Атлас синих отметин

      Густой, тягучий свет летнего дня пробивался сквозь полупрозрачные шторы, разливаясь по спальне тёплыми, золотистыми лучами. Ли Вон, сбросивший строгий пиджак и галстук, позволил себе редкую слабость: короткий, послеобеденный сон на своей половине кровати с огромным, мягким одеялом.       Сон был неглубоким, плавающим где-то на грани сознания, где мысли о недоделанных контрактах смешивались с остаточным вкусом кофе. И в эту полудрёму вписалась другая реальность.       Сначала тихое и ощутимое смещение матраса. Затем волна знакомого тепла и запаха: дорогой табак, выдержанный коньяк, тонкая, почти неуловимая нотка чего-то металлического и холодного (оружия? монет?), которую никогда не выветрить до конца. Цезарь вернулся. Сюда. К нему.       Прежде чем Ли Вон успел полностью проснуться или открыть глаза, мощные руки обвили его сзади, втянули в объятия, которые с первого касания казались и властными, и бесконечно бережными. Спина мужчины плотно прижалась к груди Сергеева. А потом — прикосновение губ. К его виску. Медленное, намеренное, чуть влажное. Поцелуй в тишине спящей днём спальни звучал громче любого слова.       Цезарь вкладывал в этот поцелуй всё: и удовлетворение от завершённых где-то «дел», и спокойную силу, и то самое, ничем не прикрытое обожание, которое он позволял себе лишь в такие мгновения.       Адвокат, ещё не открывая глаз, глубоко вздохнул, чувствуя, как дневное напряжение, которого он даже не замечал, начинает таять под этим теплом и тяжестью.       Внезапно голос мужа прозвучал игриво и совершенно серьёзно одновременно.       — Думаю, трое, — произнёс так задумчиво, будто обсуждал план вывоза контрабанды, а не состав будущей семьи. — Два мальчика и девочка. Девочку назовём в честь твоей матери.       Для Ли Вона, чей разум ещё был в плену у полудрёмы и остаточных юридических терминов, это прозвучало как очередная, сюрреалистическая шутка. Он даже глаза не открыл, лишь глубже уткнулся в подушку и пробормотал сонно и раздражённо:       — Цезарь, сколько раз тебе повторять, я физически не могу иметь детей, сумасшедший ублюдок. И даже если бы я мог, с моей наследственностью и твоей профессией, это было бы преступлением против человечества.       Но мужчина, как всегда, не обратил внимания на логику и биологию. Его рука легла на живот Ли Вона, широкой, тёплой ладонью.       — Детали, — отмахнулся тот, и в его тоне зазвучала та самая, непоколебимая уверность человека, привыкшего получать то, что хочет, любыми путями.       Сергеев говорил об этом так же спокойно, как о покупке новой недвижимости или нейтрализации конкурента. Для него не было препятствий — только задачи, которые нужно решить. А его желание построить с Ли Воном нечто, выходящее за рамки их опасного настоящего, семью, династию, было одним из самых непоколебимых.       Ли Вон, наконец открыл глаза и бросил на него убийственный взгляд. Но увидел лишь спокойное и мечтательное выражение лица своего мужа. Он издал длинный, страдальческий вздох. Бороться с этой манией было бесполезно. Оставалось лишь надеяться, что «пара лет» растянется на пару десятилетий, а до тех пор… до тех пор можно было просто лежать вот так, слушая эти безумные планы, и чувствовать, как смех, несмотря ни на что, подкатывает к горлу. Сумасшедший ублюдок. Его сумасшедший ублюдок.       На потолке играли солнечные зайчики, куда теперь направил свой взгляд адвокат.       — Знаешь, я начинаю думать, что безумие заразно. И я, кажется, скоро поседею раньше времени, и все будут думать, что это от стресса на работе. А на самом деле от твоих выходок.       Цезарь приподнялся на локте, чтобы посмотреть на мужчину сверху вниз. Во взгляде читалась тёплая нежность.       — Неправда, — произнёс он тихо, но твёрдо. Его палец провёл по линии скулы Ли Вона. — Ты становишься только красивее. Именно поэтому я так и не отстал от тебя с темой замужества. Потому что с первого взгляда понял — эта красота и этот ум должны быть защищены. Моей фамилией. Моей властью. Моим… безумием, если хочешь.       Для Царя Ли Вон был драгоценностью, которую он нашёл и решил навсегда оставить при себе, оформив все мыслимые и немыслимые гарантии.       И затем, чтобы подчеркнуть свою точку зрения и пресечь любые возражения, мужчина наклонился и слегка куснул его за щёку. Не больно. Но достаточно ощутимо, чтобы Ли Вон вздрогнул и фыркнул.       — А теперь хватит отвлекаться, — заключил Цезарь, снова устраиваясь рядом и притягивая его к себе. — Мы решаем важный вопрос. Как ты думаешь, частная школа в Швейцарии или домашнее образование с лучшими репетиторами?       Ли Вон просто зажмурился, чувствуя, как на губах против его воли расползается улыбка. Безумец. Абсолютный, и чёрт побери, самый настойчивый.       Понимая, что сопротивление бесполезно и только раззадорит Цезаря до новых, ещё более сюрреалистичных высот планирования, Ли Вон решил обыграть. Притворился, что серьёзно обдумывает предложение, его адвокатский ум мгновенно переключился в режим анализа безумного «дела».       — Швейцария исключается. Слишком открыто и слишком много любопытных глаз, — мужчина сделал многозначительную паузу. — Домашнее образование даёт больше контроля. Но нужны не просто репетиторы. Нужны люди, проверенные на абсолютную лояльность. Без связей с нашими конкурентами. И с железобетонным контрактом о неразглашении.       И повернулся на бок, чтобы смотреть на мужа. В его глазах играли искорки едва сдерживаемого смеха, но тон был безупречно серьёзным. Он закидывал Цезаря не детскими фантазиями, а конкретными, сложными, проблемными задачами. Ли Вон играл на его поле — поле тотального контроля и планирования.       Если уж Цезарь хочет строить воздушные замки, то он будет настаивать на том, чтобы у них был устойчивый фундамент, система безопасности и все необходимые разрешения. Возможно, если обставить это достаточным количеством бюрократических и логистических препон, эта мания со временем сойдёт на нет. Или, что более вероятно, Цезарь с энтузиазмом возьмётся за реализацию, и лет через десять у них действительно появится всё, что нужно. В любом случае, подыгрывать было веселее, чем сопротивляться. И гораздо безопаснее для его щёк от укусов.       Однако игривый и саркастичный тон Ли Вона внезапно сменился. Исчезла деловитая мишура, осталась лишь тихая серьёзность. Он перестал играть.       — На самом деле, — начал тихо, глядя не на Цезаря, а куда-то в пространство между ними, — если когда-нибудь у нас будут дети, я хочу, чтобы они росли в любви. Не в страхе, не в необходимости что-то доказывать. Чтобы их мир был безопасным и тёплым. Чтобы они знали, что их любят просто потому, что они есть. Не за достижения. Не за силу. А просто так.       Мужчина замолчал, и в его словах повисла вся его собственная, невысказанная боль и боль от понимания того, через что пришлось пройти его мужу.       Цезарь не ответил сразу. Взгляд стал далёким, устремившись в прошлое, в те тёмные переулки и холодные комнаты, где ценность жизни измерялась только полезностью и силой. Где любви не было места вовсе, а комфорт являлся непозволительной роскошью для того, кто должен был возглавлять.       — Да, — выдохнул наконец глава уважаемой группировки, и это было не согласие, а клятва. Тихое, но стальное. — Они будут знать только любовь и безопасность. Это я могу гарантировать. Даже если для этого придётся сжечь дотла весь остальной мир.       В голосе была леденящая правда. Он, прошедший ад, построит для них крепость не из страха, а из любви. И это, возможно, было единственной по-настоящему святой целью в его тёмной, сложной жизни.       Ли Вон увидел эту абсолютную решимость в его глазах, и сердце сжалось от смешанного чувства, ужаса перед методами, которые Цезарь мог использовать, и глубокой, бездонной благодарности за эту готовность создать для них (для их призрачной, будущей семьи) то, чего они оба были лишены. Мужчина просто кивнул, прижимаясь к нему чуть сильнее.       Серьёзность момента растаяла так же быстро, как и возникла. Цезарь, удовлетворившись их молчаливым соглашением о будущем (или просто отложил его в долгий ящик, чтобы вернуться к нему позже), снова приобрёл свой обычный, слегка хищный вид. Его палец провёл по линии челюсти мужчины.       — Но это всё в будущем, — снова зазвучали знакомые нотки лёгкой укоризны и собственнического удовлетворения. — А в настоящем мой муж, похоже, совсем забыл о своих супружеских обязанностях. Вечно эти папки, клиенты, суды.       Он притянул его ещё ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга.       — Я требую компенсацию за недополученное внимание. Сейчас. Пока у нас есть этот драгоценный перерыв между твоими заседаниями и моими деловыми встречами.       Конечно, мужчина слишком хорошо понимал ценность работы Ли Вона и уважал его принципы. Но то была игривая, настойчивая претензия, граничащая с требованием. Он умел быть невыносимым, когда хотел внимания, и сейчас он явно хотел. Вся его мощная, доминантная натура, обычно направленная вовне, на мир, сейчас была сфокусирована исключительно на человеке в его объятиях. И Ли Вон понимал, что работа действительно подождёт.       Потому что когда Цезарь Сергеев решает, что «требует компенсацию», спорить с ним не только бесполезно, но и чревато куда более изощрёнными и продолжительными формами «взыскания долга». С облегчением и лёгким предвкушением Ли Вон закрыл глаза, сдаваясь на милость победителю. По крайней мере, этот «долг» было куда приятнее отдавать.       — Может, просто свидание? — тихо предложил Ли Вон, пытаясь вернуть разговор в более обыденное русло. — В ресторан, как нормальные люди.       Цезарь задумчиво хмыкнул, его губы уже мягко целовали шею мужа.       — Обязательно сходим, — согласился он, но тут же поднял ставки. — Но для начала нам стоит взять полноценный отпуск. И распланировать наш, наконец-то, медовый месяц. Нужно выбрать безопасную и уединённую локацию. Разработать маршрут. Обеспечить…       Его слова оборвались, когда он снова оставил влажный, горячий след поцелуев, который явно должен был перерасти в засос. Ли Вон вздохнул, чувствуя, как мурашки бегут по спине.       — Распланировать… — он попытался говорить ровно, но голос дрогнул от прикосновения. — Цезарь, давай начистоту. Твой «медовый месяц» будет заключаться в том, что ты просто будешь трахать меня двадцать четыре часа в сутки в каком-нибудь своём охраняемом бункере на тропическом острове. Никаких маршрутов.       Мужчина оторвался, и на его лице промелькнула обида.       — Какой вульгарный термин, — сказал тот с ложным достоинством, но ему явно было смешно. — Я не буду тебя «трахать», — его следующий поцелуй был более настойчивым. — Я буду любить тебя. Со всем вниманием и тщательностью, которых ты заслуживаешь. Это совершенно разные вещи, милый адвокат.       Разница, конечно, была исключительно в формулировке. Но Ли Вон, уже чувствуя, как тело отзывается на эти любящие прикосновения, сдался. Он обвил руками шею Цезаря, позволяя тому продолжать свою «тщательную» работу. Пока он здесь, в этой спальне, эти прикосновения ощущаются так божественно. Остальное… остальное они как-нибудь переживут. Вместе.       — Давай попробуем кое-что новенькое, — прошептал Сергеев прямо в губы мужа, так низко и соблазняюще.       Цезарь не стал ждать ответа или согласия, в такие моменты его власть была абсолютной, и Ли Вон, знавший это, даже не пытался возразить.       Кончики пальцев мужчины выписывали круги на его животе, скользили по рёбрам, и странным образом эта преграда из хлопка лишь усиливала ощущения, делая каждое прикосновение более размытым, но оттого более всеобъемлющим.       А потом Цезарь спустился ниже. Приник губами к одному из сосков Ли Вона, всё так же через ткань. Сначала просто коснулся. Потом обхватил губами. Нежно, но настойчиво.       Эффект был мгновенным. Непривычно яркие ощущения пронзили адвоката. Соски никогда не были для него особо эрогенной зоной, но сейчас, под этим влажным, тёплым давлением через слой ткани, они словно стали его слабым местом. Каждое движение губ Цезаря, каждый круговой провод языком отзывался глубоко внизу живота, заставляя его вздрагивать и прижиматься к нему сильнее.       Мужчина, чувствуя его реакцию, продолжал. Он переключался с одного соска на другой, играя с ними, то посасывая, то покусывая через рубашку.       Тело Ли Вона стало будто другим — гиперчувствительным, отзывчивым на каждое прикосновение. Он задыхался, его пальцы впились в плечи мужа, и все мысли о работе, детях и безумных планах растворились в этом новом потоке ощущений.       — Я буду сегодня очень ласковым с тобой… — мужчина сделал паузу. — Но только если ты скажешь мне что-нибудь… сладко-нежное.       Обычно Цезарь не просил. Он брал или провоцировал до такой степени, что Ли Вон сам взрывался эмоциями. Он не вёл эти игры в нежность, в обмен ласковыми словами. Его версия близости чаще была огненной, прямолинейной, заявленной действием, а не словом.       И от этой просьбы, такой нехарактерной, у Ли Вона по спине побежали мурашки. Смесь недоверия, смущения и какого-то щемящего волнения. Что он прятал? Что-то помимо усталой преданности, острой логики и той тихой, безусловной любви, которая жила в нём, но никогда не облекалась в слова? Цезарь, кажется, вынюхивал именно это — ту самую, незащищённую, детскую нежность, которую адвокат давно замуровал под слоями стальной рациональности.       Мужчина замолчал, чувствуя, как ладони мужа продолжают своё медленное, разогревающее движение по его телу, ожидая. Это был новый вызов.       Молчание затянулось, наполненное лишь их тяжёлым дыханием и мягким шорохом ткани под руками Цезаря. Ли Вон боролся с собой. Слова вертелись где-то на самом дне.       Цезарь не торопил. Его ладони продолжали своё медленное, гипнотическое движение, но в его взгляде читалось терпение хищника, который знает, что добыча уже в ловушке.       И наконец, тихо, почти неслышно, слова сорвались с губ Ли Вона. Он сказал их, глядя куда-то в сторону, в подушку, его щёки горели таким румянцем, какого не было даже в самые жаркие споры в зале суда.       — Я… я скучаю по тебе. Даже когда ты рядом, — адвокат выдохнул, и голос его стал чуть громче, но не твёрже, — Потому что… потому что боюсь, что это всё… ты, этот мир когда-нибудь исчезнет. Как сон. И тогда…       Он не закончил. Не сказал «и тогда мне нечего будет терять» или «и тогда я снова останусь один». Он просто замолчал, чувствуя, как от этой обнажённой, детской уязвимости всё внутри сжимается. Это было не «люблю» — это было что-то более глубокое и более страшное. Признание зависимости. Признание страха потери. Признание того, что этот опасный, безумный человек стал центром его вселенной, его якорем и его самой большой слабостью одновременно.       На лице Цезаря мелькнуло чистое удивление, смешанное с чем-то очень тёплым и очень серьёзным.       Затем удивление растаяло, сменившись необычайно мягким выражением. Мужчина притянул Ли Вона ещё ближе и начал целовать, лоб, веки, виски, уголки губ, которые только что произнесли эти откровенные слова. Каждый поцелуй был лёгким и успокаивающим, смывающим следы стыда и страха. Это были поцелуи прощения, принятия, благодарности.       Сергеев перевернул Ли Вона на живот, прижавшись к нему сзади всем телом. А бёдра так органично вписались в изгиб его ягодиц.       Мужчина начал медленно двигаться. Собственный член, твёрдый и горячий начал тереться о промежность и упругую задницу мужа. Одновременно с этим большие ладони Цезаря накрыли грудь мужчины, продолжив массировать пальцами соски, уже чувствительные от предыдущих ласк, с лёгким нажимом, растягивая, закручивая, заставляя их набухать ещё больше под его прикосновениями.       Ли Вон зарылся лицом в подушку, подавленный этой лавиной чувств. Он был полностью во власти Цезаря, зажатый между его телом и матрасом, и каждый толчок, каждое движение пальцев по его соскам заставляли его глубже погружаться в этот странный, пьянящий микс нежности и неукротимой чувственности, где одежда была не барьером, а частью игры.       Движения Цезаря были неспешными, но невероятно точными, каждый толчок бёдрами передавал давление точно туда, где тело Ли Вона было наиболее чувствительным. Пальцы, покрытые шрамами, на его груди продолжали свою работу, доводя соски до состояния почти болезненной, но сладкой чувствительности.       Адвокат не издавал громких звуков. Дыхание стало прерывистым, сдавленным, его пальцы впились в простыню. Мужчина сверху чувствовал, как всё тело под ним задрожало.       Всё тело Ли Вона внезапно выгнулось в тихом, сдавленном спазме, а затем обмякло, полностью обессилев. Не было привычной влаги, пропитывающей ткань. Только это внезапное, полное физическое расслабление, глубокий, дрожащий выдох в подушку и абсолютная податливость в его объятиях.       Его муж лежал под ним, полностью опустошённый, одетый, но раздетый догола эмоционально и физически. Цезарь медленно прекратил движения, всё ещё прижимаясь к нему, и тихо выдохнул.       Тишину, наполненную лишь тяжёлым дыханием, нарушил низкий, удовлетворённый голос Цезаря. Он прижался губами к затылку мужчины.       — Сладкий, — прошептал он, и в этом слове звучала и нежность, и тёмное, собственническое удовольствие. — Это ещё не всё. Я ещё не кончил.       И затем, прежде чем адвокат успел собраться с мыслями или силами для хоть какого-то вялого протеста, Сергеевна принялся за дело. Его движения, ещё секунду назад ласковые, стали решительными и быстрыми. Он перевернул Ли Вона на спину (тот лишь издал усталый, нечленораздельный стон) и стянул с него рубашку, вместе с брюками и нижним бельём, оставив его полностью обнажённым на смятых простынях, в то время как сам оставался одетым.       — Цезарь… — попытался возразить адвокат, его голос был хриплым и лишённым всякой убедительности. — Дай… отдышаться…       — Нельзя? Ты же сам сказал. Только что. Что-то очень сладко-нежное, помнишь? А я, в ответ, пообещал быть ласковым, — ладони крепко держат бёдра мужчины, не позволяя ему сдвинуться.       Цезарь наклоняется ближе и добавляет шёпотом, с лёгкой, опасной усмешкой:       — Ты что, хочешь, чтобы я нарушил своё обещание? Чтобы я был с тобой грубым? После такой искренности? Нет уж, дорогой. Договор есть договор. Ты выполнил свою часть. Теперь я выполняю свою. И я буду… очень, очень нежным. Пока не получу всего, что мне причитается.       Ли Вон, понимая бесполезность сопротивления, закрывает глаза и сдаётся, позволяя новой волне, уже иной стимуляции накрыть его, зная, что «ласка» Цезаря может быть столь же всепоглощающей и требовательной, как и его ярость. Разница лишь в том, что одна ломает, а эта… доводит до предела, который он сам от себя не ожидал.