Атлас синих отметин

      Глаза Дана покраснели, почувствовалась влага, но слёз не было. Они застыли где-то внутри. Это было не то состояние, когда плачешь от горя или страха, это было состояние шока, когда эмоции слишком огромны, чтобы вырваться наружу привычным путём. Они заперты, давят изнутри, а на поверхности только сухое, болезненное жжение и расширенные зрачки, в которых отражался ужас от только что увиденной пропасти.       И он понял разницу. Раньше, когда ему говорили: «Ты чуть не утонул», «Тебя нашли у моря», — это были слова. Страшные, но отстранённые. Как сюжет из чужой жизни. Он верил в них умом, но не чувствовал кожей.       А сейчас… сейчас он видел. Он помнил ощущение пустоты под ногами, холод металла перил под ладонями, ветер, тянущий вперёд. Его тело знало, на каком краю оно только что балансировало. Это знание было физическим, животным, врезавшимся в каждый нерв. Это было не «чуть не умер», а «я стоял в полушаге от смерти и даже не осознавал этого».       Осознание приходило с леденящей ясностью: слушать о своей гибели и самому заглянуть в её бездну — это абсолютно разные вещи. Первое пугает. Второе ломает. Оно переписывает реальность, окрашивая её в цвета хрупкости и абсолютной беспомощности перед самим собой. И от этого осознания не хотелось плакать. Хотелось исчезнуть. Потому что как можно бороться с врагом, который, это ты сам, действующий во сне?       В проёме, залитый светом из гостиной, появился спортсмен. Его взгляд, дикий и скачущий, за долю секунды пронзил полумрак лоджии, нашёл сжавшуюся у двери фигуру, и в нём что-то дрогнуло. Облегчение, смешанное с новой волной адреналина.       Дже Гён ринулся вперёд, опустился на корточки перед мужчиной. Ладони, тёплые и огромные, сжали его плечи, проверяя, в порядке ли он.       — Дан, — его голос был хриплым, сдавленным, полным неподдельного, животного страха. Он заглядывал ему в лицо, пытаясь поймать взгляд. — Как ты? Говори. Ты в порядке? Ты меня слышишь?       Джу боялся, что мог не успеть. Что этот тихий человек, который только что спал у него на груди, мог раствориться в ночи, пока он, Дже Гён, спал как убитый, опьянённый близостью и усталостью.       Мысль о том, что он мог проснуться на пустом диване, а потом найти его здесь, у перил, или, хуже того, внизу, эта мысль сводила его с ума. И этот страх читался в каждом его слове, в каждом нервном движении, в том, как его пальцы впивались в ткань футболки Дана, не причиняя боли, но и не отпуская. Мужчина боялся, что если отпустит, Ким исчезнет.       Дан сидел, сжавшись в комок, и не мог поднять взгляд. Слова, которые он слышал от Дже Гёна, доходили до него как сквозь толщу воды. Его собственный голос, когда он наконец заговорил, прозвучал тихо, плоско, лишённый всяких интонаций. Голос человека, признающего своё поражение.       — Простите… — начал он, и это слово было горьким пеплом на языке.       Он извинялся не за то, что испугал. Он извинялся за то, что опять подвёл. За то, что сломал эту хрупкую иллюзию улучшения, которую они оба, кажется, начали лелеять.       — Мне так жаль. Я… я действительно думал, что становится лучше. Что таблетки… что всё… — Ким сглотнул, глядя куда-то в сторону своих коленей. — Но видимо, нет. Видимо, я просто… сломан. Безнадёжно.       В его голосе звучало не просто разочарование, а глубокая, усталая горечь. Горечь от того, что надежда, которая только-только начала теплиться, оказалась миражом. Что его собственное тело было врагом, которого нельзя победить, а можно лишь на время усыпить. Он чувствовал себя обманщиком перед собой, перед Дже Гёном, который, кажется, стал вкладывать в него какие-то силы.       Тот слушал, не перебивая. Лицо было серьёзным, но в нём не было ни гнева, ни раздражения, которые Дан подсознательно ожидал. Когда мужчина замолчал, спортсмен покачал головой, и его хватка на плечах партнёра стала чуть сильнее.       — Хватит, — сказал он твёрдо, но без резкости. — Не извиняйся. Ты не виноват, что болеешь. Это как сломанная нога. Ты же не извиняешься, что не можешь бегать?       Он сделал паузу, давая словам проникнуть внутрь.       — На лечение нужно время. Много времени, — Дже Гён старался успокоить физиотерапевта, слегка поглаживая его плечи и шею. — Ты не сразу научился ходить в детстве. Падал, набивал шишки. Сейчас то же самое. Только лечишь ты не ногу, а душу. Или нервы. Неважно.       Он наклонился чуть ближе, заставляя Дана поднять на него взгляд.       — Сразу опускать руки не стоит. Ни тебе, — чемпион сделал ещё одну паузу, и следующая фраза прозвучала для него самого так же ново и важно, как и для Дана: — Ни мне.       Джу видит в этом не досадную помеху, а общую, долгую работу. Для него это была самая высшая форма заботы, не просто обезопасить, а взять на себя часть ответственности за исцеление. И это, возможно, значило для Дана в этот момент больше, чем любые клятвы или нежности.       Мужчина не стал ждать, пока Дан найдёт в себе силы подняться. Увидев, как тот всё ещё мелко дрожит и смотрит в пустоту, он решительно, но аккуратно подсунул одну руку под его колени, другую под спину и поднял его на руки. Дан был лёгким, почти невесомым, и это почему-то заставило Дже Гёна сжать челюсти ещё сильнее.       Он пронёс его через лоджию обратно в гостиную, где всё ещё пахло их недавней близостью, и уложил на диван, на то же место, с которого всё началось. Накрыл его пледом, который всё ещё был тёплым, и присел рядом на корточки, взгляд был пристальным и неуверенным.       Помолчав, Дже Гён что-то обдумал. Пальцы постучали по собственному колену в нервном ритме.       — Дан, — начал он, и в его голосе появилась непривычная, почти неловкая нота просьбы. — Одолжи мне… свой телефон. Ненадолго.       Спортсмен не пояснил зачем. Не сказал «мне нужно» или «дай». Он попросил. Для человека, привыкшего отдавать приказы, это был значимый жест. Он просил доверия. Просил доступ к его личному пространству, к его связям с внешним миром. И делал это не как надменный кретин, а как тот, кто хочет помочь, но не знает другого пути, кроме как действовать.       В глубине глаз читалась тревога, однако не за себя, а за возможный отказ, за то, что он переступил какую-то невидимую черту. Но мужчина явно считал, что то, что он задумал, важнее возможной неловкости.       Дан, всё ещё находясь в состоянии шока и опустошения, лишь растерянно кивнул, указывая взглядом на свои джинсы, где в кармане лежал телефон. Дже Гён быстро достал его, разблокировал (пароль Дан машинально продиктовал неделю назад, записывая время приёма лекарств) и, встав, прошёл в спальню, плотно закрыв за собой дверь.       В тишине комнаты быстро листал список контактов и искал имена, которые слышал сегодня лишь мельком, но запомнил. Ли Вон. Адвокат. Тот, кто, по словам Дана, всегда «раскладывает всё по полочкам». Его палец замер над именем, и он нажал на вызов.       Гудки прозвучали дважды, прежде чем трубку сняли. Голос, который ответил, был низким, чётким.       — Алло. Дан? Что случилось?       Мужчина сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Его собственный голос прозвучал глухо, но твёрдо.       — Это Джу Дже Гён. Дан… у него сейчас не лучший момент. Он нуждается в вас. Во всех.       На другом конце провода воцарилась секундная, ледяная тишина. Потом голос Ли Вона стал ещё холоднее.       — Дже Гён. Интересно, каким образом телефон моего друга оказался у вас в руках. И что вы подразумеваете под «не лучшим моментом»? Если с ним что-то случилось из-за вашей халатности…       В голосе адвоката явно звучала готовность перейти в атаку и обвинить. Дже Гён стиснул зубы, чувствуя, как привычная ярость отвечает на этот вызов, но он подавил её. Сейчас не время.       — Лунатизм, — отрезал мужчина коротко. — Он снова ходил во сне. Чуть не упал с лоджии. Я его вовремя нашёл. Физически он цел. Но… — Джу запнулся, подбирая слова, которые не давались ему легко, — ему плохо. Он говорит, что сломан. Ему нужны… друзья. Не я. Вы.       Дже Гён выпалил это почти как обвинение самому себе, но в его словах была истина. Он признавал, что есть вещи, с которыми он, со всей его силой и деньгами, справиться не может. Что Дану нужны были не телохранители или врачи, а они. Люди, которые заслужили его доверие по-другому.       Тишина в трубке затянулась, но её характер изменился. Из обвинительной она стала оценивающей.       — Он с вами сейчас? «В безопасности?» — спросил Ли Вон, и в его голосе уже сквозила профессиональная собранность, смешанная с заботой.       — Да. На диване. Под наблюдением.       — Хорошо. Мы будем через двадцать минут. Не трогайте его. И… Дже Гён.       — Что?       — Спасибо, что позвонили.       Эти последние слова прозвучали сухо, без особых эмоций, но в них было признание. Признание правильного, хоть и запоздалого, поступка. Дже Гён бросил телефон на кровать и провёл рукой по лицу. Первый контакт был установлен. Теперь нужно было ждать. И объяснять всё тому, кто сейчас сидел в гостиной, потерянный в своих мыслях. Это, пожалуй, было самой трудной частью.       Вернувшись в гостиную, Дже Гён не стал сразу подходить к Дану. Он замер на мгновение, его взгляд скользнул по смятым подушкам и общему виду интимного беспорядка, который ещё час назад был местом их близости, а теперь казался немым укором. Что-то в нём сработало на инстинктивном уровне. Нужно привести пространство в порядок.       Мужчина быстро поправил подушки, смахнул невидимые пылинки со стола, распахнул окно на лоджии (тщательно избегая смотреть на те самые перила), впуская внутрь немного прохладного вечернего воздуха, чтобы выветрить запах секса и страха. Его движения были резкими, будто он пытался стереть следы не только беспорядка, но и собственной беспомощности.       Затем он подошёл к Киму, который всё так же сидел, уставившись в одну точку.       — Душ, — оповестил Дже Гён коротко, не как предложение, а как следующий пункт плана. — Тебе нужно немного прийти в себя.       Дан тупо посмотрел на него, его разум, казалось, всё ещё застрял где-то между сном и краем пропасти. Он не сопротивлялся, когда Джу помог ему встать и повёл в ванную. Там чемпион, действуя с неожиданной, неуклюжей аккуратностью, помог ему снять одежду, включил воду, отрегулировал температуру.       Сам процесс мытья был почти сюрреалистичным. Дже Гён не лез с излишней навязчивостью, но и не оставлял его одного. Подавал гель для душа, направлял струю воды, чтобы смыть пену, его большие руки с мозолями были неожиданно ловкими, когда он помогал вымыть спину. Делал всё это молча, сосредоточенно, как выполнял бы важную задачу по уходу.       А Дан просто стоял под тёплой водой, позволяя ему это делать. Сознание было пустым. Мужчина не понимал ни этой внезапной заботы, ни этой уборки, ни того, что будет дальше. Ким был пассивным объектом в руках Дже Гёна, который, казалось, отчаянно пытался хоть как-то исправить то, что исправить было нельзя — вернуть ощущение безопасности, смыть следы ночного кошмара и физической близости, которые теперь навсегда переплелись в один болезненный клубок. Он мылся, но чувствовал себя не чище, а лишь более оголённым и потерянным.       Тем временем в супермаркете у дома царила своя, нервная суета. Ли Вон и Тэкджу, наспех накинувшие поверх домашней одежды куртки, стояли у полки со сладостями.       Адвокат, с невозмутимым, как у сфинкса, лицом, методично складывал в корзину практичные вещи: пачку крепкого чёрного чая, мёд в сотах, пастилу. Его движения были точными, как подписание документов.       Тэкджу же, с взъерошенными волосами, хватал всё подряд с видом мстителя: шоколадные батончики, печенье с яркой глазурью, банку какого-то экзотического джема.       — Он любит вот это, помнишь, в баре заказывал? — бросил он, суя Ли Вону под нос упаковку воздушного риса в карамели.       — Тэкджу, там экстренная ситуация, а не пикник, — парировал мужчина, но батончик в корзину всё же положил.       Они двигались к кассе, и тишина от всего происходящего была, мягко говоря, напряжённой.       — Этот… Дже Гён, — наконец начал Тэкджу, пробивая штрих-код упаковки с таким видом, будто несчастная сладость была этим самым чемпионом. — Звонит сам. «Дану нужны вы». После того как он его чуть не угробил, подозрительно, не находишь?       Ли Вон спокойно отсчитал купюры кассиру.       — Подозрительно — это если бы он не позвонил. А так… это показатель. Он признал, что не справляется. Для человека его типа — шаг. Огромный.       — Шаг к чему? К тому, чтобы окончательно сломать его, а потом позвать нас убирать осколки? — Тэкджу фыркнул, забирая пакет. — Я этому мудаку не верю. Ни на йоту.       — Я тоже, — согласился Ли Вон, выходя на улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие. — Но Дан верил ему достаточно, чтобы рассказать про нас. И сейчас наш друг нуждается в нас. А значит, наш приоритет — Ким Дан, а не наши личные чувства к этому «мудаку». Разберёмся на месте.       Адвокат посмотрел на Тэкджу, и в его глазах мелькнула твёрдая решимость.       — И давай без провокаций. По крайней мере, сначала.       Тэкджу закатил глаза, но кивнул. Мужчина мог быть саркастичным и язвительным, но когда дело касалось их тихого друга, он становился таким же безжалостно прагматичным, как Ли Вон. Они молча пошли к машине, неся в руках пакеты с нелепым ассортиментом сладостей. Гротескный, но тёплый символ их готовности ворваться в любой вечер, чтобы быть тем самым берегом, на который их друг мог бы выплыть.       В салоне пахло кофе из термоса и новой кожей сидений, но атмосфера была напряжённой.       Бывший агент, пристроив пакет с покупками у ног, уставился в окно.       — И что, собственно, мы собираемся делать? — спросил он, не отрывая взгляда от мелькающих фонарей. — Забрать его? Требовать объяснений от этого мастера боевых искусств? Вызвать скорую для психиатра?       Ли Вон, держа руль уверенно, качнул головой.       — Мы не знаем всей картины. Дан на связи был? В сознании? Дже Гён сказал «физически цел». Значит, травм нет. Но состояние…       — Состояние, ясное дело, дерьмовое, — отрезал Тэкджу. — После всего, что он натерпелся от этого типа, а теперь ещё и лунатизм с выходом на балкон… Боже.       Он резко повернулся к Ли Вону.       — У меня есть план. Мы врываемся, забираем Дана, везём к Тэю. Потом я возвращаюсь и объясняю этому чемпиону, где его место. Желательно с помощью монтировки.       Адвокат тихо вздохнул.       — А если Дан не захочет уходить? Если он… привязался?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Тэкджу замолчал, снова глядя в окно. Они оба помнили его смущённую улыбку, когда он говорил о Дже Гёне в баре. Противоречия, странную заботу.       — Ты прав, — наконец признал Тэкджу, и в его голосе прозвучала усталая покорность. — Чёрт. Мы не знаем. Он мог напугаться, мог… мог, наоборот, искать у него защиты после такого кошмара. Этот псих создал какую-то извращённую связь.       — Именно поэтому, — Ли Вон свернул на нужную улицу, его взгляд стал сосредоточенным, — мы действуем по ситуации. Сначала — оценка. Видим Дана, видим обстановку, видим… его. Потом — решение. Главное — не навредить Дану ещё больше, вломившись со своими представлениями о том, что для него «правильно».       Мужчина сделал паузу, паркуясь у тёмного, внушительного здания.       — Мы — его тыл. А тыл должен быть гибким. Если нужно — заберём силой. Если нужно — останемся на ночь, чтобы он не был один. Если нужно… поговорим с этим Дже Гёном. Как взрослые люди.       Тэкджу хмыкнул, но кивнул. План сменился на отсутствие плана. Теперь всё зависело от того, что они увидят за этой дверью. И эта неизвестность была одновременно страшной и единственно правильной. Они вышли из машины, взяли пакеты и направились к подъезду — два друга, готовые к любой битве за своего третьего, но понимающие, что эта битва может принимать самые неожиданные формы.       Дверь внезапно распахнулась изнутри, как будто их уже ждали.       В проёме стоял Джу Дже Гён.       Его волосы были слегка влажными, как будто он только что умывался холодной водой. Но не это привлекло внимание. Всё его существо излучало не привычную ярость или надменность, а сдержанное напряжение.       Их взгляды встретились. Мгновенная, безмолвная оценка.       Взгляд Ли Вона был быстрым и аналитическим, как сканер: поза (оборонительная, но не агрессивная), глаза (полные усталой тревоги), обстановка за его спиной (порядок, приглушённый свет). Адвокат искал улики, слабости, правду.       Взгляд Тэкджу был прямым и враждебным. Он впивался в Дже Гёна, как шило, выискивая фальшь, высокомерие, намёк на то, что Дан здесь пленник. Мужчина видел мощное телосложение, которое могло сломать их друга одним движением, и его собственные мышцы непроизвольно напряглись в ответ.       А Дже Гён смотрел на них. На двух мужчин, пришедших за его… за Даном. Он видел холодную собранность одного и открытую, готовую вспыхнуть ярость другого. Видел пакеты с едой в их руках. Глупый, бытовой жест заботы, который почему-то резанул его сильнее любого оскорбления. Они пришли, потому что он позвал. Потому что он не справился.       Никто не сказал ни слова. Воздух в пустой прихожей сгустился, наполнившись немым противостоянием, оценкой угроз и поиском общего языка в этой экстренной, неловкой ситуации. Они стояли на пороге его территории, а он, хозяин, чувствовал себя здесь чужим, потому что причина их прихода была единственным, что имело значение в этот вечер.       Из глубины квартиры, бледный, в свежих, но слишком больших для него домашних штанах и свитере Дже Гёна, появился Дан. Услышав голоса, он машинально пошёл на звук.       — Кто… — начал Ким, но вопрос замер у него на губах, когда он увидел, кто стоит в дверях. Его глаза, всё ещё отёкшие и покрасневшие, широко раскрылись. — Тэкджу-я? Ли Вон-а? Что вы… — он перевёл растерянный взгляд на спортсмена, который стоял, заслоняя проход своим телом. — Вы не сказали, что звонили им.       В голосе не было упрёка, только чистое, детское недоумение. Он был настолько погружён в свой собственный шок и стыд, что даже не подумал о том, чтобы позвать кого-то. Идея, что это мог сделать Дже Гён, казалась ему настолько невероятной, что он просто не мог её обработать.       Дже Гён, почувствовав на себе взгляд Дана, слегка отступил, пропуская друзей внутрь, но его взгляд избегал прямого контакта. Он смотрел куда-то в сторону. Когда говорил, его голос был низким и неловким.       — Я… — Джу сглотнул, — я не знал, что сказать. Чем помочь. Подумал, им ты, может, больше поверишь. Или они знают, что делать.       Для Дана такое простое объяснение стало новым ударом осознания. Дже Гён, этот вечный одиночка, который всегда всё решал сам, позвал на помощь. Из-за него. Чтобы ему стало лучше. В этом поступке, таком неуклюжем и искреннем, было больше заботы и уважения к его состоянию, чем во всех предыдущих попытках понять и выстроить хоть какие-то отношения. И от этого в груди у мужчины что-то дрогнуло, смешавшись со всей остальной болью и смятением.       Слова Дже Гёна, такие простые и такие невозможные, прозвучали как последний щелчок, снимающий замок с давно запертой двери. Всё, что копилось в Дане за этот вечер: шок от лунатизма, стыд, разочарование в себе, боль от сна о родителях, и теперь это: неловкая, беспомощная забота, всё это вылилось наружу.       Слёзы хлынули из его глаз тихим, непрерывным потоком. Не рыдания, а именно поток. Молчаливый, обжигающий, смывающий последние остатки самоконтроля. Ким просто стоял и плакал, глядя на Дже Гёна растерянными, полными слёз глазами.       Мужчина, увидев это, замер на секунду, а затем, движимый чистейшим инстинктом, шагнул вперёд. Крепко обняв Дана и притянув к себе, спортсмен не знал, что сказать, поэтому просто гладил его по спине одной ладонью, издавая тихие, бессмысленные звуки успокоения.       Ли Вон и Тэкджу, только что переступившие порог, застыли как вкопанные. Они ожидали увидеть страх, апатию, может, злость. Но не это. Не эти тихие слёзы и не эту картину: грозный чемпион, неуклюже, но искренне пытающийся утешить их друга.       Тэкджу сделал шаг вперёд, его первым порывом было оттащить Дана от этого человека, но Ли Вон положил ему руку на локоть, останавливая.       И тут они заметили. Сквозь слёзы, по мокрым щекам Дана, растянулась слабая, дрожащая, но настоящая улыбка. Она была горькой, уставшей, полной боли, но в ней не было отчаяния. Было что-то вроде… облегчения. Как будто что-то очень тяжёлое и очень важное наконец сдвинулось с места, и даже боль от этого движения была благом.       Он плакал, но улыбался. Улыбался, потому что его, наконец, не пытались «починить» силой. Потому что кто-то признал, что не может, и позвал других. Потому что в этом ночном кошмаре оказалось место не только для страха, но и для этой неуклюжей, честной попытки помочь. И друзья, глядя на эту странную, разбитую улыбку сквозь слёзы, поняли, что ситуация была ещё сложнее, чем они думали. И что, возможно, их роль сегодня не спасать, а просто быть рядом, пока этот хрупкий мир между их другом и этим непростым человеком обретает какую-то новую, болезненную форму.       Когда первые, самые острые слёзы у Дана стихли, и все перебрались в гостиную, он, устроившись на огромном пушистом ковре, прислонившись спиной к дивану, огляделся. Взгляд, всё ещё влажный, но более осознанный, нашёл только двоих.       — А где… Тэй? — тихо спросил мужчина, голос которого был сорванным от плача.       Ли Вон, уже раскладывая на низком столике принесённые сладости и заваривая чай в найденной на кухне дорогой керамической посуде, не поднимая головы, ответил:       — Не смог. У Тэя свои обстоятельства. Вечер выдался тяжёлым, — адвокат сделал паузу, отмеряя заварку. — Но он просил передать тебе это.       Ли Вон кивнул в сторону пакета, из которого Тэкджу уже доставал яркие упаковки.       — И передал: «Скажи Дан-а, что иногда самое смелое — это позволить себе быть слабым. И что дома его всегда ждут».       Слова, переданные через Ли Вона с его обычной точностью, тем не менее, прозвучали именно так, как сказал бы сам Тэй: тепло, без давления, с безоговорочным принятием. И в них была важная часть домашнего уюта.       Тэкджу, откупоривая банку с карамельным джемом, фыркнул, но голос его смягчился:       — Да, и велел накормить тебя всей этой дрянью до отвала. Говорит, сахар лучшее топливо для залатанной души. Хотя, по-моему, лучшее топливо — это отлупить того, кто эту душу и потрепал, — мужчина бросил многозначительный взгляд на Дже Гёна, который сидел у камина (незажжённого), наблюдая за происходящим с видом сторожа на чужой территории.       Ли Вон, налив чай в тонкие фарфоровые чашки, которые явно никогда не использовались для таких вечерних посиделок, устроился на ковре рядом с Даном. Он не стал спрашивать о лунатизме, о страхе, о Дже Гёне. Вместо этого он начал рассказывать. Голос его был ровным и спокойным.       — Представляешь, сегодня в суде была совершенно абсурдная ситуация, — начал он, отламывая кусочек пастилы. — Истец требовал компенсацию за моральный ущерб, потому что соседский кот систематически… усаживался на крышу его новой машины и оставлял отпечатки лап. Утверждал, что это «злонамеренный психологический террор со стороны семейства кошачьих, инспирированный ответчиком».       Рассказ был нарочито скучным, детальным, полным юридических нюансов, которые не имели никакого значения. Но в этом и был смысл. Он погружал физиотерапевта в мир простых, бытовых, почти комичных проблем, которые можно было обсудить, которые имели начало и конец. Это была словесная терапия. Тихая, ненавязчивая попытка вернуть его к нормальности через банальность.       Пока Ли Вон говорил, Тэкджу, отхлебнув свой чай залпом, встал. Его взгляд, тёплый и заботливый, когда он смотрел на Дана, стал холодным, когда переключился на спортсмена. Он не сказал ни слова, просто кивнул в сторону кухни и направился туда, явно ожидая, что за ним последуют.       Это был не вопрос. Это был приказ. Тихий, но не терпящий возражений. Он давал понять: разговор будет. Сейчас. Без Дана. И Дже Гён, посмотрев на спину удаляющегося Тэкджу, а потом на Кима, который, казалось, начал следить за рассказом Ли Вона, медленно поднялся и последовал за ним. Выражение лица было непроницаемым, но в глазах читалось понимание, что эта беседа неизбежна. И, возможно, необходима.       Кухня, сияющая сталью и стеклом, казалась ещё более стерильной и холодной после уютного беспорядка гостиной. Тэкджу обернулся и опёрся спиной о столешницу.       — Надеюсь, ты не питаешь иллюзий, что после всего можно будет просто продолжить как ни в чём не бывало, — начал ядовито и без предисловий. — Что ты можешь просто встречаться с ним. Потому что Дан, каким бы мягким он ни был, заслуживает в тысячу раз больше, чем капризы травмированного эгоиста, который не может отличить заботу от владения.       Слова били точно в цель, в сомнения самого Дже Гёна. Но вместо того, чтобы задуматься, в нём вспыхнула привычная, мгновенная злость. Его терпение, и без того на пределе, лопнуло. Мужчина сделал шаг вперёд.       — А тебе не кажется, — прорычал он, голос дрожал от гнева, — что стоит сначала со своей собственной супружеской жизнью разобраться, прежде чем лезть в чужие? Думаешь, ваш союз является эталоном здоровых отношений? Может, твой муж просто мастер маскировки?       Это был низкий удар. Грязный и невежественный, вырванный из глубин его собственной ревности и полного непонимания реалий жизни Тэкджу. Чемпион не знал ничего об их отношениях, о балансе силы и нежности между ними, но в его нынешнем состоянии он хватался за любое оружие, чтобы отбить атаку на свою самую свежую, самую незащищённую рану. Он перешёл на личности, потому что не мог защитить свою позицию по существу. И в его горящих глазах читалась не только злость, но и паника — паника от того, что его, Дже Гёна, оценивают и находят негодным для того, кто стал для него важнее всего.       Тэкджу не дрогнул. Не нахмурился, не вспыхнул в ответ. Он просто слушал, и его лицо оставалось каменной маской, на которой язвительная усмешка Дже Гёна не оставила ни царапины. Когда тот закончил, в кухне повисла тяжёлая тишина.       — Закончил? — спокойно спросил Тэкджу. Голос был скучающим. — Отлично. Теперь можешь выслушать меня без истерик. Я не буду опускаться до уровня твоих домыслов о моём муже. О нём ты не знаешь ровным счётом ничего, и твои фантазии меня не интересуют.       Мужчина оттолкнулся от столешницы и сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию.       — Моя позиция проста. Дан — мой друг. После всего, что ты с ним сделал, я против любых твоих попыток на что-то большее, чем работодатель или вынужденный сокамерник. Ты для него источник боли и нестабильности. И, глядя на тебя сейчас, — он окинул Дже Гёна оценивающим взглядом, с головы до ног, — я не вижу человека, который был бы готов к чему-то здоровому. Ты до сих пор решаешь проблемы криком и личными выпадами, как мальчишка.       Мужчина хотел что-то возразить, но Тэкджу поднял руку, останавливая его.       — Но, — это «но» прозвучало как сталь. — Если Дан, оправившись от всего этого кошмара, сам захочет дать тебе шанс… я отступлю. Потому что уважаю его выбор. Даже если считаю его ошибкой.       Тэкджу сделал паузу, давая словам впитаться.       — Однако запомни. Это не карт-бланш. Одно неверное движение. Один возврат к твоим методам «заботы» через давление, шантаж или грубость. Один раз, когда он из-за тебя окажется в опасности или в таком же состоянии, как сегодня… — Тэкджу наклонился чуть ближе, и в его спокойных глазах вспыхнула абсолютная, леденящая решимость, — и ты больше никогда не увидишь его. Мы заберём его так быстро и так тихо, что ты даже не поймёшь, когда и как это произошло. А потом… потом я вернусь. Уже без всяких разговоров. Понял?       Это была не угроза в порыве гнева. Это был рассчитанный ультиматум. В нём не было эмоций, только факт. И этот факт был страшнее любой ярости. Тэкджу не сомневался в своей способности выполнить обещанное. И Дже Гён, глядя в его глаза, понимал это. Понимал, что перед ним не просто вспыльчивый друг Кима, а человек, чья готовность и ресурсы могут быть не менее, а то и более опасными, чем его собственные кулаки. И что его право быть рядом с Даном теперь зависело не от силы или контракта, а от его способности измениться. И от выбора самого Дана.       Тэкджу не стал ждать ответа. Он сказал всё, что считал нужным. Кивнув один раз, коротко и без эмоций, он развернулся и вышел из кухни, оставив Джу стоять среди холодного блеска металла и тишины.       Шаги по коридору обратно в гостиную были ровными и уверенными. Но в голове, пока он шёл, бушевал краткий, язвительный монолог, адресованный тому, кого он оставил за спиной.       — «Выживший из ума придурок в дорогих шмотках. Думает, что рычание и кулаки — это аргументы в отношениях. Ещё и в мою личную жизнь слюной брызжет, сам при этом в эмоциональном развитии где-то на уровне обезьяны застрял. Конченый, самовлюблённый идиот.»       Но даже мысленно обзывая Дже Гёна последними словами, Тэкджу не испытывал удовлетворения. Была лишь уверенность в своей правоте и горечь от того, что их тихому, доброму Дану пришлось столкнуться с такой сложной, травмированной личностью. Он вернулся в гостиную, где Ли Вон всё ещё тихо рассказывал какую-то историю, а Дан слушал, укрывшись пледом, и снова принял вид просто друга, пришедшего поддержать. Но внутри он уже составил план наблюдения и, если что, жёсткого вмешательства.       Время было позднее. Почти синхронно, на телефонах двух друзей загорелись экраны с короткими, но безошибочно узнаваемыми сообщениями.       Через несколько минут в дверь позвонили. На пороге стояли двое мужчин, столь же разные, как и их супруги.       За Ли Воном приехал Цезарь. Высокий, с непроницаемым, аристократическим лицом и взглядом, который, казалось, просчитывал толщину стен и уровень угрозы в помещении за секунду. Он был в тёмном, безупречном пальто, от него веяло холодом ночи и спокойной, железной уверенностью.       А Тэкджу встретил Евгений. Он был в дорогом, но слегка помятом от быстрой езды тренче, его взгляд мгновенно оценил обстановку, состояние Дана и напряжённую фигуру Дже Гёна, замершую в дверном проёме спальни. На его губах играла лёгкая, ничего не значащая улыбка, но глаза оставались проницательными и настороженными.       — Простите, что прерываем, — произнёс Цезарь низким и бархатистым голосом, в котором чувствовалась сталь.       — Да, приходится забирать наших бунтарей, — добавил с усмешкой Евгений. — Мы не можем остаться. К сожалению.       Ли Вон и Тэкджу уже собирались, без лишних слов. Они обняли Дана, который к этому моменту уже сидел, укутанный в плед, с чашкой остывшего чая в руках. Румянец вернулся на его щеки, а взгляд стал более осознанным, хотя усталость ещё висела на нём.       — Всё в порядке, — тихо, но твёрдо заверил Дан, глядя на них. И он имел в виду не только их уход. Он имел в виду всё: ночь, страх, слёзы, эту странную заботу. — Спасибо, что приехали. Правда.       Его слова были искренними. Он не чувствовал себя брошенным. Напротив, их присутствие, даже такое недолгое, стало тем якорем, который вернул его к реальности. А то, что за ними приехали их мужья, эти мощные, сложные фигуры, лишь подчёркивало серьёзность их собственных жизней и то, что они всё же вырвались ради него. Это было важно.       Перед самым уходом, когда уже все собрались в прихожей, Цезарь скользнул взглядом по Дже Гёну, стоявшему в отдалении, и его губы тронула едва заметная, знающая усмешка.       — Дже Гён, — кивнул он, коротко и без лишних эмоций, но в этом кивке было признание «своего» в определённых кругах.       Евгений, поправляя воротник тренча, тоже бросил на чемпиона оценивающий взгляд, и на его лице появилась лёгкая, игривая улыбка.       — Давно не виделись. Все ещё бьёшь людей за деньги? Шучу. Приятно видеть.       И вот тут Тэкджу, который уже надевал куртку, замер. Его взгляд метнулся от своего мужа к Дже Гёну и обратно. На его лице расцвело чистейшее, неподдельное возмущение.       — Погодите. Вы… вы знакомы с этим мудаком?! — он ткнул пальцем в сторону Дже Гёна, не скрывая ярости. — И ты, — он обернулся к Евгению, — мне ни слова?! Когда я тебе часами рассказывал, какой он урод?!       Ли Вон, более сдержанный, но не менее удивлённый, мягко качнул головой в сторону своего возлюбленного.       — Цезарь, это… неожиданно. Ты же знал, о ком идёт речь всё это время?       Цезарь и Евгений обменялись быстрым, понимающим взглядом. Затем Цезарь положил руку на плечо Ли Вона, а Евгений обнял за талию всё ещё фонтанирующего возмущением Тэкджу.       — Успокойся, милый, — нежно произнёс Евгений. — Мы пересекались по работе. Очень поверхностно. Я понятия не имел, что именно этот Джу Дже Гён тот самый «каменный истукан», о котором ты говорил с такой… любовью.       Цезарь кивнул, его бархатный голос звучал успокаивающе:       — Дорогой, поверь, если бы я знал, что предмет твоих переживаний — именно он, я бы сказал. Но мир, увы, тесен в самых неожиданных местах.       Их тон, полный ласковых обращений и мягкого юмора, действовал как бальзам. Они не оправдывались, а объясняли. И делали это так, что даже Тэкджу, хоть и фыркнул, но позволил себя увести, бросив на Дже Гёна последний, многообещающий взгляд. Ли Вон же просто вздохнул, но доверчиво прижался к Цезарю на прощание.       Дверь закрылась, оставив Дже Гёна наедине с осознанием, что его маленький, личный ад с Даном оказался на удивление тесно связан с куда более крупными и влиятельными мирами. И что отныне за его отношениями с этим тихим физиотерапевтом будут наблюдать не только преданные друзья, но и люди, чьё понимание «мер безопасности» могло быть куда радикальнее и эффективнее, чем у него самого.       Машина Евгения ещё не успела отъехать от подъезда, как Тэкджу, всё ещё кипя, вытащил телефон и набрал Тэя.       — Ты не поверишь, какое открытие мы только что совершили, — начал он, не здороваясь, голос был полон саркастического негодования. — Оказывается, наши драгоценные мужья были знакомы с этим недоумком, Дже Гёном! Весь вечер сидел, слушал мои тирады, и ни гу-гу! Представляешь?       На другом конце провода Тэй секунду помолчал, а затем раздался его мягкий, но явно подавленный смех.       — О, я как раз хотел тебе позвонить с точно такой же новостью.       — Что? — Тэкджу нахмурился.       — Да. Элай… ну, он только что вернулся. И в процессе объяснений, почему ему пришлось срочно уехать сегодня, как-то так вышло, что он упомянул что-то про «корейского чемпиона, Дже Гёна». Он с ним несколько лет назад пересекался по одному… ммм, деликатному международному инциденту. Говорит, чуть не подрались тогда. И он тоже понятия не имел, что это тот самый человек, про которого мы говорим.       Тэкджу закрыл глаза, чувствуя, как по всему телу разливается волна абсурдного бешенства.       — То есть, ты хочешь сказать, что все трое наших половинок каким-то боком знали этого идиота, а мы, ближайшие друзья Ким Дана, были в полном неведении? Это какой-то заговор!       Тэй снова тихо рассмеялся, на этот раз с ноткой усталости.       — Не заговор, просто очень, очень маленький мир для очень больших проблем. И очень ироничная вселенная, которая явно над нами потешается. Главное, что Дан сейчас в порядке. А про наших мужей… — мужчина вздохнул, — думаю, нам стоит приготовить очень крепкий чай и провести семейный допрос. С пристрастием.       — С пристрастием — это мягко сказано, — проворчал Тэкджу, но в его голосе уже появились нотки того самого юмора, который всегда выручал их в самых нелепых ситуациях. — Ладно. До завтра. И да… передай Элаю, что он у меня в чёрном списке. Ненадолго. На час.       — Передам, — пообещал Тэй, и связь прервалась.       Тэкджу откинулся на сиденье, глядя в потолок машины, и тихо фыркнул. Чёрт возьми. Их жизнь никогда не была простой, но эта новая связь между Дже Гёном и их мужьями добавляла в игру совершенно новый, сюрреалистичный уровень сложности. И, как ни странно, это немного отвлекло его от ярости. Потому что теперь это была уже не просто личная драма, а почти что комедия положений, где все оказались связаны друг с другом самым невероятным образом.       А у другой (будущей) пары в квартире воцарилась тяжёлая, неловкая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Дан сидел на диване, сжимая пустую чашку в руках, а Дже Гён стоял у окна, глядя в темноту, где только что скрылись машины.       Их маленький мир только что столкнулся с какими-то гораздо более масштабными и непонятными силами. И те, кого Дан считал просто своими верными, хоть и колоритными друзьями, оказались тесно связаны с миром, где вращался Дже Гён на пике своей карьеры. Мир больших денег, международных контрактов, серых зон и, судя по всему, весьма специфических «деликатных инцидентов».       — Они… — начал Дан неуверенно, но замолчал, не зная, что сказать. «Они что, все шпионы?» Звучало бы слишком глупо.       Дже Гён, кажется, тоже переваривал эту новость.       — Твои друзья, — произнёс он наконец, и его голос звучал глухо, с оттенком чего-то вроде уважительного недоумения, — они… ну, как сказать… Боевые. В самом буквальном смысле слова.       Мужчина сделал паузу, подбирая выражение.       — Цезарь Сергеев… я слышал это имя. Не в спортивных кругах. Его сфера влияния… обширна. А муж того, второго, саркастичного… — он имел в виду Тэкджу, — Евгений Богданов. Мы пересекались. На переговорах по безопасности одного крупного турнира в Европе. Он был… советником. Очень компетентным. И очень опасным, если на него надавить.       Во взгляде Джу читалось странное смешение эмоций: недоумение от того, что такой хрупкий человек оказался в центре этой паутины, и какое-то грубое восхищение.       — И ты, со всей этой… добротой, оказался их центром. Их точкой сбора. Это… поразительно.       Для Дана это было не поразительно, а слегка пугающе. Он всегда знал, что его друзья личности неординарные, но чтобы настолько… «Боевые». Это слово, произнесённое Дже Гёном с такой интонацией, заставило его по-новому взглянуть на их готовность «прописать кому-то по лицу». Возможно, они могли сделать это не только на словах.       Неловкость витала в воздухе. Они оба чувствовали себя так, будто случайно заглянули за кулисы чужой, очень серьёзной пьесы. Дан — потому что узнал о своих друзьях нечто новое и немного пугающее. Дже Гён — потому что осознал, что его отношения с Даном теперь будут под пристальным, и весьма профессиональным, наблюдением со стороны людей, которых не впечатлишь ни титулами, ни деньгами. Им придётся как-то с этим жить. И начинать, видимо, нужно было с этой тишины и неловкости, которые сейчас заполняли комнату.       Дан сидел, обняв подушку, и мысленно разматывал клубок последних часов, дней, месяцев. Уголки его губ дрогнули в слабой, самоироничной усмешке.       Ну и угораздило же. Серьёзно. Из всех людей на планете влюбиться в ходячий конфликт с кулаками вместо аргументов и эмоциональным интеллектом гадюки. Не просто в кого-то сложного, а в живую легенду смешанных единоборств с детством как из фильма ужасов и талантом разрушать всё вокруг, включая собственное счастье. И не просто влюбиться, а ещё и оказаться с ним в одной квартире по контракту, который больше похож на договор с дьяволом.       А друзья! О, друзья — это отдельный шедевр. Не мог же найти себе парочку бухгалтеров и учителя физкультуры. Нет, надо было подружиться с адвокатом, чей муж — наследник криминальной империи; с саркастичным бывшим агентом, чья вторая половинка — дипломат-разведчик; и с солнечным психологом, у которого дома живёт инструктор по выживанию, способный убить взглядом. Боевые. Дже Гён, как всегда, попал в точку одним словом.       Ким вздохнул, но в этом вздохе не было сожаления. Была усталая, потрёпанная, но непоколебимая ясность.       Да, угораздило. Жизнь подкинула ему головоломку, собранную из самых острых, колючих и опасных кусочков. Но разве не эти «кусочки» пришли к нему сегодня ночью, когда он был на грани? Разве не они годами были его единственным настоящим тылом? И разве не из-за этого «ходячего конфликта» он сегодня, сквозь весь стыд и страх, почувствовал что-то настолько живое и важное, что оно перевесило все разумные доводы?       Нет, он не жалел. Было страшно, сложно, больно и до чертиков неловко. Но это была его нелепая, запутанная, боевая жизнь. И в ней, среди всех этих «опасных» людей, он — тихий, «сломанный» физиотерапевт — почему-то оказался тем самым центром, тем самым клеем, который всех их держал. И в этом, как ни странно, была своя, дурацкая, безумная гордость и правота. Пусть. Зато скучно точно не будет.