нельзя было решить кулаками, деньгами или приказом. Её можно было решить только одним способом — стать другим человеком. Человеком, которого захотят оставить. И он не знал, сможет ли. Не знал, хватит ли времени.       Джу прислонился лбом к прохладной стене рядом с дверью, закрыв глаза. Желание видеть его сейчас смешалось с новой, щемящей нежностью и леденящим страхом.