Атлас синих отметин

      Дверь распахнулась с такой силой, что отскочила от стопора и глухо стукнула об стену. Дже Гён влетел в квартиру, как ураган, запыхавшийся от внутреннего вихря. Мужчина остановился посреди гостиной, грудь тяжело вздымалась.       Ким Дан сидел на диване, свернувшись калачиком под пледом, на экране тихо бубнил какой-то документальный фильм о природе. От неожиданного грохота он вздрогнул всем телом и обернулся, глаза широко раскрылись.       — Господин Джу? — его голос прозвучал тихо, с оттенком тревоги. Физиотерапевт быстро пробежался взглядом по часам. — Вы… так рано. Что-то случилось?       Но пока он спрашивал, его собственный мозг, уже научившийся считывать этого человека, быстро просканировал ситуацию. Взъерошенные волосы, не спортивная сумка, странно блуждающий взгляд… И самое главное — та плотная, почти осязаемая волна напряжения, что исходила от всей его фигуры.       Джу Дже Гён хочет расслабиться.       Оно было логично. Мужчина, вернувшийся с тренировки в таком состоянии… Дан почувствовал, как по спине пробежали мурашки, смесь страха и какой-то обречённой готовности. Он машинально потянул плед повыше, сжимая его уголки в пальцах.       Но Дже Гён не двинулся с места. Он стоял, как вкопанный, его взгляд, тяжёлый и смущённый одновременно, был прикован к Дану. Казалось, он боролся сам с собой. Появилась какая-то неловкая, почти робкая решимость.       Спортсмен медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, подошёл к дивану. Не сел рядом вплотную, оттесняя, а сел на самый его край, оставив между ними почти полметра пространства. Так осторожно, будто боялся спугнуть.       Он не смотрел на Кима. Уставился в выключенный чёрный экран телевизора, его пальцы нервно сжали колени.       Дан, всё ещё настороженный, наблюдал за ним краем глаза. Он видел, как Дже Гён что-то обдумывает, перемалывает внутри себя. Это было не похоже на человека, пришедшего за быстрым удовлетворением. Это было похоже на… на того, кто ищет слова, но не знает, с чего начать.       Опасность, казалось, миновала, но на смену ей пришло другое, более странное чувство. Недоумение и тихое любопытство. Что же заставило этого грубого гиганта ворваться, а затем замереть в такой неловкой, задумчивой тишине, сидя на краю его дивана? Дан не решался пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий и непонятный момент.       Атмосфера была чем-то иным, тёплым, тягучим, щекотливо-пикантным. Мужчина замер, затаив дыхание, следя за профилем Дже Гёна, за тем, как тот сжимает и разжимает кулаки.       И тогда Дже Гён заговорил. Не поворачивая головы, всё так же глядя в чёрную бездну экрана. Его голос, обычно такой чёткий и властный, прозвучал странно, низко, хрипло, и в нём отчётливо слышалась лёгкая, предательская дрожь. Словно каждое слово приходилось выдирать у себя из самой глубины, где пряталась его неловкость.       — Я хотел бы… — он наконец рискнул бросить быстрый, искоса взгляд на Дана, и тут же отвёл глаза, — сделать тебе приятно. Если… если ты сам захочешь, конечно.       Последние слова он выдавил почти шёпотом, но они прозвучали в тишине комнаты с невероятной ясностью. Это было предложение. Робкое, неуклюжее, но предельно честное.       Между ними витало не просто напряжение, витала сама возможность. Явная, осязаемая. Слова «приятно» и «захочешь» повисли в воздухе, обрастая целым шлейфом невысказанных образов и намёков.       Дан почувствовал, как по его коже, под тёплым пледом, пробежали мурашки. От чего-то совершенно нового. Его собственное дыхание участилось. Он видел, как кадык Дже Гёна нервно дёргается, как краснеют кончики его ушей. Этот чемпион, способный сломать человека одним ударом, сейчас сидел рядом и, дрожащим голосом, предлагал ему удовольствие, оставляя за ним право отказа.       Это было настолько неожиданно, настолько противоречило всему, что Дан знал о нём, что на секунду у него перехватило дыхание. Пикантность ситуации заключалась не в грубой прямолинейности, а в этой невероятной, трогательной откровенности.       Слова Дже Гёна повисли в воздухе, хрупкие и горячие, как расплавленное стекло. Дан чувствовал их жар на своей коже, слышал отзвук той дрожи в своём собственном сердце. Мир сузился до пространства дивана, до расстояния в полметра, которое вдруг стало и бездной, и мостом одновременно.       Мужчина медленно, давая тому время отпрянуть, протянул руку из-под пледа. Его пальцы, тонкие и прохладные, коснулись сначала костяшек сжатого кулака Дже Гёна. А затем мягко, очень осторожно, легли поверх его огромной, тёплой ладони, прикасаясь.       — Мы можем попробовать вместе, — он волнительно сглотнул.       Дже Гён замер на мгновение, его взгляд утонул во взгляде Дана, в этой тихой смелости. Всё внутри него затихло и осталась только хрупкая, кристальная ясность.       Он медленно, будто боясь спугнуть мужчину, наклонился. Движение было нерешительным, почти робким, так не похожим на его обычную уверенность. Спортсмен остановился в сантиметре от его губ, дав ему последний шанс отвести отодвинуться, просто на всякий случай.       Но Дан лишь прикрыл глаза.       И тогда Дже Гён коснулся его губами. Это был не поцелуй, а скорее лёгкое прикосновение. Вдруг что-то щёлкнуло. На этот раз Джу стал увереннее. Он не давил, а исследовал. Скользнул языком по нижней губе Кима, чуть приоткрывая её, ловя лёгкий, прерывистый вздох.       Тишину гостиной теперь нарушали их собственное учащённое дыхание и тихие, влажные чмоки. Рука Дже Гёна, лежавшая на диване, юркнула к талии Дана, притягивая его ближе, стирая последние сантиметры дистанции. Другая его ладонь поднялась к затылку физиотерапевта, пальцы запутались в мягких волосах, нежно придерживая, направляя, но не заставляя.       Дан, на миг потерявший дар речи от этого внезапного, уверенного движения, ответил движением тела. Его собственные руки, до этого лежавшие скованно на коленях, поднялись и обняли шею мужчины. Это был жест доверия. Он прижался к нему всем телом, чувствуя под своими ладонями горячую кожу и напряжённые мышцы.       Они не целовались как опытные любовники. Они учились. Каждый прикосновение губ, каждый поворот головы был открытием. Дже Гён учился сдерживать свою силу, смягчать прикосновения, слушать ответные движения. Дан учился отвечать, отдаваться этому потоку нежности, исходящей от того, от кого он ждал лишь грубости. Они были как слепые котята, нащупывающие друг друга в темноте, и каждый новый поцелуй, каждый тихий звук был шагом к свету, к общему пониманию этого нового, пугающе прекрасного языка.       Поцелуй углублялся, становился более влажным, уверенным. Рука Дже Гёна, лежавшая на талии, медленно поползла вверх по боковой линии тела Кима, чувствуя под тонкой тканью свитера рёбра.       Ладонь остановилась на груди, широкой и тёплой. Большой палец, почти неосознанно, потянулся вперёд. Не отвлекаясь от поцелуя, внимание спортсмена тут же сфокусировалось на этом новом ощущении. Он начал водить большим пальцем по контуру соска через ткань, сначала неуверенно, потом лениво, круговыми движениями, как бы изучая реакцию.       И он её поймал.       Из горла Дана вырвался тихий, удивлённый звук. Что-то среднее между сдавленным вздохом и коротким, перехваченным визгом. Дже Гён почувствовал его всем существом, вибрацией в губах, лёгким вздрагиванием тела, которое он держал.       Этот звук, такой искренний и незапланированный, ударил по нему волной чистой радости. Он сделал это. Вызвал эту реакцию. Это было доказательство — его прикосновение что-то значило. Оно что-то делало.       Он не остановился. Наоборот, движения его пальца стали чуть увереннее, настойчивее, продолжая тот же ленивый массаж, всё так же не прерывая поцелуя. Но теперь он целовал его с новой целью, чтобы поймать следующий звук, чтобы почувствовать, как губы Дана под его губами отзываются на двойную стимуляцию дрожью и тихими, беспомощными выдохами.       Их губы ненадолго разомкнулись, только для того, чтобы Дже Гён мог ухватить мягкий подол свитера своего партнёра, и стянуть.       Перед ним открылся смущённый Ким Дан, какой он есть: бледный торс, чёткие линии ключиц и рёбер, небольшие, скромные грудные мышцы и те самые маленькие, уже заметно набухшие от предыдущих ласк соски, розовые и чувствительные. Вид заставил мужчину сглотнуть. Это была реальная красота, и она была его.       С низким и хриплым вздохом он припал к его шее. Поцелуи были уже не такими робкими. Они были жадными. Джу целовал белоснежную кожу, вылизывал, слегка покусывал, как щенок, познающий новый вкус.       А потом спортсмен спустился ниже. Его губы скользнули по ключице, по центру грудной клетки, оставляя влажный, горячий след. Он добрался до левого соска. Сначала просто коснулся его губами, затем обхватил целиком и пососал, мягко, но настойчиво, одновременно кончиком языка водя по ореолу, чуть надавливая.       Из груди Дана вырвался тихий, сдавленный стон. Дже Гён почувствовал это всем телом. Правый сосок не остался без внимания, пальцы спортсмена принялись ласкать, тереть, нежно пощипывать.       Мужчина играл с ними, как с драгоценностями, изучая каждую реакцию: как Дан выгибается, когда он сосёт сильнее, как замирает, когда ласкает кончиком языка, и как его пальцы впиваются в его плечи.       Через эти маленькие, отзывчивые точки он постигал язык тела Дана, учился давать ему удовольствие, и сам пьянел от каждой крошечной, подаренной ему уступки, от каждого прерывистого вздоха. Это была тихая, пылающая нежность, смешанная с животной жаждой, и она захватывала их обоих с головой.       Ласки становились всё более нетерпеливыми. Дже Гён, всё ещё не отрываясь от его груди, одной рукой расстегнул пуговицу джинсов Кима, потом молнию. Второй рукой он помог ему слегка приподнять бёдра, и ткань, вместе с нижним бельём, была отброшена куда-то вниз, освобождая его полностью. Дан, утонувший в ощущениях сладкости, почти не заметил этого движения, лишь бессознательно помог, оторвавшись на секунду от спинки дивана.       И тогда Джу спустился ниже. Гораздо ниже. Его руки раздвинули бёдра мужчины, и он, не раздумывая, припал к самой интимной, скрытой части его тела. Его язык провёл по нежной, никогда ранее не тронутой таким образом коже дырочки.       Физиотерапевт вздрогнул всем телом, как от удара током. Ощущение было настолько новым, шокирующим, невероятно интенсивным, что на секунду выбило из него все мысли. Но затем сознание вернулось, обрушившись на него лавиной осознания происходящего.       — А-а… н-нет… — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он попытался отодвинуться, но руки спортсмена крепко держали его за бёдра. — П-прекрати… это же… Господи…       Но мужчина не прекращал. Наоборот. Его движения языком стали более настойчивыми, но при этом оставались поразительно нежными. Он вылизывал медленно, методично, надавливал, проникал кончиком.       — Дже Гён, я… я умру, — выдавил Дан, его лицо пылало таким румянцем, что, казалось, вот-вот загорится.       Стыд был невозможным. Его тело реагировало дико, предательски, но разум кричал о неприличии, о невозможности такого интимного вторжения.       — Пожалуйста, остановись… я не могу… это слишком…       Его голос дрожал, в нём звучала настоящая паника, смешанная с запредельным, неосознанным возбуждением. Он был полностью обнажён. И физически, и эмоционально. И эта уязвимость перед такими интенсивными, неожиданным ласкам была для него до жути странной. Дан умолял остановиться, потому что иначе он действительно мог сгореть от стыда и переизбытка чувств.       Дже Гён на секунду замер, оторвавшись от его тела. Не из-за просьбы остановиться, а из-за другого. Его глаза, тёмные и расширенные от желания, встретились с полными паники глазами Дана.       — Дже Гён, — прошептал он, и в этом звучало отчаяние.       Именно это заставило мужчину остановиться. Не крик, а именно имя. Просто имя. Без «господина», без расстояния. Впервые. Сказанное сдавленно, в мучительном стыде, но сказанное.       — Сейчас, — выдохнул Дан, видя его пристальный взгляд, и его голос стал чуть громче от смущения и неловкости, — сейчас не время для этого!       Спортсмен медленно поднялся, его лицо было серьёзным, но в глазах читалось что-то новое. Нежность, смешанная с непоколебимой решимостью. Он нежно провёл большим пальцем по его горячей щеке.       — Тебя надо растянуть, — сказал он низко, голос был хриплым от страсти. — Подготовить. Чтобы потом… тебе не было больно.       Дан, всё ещё пылая, замотал головой, пытаясь хоть как-то сохранить остатки контроля.       — Я… я мог бы сам… я же… — он запнулся, не в силах выговорить очевидное.       Дже Гён покачал головой, и на его губах дрогнула полуулыбка, редкая, тёплая и немного хитрая.       — Всё потом, — произнёс тихо, но так, словно только это в данный момент было важным. — Сейчас у нас… другая прелюдия.       Дже Гён старался быть осторожным и нежным, как и обещал. Его пальцы, смазанные лубрикантом, который он предусмотрительно достал из кармана тренировочных штанов (мысль об этом заставила Дана снова покраснеть до корней волос), работали бережно, растягивая, подготавливая.       Но сдержанность была для него невыносимым испытанием. Вид доверчиво раскрывающегося перед ним мужчины, содрогания мышц живота, тихих, зажатых в горле звуков: всё это било по его самоконтролю, как тяжёлый боксёрский мешок.       Особенно внутренние стороны бёдер.       Он не смог устоять (и никто не может его в этом винить).       Сначала это был просто глубокий, влажный поцелуй. Потом другой. А затем, когда Дан застонал от нового, незнакомого ощущения растяжения, Дже Гён прижался губами к самой мягкой точке и втянул кожу, оставляя яркий, вишнёвый засос. Дан вздрогнул и слабо вскрикнул.       Но на этом чемпион не остановился. Чуть выше приложился губами, а потом, совсем слегка, прикусил. Не больно. Но достаточно, чтобы оставить небольшие, чёткие отпечатки зубов. Это был инстинктивный жест собственности, смешанный с чистым наслаждением от вкуса его кожи и реакции, резкого вдоха и дрожи во всём теле.       Мужчина оставил два, три таких «сюрприза» на каждой ноге. Маленькие, тёмно-розовые метки, которые будут напоминать о сегодняшнем дне ещё долго. Он не сказал ни слова, просто продолжил свою работу, но эти немые знаки говорили сами за себя. Говорили о его желании, о его невозможности сдержаться полностью, о том, что даже в этой нежности была тень его дикой, властной натуры. И Ким, чувствуя жгучее покалывание на внутренней стороне бёдер, понимал это без слов. Это было смущающе, сексуально и невероятно возбуждающе.       Уже введя и аккуратно работая двумя пальцами, мужчина почувствовал, как внутренние мышцы окончательно расслабились. Слова сорвались с его губ сами, тихой констатацией факта, но в них звучало глубочайшее удовлетворение и что-то вроде гордости.       — Готов, — выдохнул Джу, его губы мягко коснулись щеки Дана, горячее дыхание обжигало кожу. — Внутри… стало мягко.       Спортсмен говорил о его теле как о чём-то драгоценном, что удалось правильно подготовить, уберечь от боли. И в этих простых словах было больше интимности и принятия, чем в любых громких признаниях.       Дан, услышав это, зажмурился ещё сильнее, но на его губы, прикушенные от смущения, прокралась слабая, дрожащая улыбка. Быть «готовым» для него и быть «мягким» внутри… от этих слов, сказанных таким голосом, его стыд начал приобретать новые, странно сладкие оттенки.       Дже Гён был предельно осторожен и двигался медленно, давая мужчине привыкнуть к внушительному размеру его члена, прислушиваясь к малейшим изменениям в дыхании партнёра. Ким сначала замер, ощущая непривычное наполненность, его губы приоткрылись в беззвучном вздохе. Но по мере того как Джу становился интенсивнее, этот вздох превратился в тихий, прерывистый стон. Не от боли, а от ощущения близости и нереальной нежности.       Толчки были быстрыми, но не резкими, каждый из них был точным и аккуратным, будто он боялся причинить малейший дискомфорт. Мужчина держал Дана за бёдра, мягко направляя его движения, и каждый раз, когда их тела встречались, в воздухе звучали тихие, влажные шлепки, смешанные с учащённым дыханием.       В процессе Дже Гён не мог удержаться от того, чтобы пометить каждую часть тела Дана, до которой мог дотянуться. Он оставлял россыпь засосов и лёгких укусов на его шее, плечах, ключицах, груди: везде, где только мог прикоснуться губами. Каждый засос был словно печать, подтверждающая их связь, а каждый укус проявление страсти, которую он не в силах был сдержать. Дан, в свою очередь, отвечал на эти ласки, обнимая спортсмена за шею и плечи, притягивая его ближе, его стоны становились немного громче.       Их движения синхронизировались, создавая ритм, который был одновременно страстным и нежным. Дже Гён продолжал внимательно следить за реакцией Дана, чтобы доставить ему максимальное удовольствие.       В этом танце тел не было места грубости или доминированию, только взаимное уважение, страсть и глубокая эмоциональная связь, которая делала каждый момент особенным.       Дже Гён чувствовал, как волна нарастающего экстаза начинает подниматься. Ощущение внутри Дана было невыразимым. Тесным, горячим, и каждый его внутренний спазм от толчков заставлял мужчину терять нить мысли. Он тонул в нём, и это опьянение было опасным, потому что он хотел, чтобы Ким Дан сошёл с ума вместе с ним, в хорошем смысле, конечно.       Его рука, которая до этого гладила физиотерапевта, скользнула между их тел. Джу коснулся влажного члена от возбуждения и собственного предэякулята. Мужчина обхватил его всей ладонью, начав движения вверх-вниз в такт своим толчкам, создавая двойную, синхронную волну стимуляции.       — Вместе… — выдохнул он хрипло, его губы прижались к виску Дана. — Доведи… сожми меня сильнее…       Спортсмен хотел продлить эти невероятные ощущения, не сваливаясь в бездну оргазма раньше времени. Каждое движение его руки, каждый стон Дана в ответ на прикосновение, каждый судорожный спазм внутри — всё это смешивалось в один умопомрачительный коктейль.       Он чувствовал, как Дан сжимается вокруг него в ответ на ласки, и это сводило его с ума ещё сильнее. Это была петля обратной связи из наслаждения, где они оба доводили друг друга до предела, и Дже Гён, всегда контролирующий всё, теперь отчаянно пытался удержать контроль над этим совместным падением в неистовую, сладкую пустоту.       Коварная мысль прокралась в самый разгар наслаждения: «Это последний раз? Перед матчем? Перед тем, как всё изменится?»       Она ударила Дже Гёна в самое сердце, острой, ледяной болью, смешавшейся с огнём страсти. Нет. Нельзя. Он не хотел, чтобы эта близость, эта первая, хрупкая искренность между ними, была окрашена горечью прощания. Не хотел, чтобы каждый стон, каждый вздох Дана был отмечен тенью скорого конца.       Отчаяние смешалось с невыразимой нежностью. Он не мог вынести этой мысли. Инстинктивно, желая отогнать её, утвердить реальность сейчас, он резко, почти судорожно, притянул Дана к себе, обвив его руками так крепко, как только мог, прижав к своей груди, словно пытаясь спрятать от будущего, которое могло их разлучить.       — Ой! — вырвалось у Дана тихое, удивлённое восклицание от внезапной силы объятия.       И этот звук, эта крошечная, живая реакция, стала последней каплей. Контроль рухнул. Волна, которую он так отчаянно сдерживал, накрыла его с головой. С глухим, хриплым стоном, зарытым в волосы Дана, Дже Гён кончил, наполняя того глубоко внутри.       В этой разрядке была и боль, и облегчение, и безумная, всепоглощающая нежность к Киму. Мужчина лежал, тяжело дыша, всё ещё крепко держа партнёра в объятиях, чувствуя, как его собственная сперма вытекает обратно, смешиваясь с их потом.       Обычно, с его яростной, ненасытной природой, на этом всё бы не закончилось. Один раз был бы лишь разминкой, прелюдией к более долгой, более жадной сессии, где он брал бы снова и снова, пока физически не выдохнется. Но этот раз был другим.       Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое тихое слово несли в себе такой эмоциональный вес, такую новизну и хрупкость, что они истощили их обоих больше, чем любая многочасовая тренировка или серия спаррингов.       Когда последние судороги удовольствия отступили, оставив после себя лишь глубокую, приятную истому, Дже Гён не собирался истязать мужчину для нового раунда. Он просто остался лежать на нём, своей тяжестью прижимая его к дивану, его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубоким и ровным. Руки всё ещё обнимали Дана, но теперь не в страстном захвате, а в усталой, защитной неге.       Дан же чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку и наполнили тёплым свинцом. Каждая мышца была расслаблена до состояния мягкой ваты, разум чистый и пустой, будто вымытый ливнем чувств. Он не мог пошевелиться, даже если бы захотел. Лишь прикрыл глаза, чувствуя на своей коже горячее дыхание Дже Гёна и тяжёлую, успокаивающую тяжесть его тела.       Насыщенность этого раза была не в количестве, а в качестве. В той глубине, на которую они опустились, в тех стенах, которые рухнули, в той уязвимости, которую они разделили. Они выложились полностью эмоционально, физически, душевно.       И теперь оба, прижавшись друг к другу в тишине опустевшей гостиной, просто существовали в этом странном, новом мире, где они были теми двумя людьми, нашедшими друг в друге неожиданное, изматывающее и прекрасное пристанище. Один раз оказался целой вселенной.       Сознание Джу плыло где-то на грани сна, почувствовав, как под его тяжестью дыхание его физиотерапевта становится ровным. И в полусне, там, где стираются все барьеры, из его груди вырвался тихий, сдавленный шёпот, больше похожий на стон:       — Не уходи…       Слова были обращены не к кому-то, а в пустоту, в его собственный страх. Он был уверен, что Дан уже спит, что эта мольба останется его тайной исповедью.       Но Ким не спал. Он лежал в оцепенении, переваривая всю гамму пережитых ощущений, и этот шёпот, такой хрупкий и такой отчаянный, прозвучал для него громче любого крика.       Он вздрогнул. Слова пронзили его, заставив ледяные мурашки пробежать по спине.       В его голове начался хаос. Слишком много всего навалилось за последнее время. Грубость и холодность, сменённые этой… этой странной, неуклюжей, но такой искренней нежностью. Ярость чемпиона, которая оборачивалась почти детской заботой. Его властное «останься», обёрнутое в контракт, и теперь это тихое, спящее «не уходи», лишённое всякой силы, полное лишь голой мольбы.       Что ему делать? Его собственные чувства путались, как клубок ниток. Был страх, была благодарность, была привязанность. А теперь эта пронзительная жалость и что-то ещё, тёплое и щемящее, что заставляло его сердце биться чаще при одной мысли о том, чтобы уйти.       Он лежал, прижатый телом спящего спортсмена, и чувствовал себя в ловушке. Не в ловушке силы или долга, а в ловушке этих противоречивых, сильных эмоций, исходящих от Дже Гёна.       «Не уходи».       Эти два слова перевесили все его прежние доводы о конце контракта и возвращении к прежней жизни. Потому что теперь уйти значило бы не просто выполнить условия. Это значило бы оборвать что-то живое, хрупкое и только что родившееся.       В этом смятении, под тяжестью спящего Дже Гёна и его тихой мольбы, мысль Дана вдруг унеслась к его другу — к прямолинейному, честному Ли Вону.       Он вспомнил ту историю, которую Ли Вон рассказал однажды, не без своего фирменного юмора. Как он, принципиальный адвокат, защитник слабых, в итоге сам оказался впутан в опасный мир своего мужа, Цезаря. Как он мог бы уйти. Должен был, по всей логике. Но не ушёл. Как говорил Ли Вон, отстранённо анализируя собственную жизнь:       — Иногда самый трудный и самый правильный поступок — это признать, что твоё место оказалось там, где ты меньше всего ожидал его найти. Даже если этот «дом» больше похож на крепость с очень… своеобразным комендантом.       И адвокат добавил тогда, глядя прямо на Дана своим проницательным взглядом:       — Главное — это выбор. Не тот, что за тебя делают. А тот, что делаешь ты сам, полностью осознавая последствия. Даже если этот выбор кажется всем со стороны сумасшествием.       Совет Ли Вона, будь он здесь сейчас, был бы таким же прямым и лишённым сантиментов. Он бы не стал уговаривать Дана остаться из-за жалости или чувства долга. Он бы, наверное, сказал что-то вроде:       «Слушай, Дан. Забудь на секунду про контракты, долги и его дурацкие титулы. Забудь даже про то, что было между вами раньше. Забудь про то, что "надо" или "правильно". Спроси себя только одно: глядя на этого спящего идиота, который только что умолял тебя не уходить… Ты сам хочешь остаться? Не потому что он просит. А потому что ты этого хочешь. Потому что в этой крепости, со всеми её трещинами и странным комендантом, тебе, как ни парадоксально, спокойнее, честнее или… нужнее, чем где бы то ни было ещё? Если ответ "да", то борись за это место, но на своих условиях. Если "нет", уходи завтра же утром, и мы тебя прикроем. Но выбор должен быть твоим. И только твоим. Потому что жизнь, которую ты выбираешь сам, даже самую безумную, всегда лучше жизни, которую за тебя выбрал кто-то другой».       И в этих мысленных словах друга была не просто подсказка. В них была сила. Сила взять ответственность за свою судьбу в собственные руки. Дан закрыл глаза, чувствуя вес Дже Гёна на себе, и впервые за долгое время задал себе этот страшный, честный вопрос, отбросив всё лишнее. И в глубине души, сквозь страх и смятение, начал проступать тихий, неуверенный, но его собственный ответ.       «Я хочу остаться».       Не из-за долга. Не из-за страха. Не из-за жалости. А потому что в этом хаосе, в этой странной крепости из грубости и внезапной нежности, он нашёл что-то, чего у него никогда не было. Что-то настоящее. И потерять это сейчас, когда оно едва проступило сквозь толщу льда, было бы невыносимо.       — «Но только…» — мысль упёрлась, наткнувшись на суровую реальность. — «Только если Джу Дже Гён возьмётся, наконец, за голову».       Мужчина взглянул на спящее лицо рядом. В расслабленных чертах не было и тени той привычной ярости или холодного высокомерия. Была лишь усталость и какая-то детская незащищённость.       И Дан вспомнил. Вспомнил неловкое «извини» на колесе обозрения, трепетную заботу, этот сегодняшний, невероятно уязвимый шёпот. Проблески. Проблески ума, чувств, человечности были. Глубоко под грудой камней, но они были.       Возможно… возможно у них бы и получилось что-то. Дан точно не знал. Планировать с ним совместную, до ужаса сладкую жизнь, ссоры и примирения, ужины и тихие вечера, казалось пока слишком странным, почти кощунственным. Слишком большой скачок от «работодатель-работник» и «палач-жертва».       Но разве не с такого же безумного скачка началось всё у его друзей?       Он перевёл взгляд на спящего и, почти не думая, протянул руку. Его пальцы, тонкие и осторожные, коснулись тёмных, растрёпанных волос Дже Гёна. Он провёл по ним мягко, с той самой нежностью, которую только что учился принимать.       Ким соберёт все осколки, свои собственные, разбитые страхом и недоверием, и его, Дже Гёна, разбросанные яростью и болью. Он соберёт их вместе, кропотливо, терпеливо, как собирал когда-то разбитую вазу для бабушки. Будет сложно. Будет больно. Возможно, они порежутся. Но он попробует.       Потому что он хочет остаться. И это, как сказал бы Ли Вон, был уже не чужой, а его собственный, самый честный и самый безумный выбор. И с этой мыслью на душе стало чуть светлее и чуть страшнее, но уже не так одиноко.       Внезапно мужчина вспомнил суровые, но любящие глаза своей бабушки, которая говорила:       — «Дан-а, не бери на плечи больше, чем можешь унести. Сломаешь и спину, и ношу уронишь».       Право же. Брать на себя много вообще-то тоже не стоит.       Вот он, мечтает собрать осколки целого другого человека, строить какие-то совместные планы, а сам-то что? Сам он едва стоит на ногах.       Его ночи до сих пор могут закончиться у моря, если не принять лекарство.       Его собственные нервы, оголённые провода, которые искрят от любого неверного прикосновения.       Его мир всё ещё шаток, как карточный домик после урагана.       — «Сначала на ноги встать, дурачок, — мысленно отчитал он себя с горькой усмешкой. — А то глядишь, и убьёшься где-то со своим лунатизмом, пока будешь его "спасать". Какой из тебя спасатель?»       Ким посмотрел на свою руку, всё ещё лежавшую в волосах Дже Гёна. На тонкие запястья, на бледную кожу. Нет, он не герой. Он выживший. И выжившему сначала нужно самому окрепнуть, прежде чем тянуться к кому-то, тем более к такому тяжёлому, сложному и раненому, как Дже Гён.       Мысль была практичной. Любовь, если это она, не отменяет здравого смысла. Нельзя дать другому то, чего нет у тебя самого. Нельзя быть чьей-то опорой, когда твой собственный фундамент даёт трещины.       Значит, план меняется. Сначала — собрать осколки себя. Вылечить сон. Научиться снова спать одну ночь, не просыпаясь в холодном поту. Найти почву под ногами, которая не будет дрожать от каждого воспоминания.       А уже потом… уже потом смотреть, что можно построить вдвоём. Если к тому времени Дже Гён всё ещё будет хотеть его рядом. И если он сам, окрепнув, всё ещё будет этого хотеть.       Это было менее романтично, но гораздо надёжнее. И в этом решении была своя, взрослая сила. Сила того, кто знает цену своим слабостям и не собирается делать из них трагедию или подвиг, а просто собирается с ними работать.       Он мягко убрал руку с волос спортсмена, устроился поудобнее и закрыл глаза. Сначала — выжить. Потом — жить. Всё остальное будет видно.       Во сне мужчина очутился в маленькой, уютной кухне, которую помнил лишь смутными, детскими обрывками. Пахло жареными лепёшками и сладким чаем.       За столом сидели они. Мама, с её улыбкой, от которой щёчки становились теплее. Папа, с такими же, как у него, тёмными, спокойными глазами. Они разговаривали. Не ссорились, не кричали, не собирали чемоданы. Мама что-то рассказывала, смеясь, а папа слушал, подперев голову рукой, и время от времени поправлял её, что вызывало новую волну смеха.       Они не смотрели на него с упрёком или усталостью. Они просто были там. Для него. С ним.       Дан стоял на пороге, не в силах пошевелиться. Он чувствовал себя не ребёнком, а своим взрослым «я», застывшим в изумлении. Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его.       — Это неправда, — шептал ему внутренний голос, привыкший к реальности, где его оставили. — Они ушли. Они бросили тебя.       Но во сне они были здесь. И мама, наконец заметив его, обернулась. Её глаза не были пустыми или злыми. Они были тёплыми.       — Дан-а, чего стоишь? Иди, попробуй, я, кажется, пересолила, — в её голосе не было раздражения, только лёгкая, домашняя досада.       Папа кивнул ему, жестом приглашая за стол.       Удивление было таким, что перехватило дыхание. Это было не просто воспоминание или фантазия. Это была… альтернативная реальность. Мир, где его не оставили. Где его ждали. Где его место за этим столом никогда не пустовало.       Он сделал шаг вперёд, и чувство, что нахлынуло на него, было не радостью, а глубокой, щемящей ностальгией по тому, чего никогда не было. По этой простой, невозможной нормальности.       Дан был настолько потрясён этой картиной, этим ощущением «дома», что не мог вымолвить ни слова. Он просто стоял и смотрел, боясь, что если моргнёт, всё исчезнет.       И во сне, впервые за много-много лет, он почувствовал не пустоту одиночества, а режущую боль от присутствия того, чего ему так не хватало. И от осознания, что это всего лишь сон.       Ощущение было настолько реальным, а боль от того «что могло бы быть», настолько острой, что в его горле встал тяжёлый, горячий ком. Сначала просто навернулись слёзы, застилая видение тёплой кухни и улыбающихся лиц. Они текли молча, по щекам, капая на пол, но он даже не пытался их смахнуть.       А потом ком прорвался. Тихие всхлипывания переросли в сдавленный, хриплый звук, вырывающийся из самой глубины груди. Он не мог его сдержать. Это был вопль всей его детской боли, той, что он годами хоронил под слоями вежливости и тишины. Ким Дан зарыдал. Громко, безутешно, сотрясаясь всем телом, как будто всё горе, которое он носил в себе, наконец нашло выход здесь, в этом невозможном сне.       Он плакал за того маленького мальчика, который ждал у окна. За все одинокие ночи. За каждое «я в порядке», сказанное в пустоту.       Родители за столом замерли. Улыбки с их лиц исчезли, сменившись мгновенной, искренней тревогой. Мама вскочила первой, её стул с грохотом отъехал назад.       — Дан-а! Что случилось? — её голос, такой живой и наполненный заботой, пронзил его, делая реальность сна ещё более невыносимой.       Она бросилась к нему, обняла, прижала к себе. Её руки были тёплыми и крепкими. Папа тоже подошёл, положил большую, успокаивающую ладонь ему на плечо, его лицо было искажено беспокойством.       — Сынок, успокойся, всё хорошо, мы здесь, — в его низком голосе звучала такая отеческая нежность, от которой Дан разрыдался ещё сильнее.       Он рыдал в объятиях призраков, которых так жаждал, зная, что это лишь мираж, но отчаянно цеплялся за эту иллюзию заботы. Они гладили его по спине, шептали утешения, и он, взрослый мужчина, плакал как ребёнок, потому что впервые за всю свою жизнь ему разрешили не быть сильным. Даже если только во сне.       Рыдания постепенно стихли, перейдя в прерывистые, глубокие всхлипывания. Дан всё ещё был в объятиях матери, его лицо прижато к её плечу, а рука отца тяжело и надёжно лежала на его затылке. В этой иллюзии безопасности слова, которые он годами держал взаперти, начали вырываться наружу, тихие и сбивчивые.       — Мне так… тяжело, — выдохнул он, голос сорванный, полный той детской беспомощности, которую он давно забыл. — Всё… всё так несправедливо. Я ничего плохого не сделал… а они… а он… — Ким не мог назвать имён, объяснить всю сложность, но суть была ясна: мир обошёлся с ним жестоко.       Он оторвался, чтобы посмотреть на них, и в его глазах читалась горькая, унизительная правда.       — Я такой слабый… — прошептал он, ненавидя себя за эти слова, но не в силах сдержать. — Я хочу быть сильным. Чтобы никто не мог так… чтобы я мог защищаться. А я не могу.       Мать притянула его обратно, её губы прижались к его виску.       — Мой мальчик… — её голос дрожал. — Кто сказал тебе, что ты слабый?       Отец наклонился, чтобы поймать его взгляд. В его тёмных, спокойных глазах не было осуждения, только глубокая, мудрая печаль.       — Ты до сих пор остаёшься добрым. Разве это не сила? Самая настоящая?       Слова отца, такие простые и такие верные, попали точно в сердце. Дан смотрел на него, широко раскрыв глаза. Всю жизнь он считал свою покорность, свою уступчивость слабостью. А они видели в этом выносливость. Стойкость.       — Ты всегда был сильным, Дан-а, — тихо добавила женщина, гладя его по волосам. — Просто твоя сила другого сорта.       Улыбка, которая тронула губы Дана, была печальной, но светлой. Она была полна благодарности и прощания. Он смотрел на их лица, такие ясные и любящие, и знал.       — Вы… вы ненастоящие, — выдохнул он тихо, не как обвинение, а как констатацию горько-сладкой правды. — Вы ушли. Давно.       На их лицах не появилось ни боли, ни опровержения. Они просто смотрели на него с той же бесконечной нежностью. Мать взяла его правую руку в свои ладони, а отец левую.       — Мы знаем, сынок, — мягко сказал отец. — Но это не значит, что мы не любим тебя. Это не значит, что мы не гордимся тобой.       Мать поднесла его руку к своим губам, поцеловала костяшки пальцев.       — Ты должен вернуться, — прошептала она. — Там кто-то зовёт тебя. Кричит. Очень беспокоится.       И в этот момент, сквозь уютную тишину кухни, сквозь её слова, Дан начал слышать голос. Низкий, хриплый, полный паники. Он звал его имя. Снова и снова.       Ким Дан! Пожалуйста, Дан!       Звук был таким отчаянным, таким реальным, что он заставил дрогнуть стены сна. Картина родителей, кухни, начала расплываться, таять по краям, как акварель под дождём.       — Пора, — сказал отец, отпуская его руку, но его взгляд был полным поддержки. — Иди. Твой мир ждёт. И он, кажется… стал немного теплее.       Мать улыбнулась ему в последний раз, и в её глазах стояли слёзы.       — Будь сильным, наш мальчик. По-своему.       Их образы растворились в свете, который становился всё ярче, а голос, зовущий его из реальности, всё громче и настойчивее, прорываясь сквозь последние покровы сна. Дан почувствовал, как его вытягивают из этого сладкого, грустного забвения обратно в мир, где его имя кричал тот, кто, возможно, научился о нём беспокоиться.       Сознание врезалось в реальность. Один момент — последний образ улыбающейся матери, тающий в свете. Следующий — резкий, леденящий ветер в лицо и ощущение пустоты под ногами.       Дан открыл глаза.       Он стоял. Не на тёплом ковре гостиной, а на холодном полу лоджии. Его руки лежали на перилах. Только что. Ещё секунда, и его центр тяжести сместился бы вперёд, за черту, в бездну вечернего города, мерцающего внизу огнями.       Ужас, чистый и немой, схватил его за горло ледяной рукой.       Окно. Перила. Высота.       Мужчина отпрыгнул назад так резко, что ударился спиной о стеклянную дверь, ведущую в гостиную. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди, дыхание стало частым и поверхностным, как у загнанного зверя. Он смотрел на перила, на пустоту за ними, не веря своим глазам.       Нет. Нет-нет-нет.       Это же не должно было повториться. Ему становилось лучше. Он принимал лекарства. Он чувствовал себя спокойнее. Он… он только что заснул рядом с Дже Гёном, чувствуя его тепло и тяжесть!       А его тело, его предательское, спящее тело, тем временем встало и привело его сюда, к краю. Снова.       Чувство было хуже страха. Это было предательство. Предательство собственного разума, собственного подсознания, которое, оказывается, всё ещё было там, на том одиноком берегу, где никто не придёт на помощь. Лекарства, забота, даже эта новая, пугающая близость, всё это было лишь тонким слоем краски на треснувшей стене. А под ней по-прежнему зияла бездна.       Дан медленно сполз по стеклу на пол, обхватив голову руками. Дрожь шла изнутри, сотрясая всё его тело. Разочарование было горьким, как полынь. Он так надеялся. Он почти поверил, что сможет. А оказалось, что нет. Его собственный мозг был его врагом, и этот враг был сильнее любых таблеток или добрых слов.       И в этот миг полного, леденящего отчаяния он услышал за спиной напуганный голос и топот тяжёлых шагов.