Атлас синих отметин

      Машина плавно ехала по вечерним улицам. В салоне висела напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим звуком джаза из колонок.       — И я ещё раз повторяю: ты всегда выбираешь эти дурацкие, заумные артхаусные ужастики, где ничего не происходит, а все просто ходят по тёмным коридорам и тяжело дышат, — не отрывая взгляда от дороги, с убийственно спокойным видом произнёс Тэкджу.       — Заинька, это называется «атмосфера» и «психологическое напряжение». В отличие от твоих любимых блокбастеров, где всё напряжение сводится к вопросу, у кого из супергероев кулак больше, — парировал в ответ Евгений, на губах которого играла лёгкая, язвительная улыбка.       Тэкджу резко включает поворотник, хотя до поворота ещё далеко:       — У них хоть есть сюжет! А в твоём прошлом «шедевре» герой два часа смотрел в разбитую тарелку и сошёл с ума! Ты обещал, что сегодня будет что-то с дракой!       — Я сказал: «Что-то с элементами триллера». Ты сам додумал про драку. Как обычно. Твоя склонность к насилию, пусть и вытесненная, иногда просто пугает, — голубые глаза мужчины сузились, однако улыбка не пропала.       Он снова всё вывернул так, как нужно ему, на этот раз с мнимым сочувствием. Тэкджу чуть не врезался в бордюр.       — Моя склонность к насилию?! Ты, который может словесно разобрать человека на винтики, оставляя его в уверенности, что это он сам во всём виноват! Ты ходячая психологическая ловушка! — сквозь зубы процедил бывший агент.       А его муж, как ни в чём не бывало, делает вид, что поправляет невидимую пылинку на рукаве.       — О, какая яркая метафора. Я тронут. Значит, я ловушка, а ты мой маленький, сердитый зайчик, который в неё ломится, крича о несправедливости? Мило. Но, знаешь, я бы предпочёл, чтобы ты ломился ко мне по другим поводам. Например, чтобы просто быть рядом, а не спорить о кино, которое мы оба в итоге будем смотреть, потому что я уже купил билеты, а ты ни за что не захочешь, чтобы они пропали зря.       Тэкджу выдохнул, чувствуя, как гнев уступает место усталости и глупой жалости к этому сложному человеку рядом.       — Слушай, — произнёс он тише. — Я не хочу ссориться, правда. Давай просто… проведём день вместе. Как и планировали. Кино, потом ужин. Без этой иронии.       Он посмотрел на своего мужа краем глаза, ожидая очередной язвительной отповеди.       Евгений медленно повернул к нему голову. На его лице расцвела хитрая, многообещающая улыбка.       — «Без иронии» можно, заинька. Я даже буду сегодня очень-очень послушным, словно ангел. Но при одном условии. Ты выполнишь одно моё… маленькое желание.       Тэкджу не стал уточнять, что это за желание, но по тому, как взгляд этого психа скользнул по его фигуре и вернулся к его лицу, было ясно, что ничего «маленького» в этом не будет. Это будет что-то смущающее, возможно, извращённое и точно рассчитанное на то, чтобы вывести Тэкджу из равновесия, но уже другим, более приятным способом.       И прежде чем Тэкджу успел спросить или отказаться, Женя положил свою ладонь ему на внутреннюю часть бедра. Прикосновение было одновременно успокаивающим и провокационным напоминанием о заключённой сделке и авансом на будущее «послушание».       Спрашивать было бесполезно. Евгений скажет это только тогда, когда захочет. И тогда уже будет поздно отказываться. Тэкджу просто фыркнул, отводя взгляд на дорогу, но руку с своего бедра не убрал.       Первая половина фильма прошла на удивление спокойно. Евгений действительно вёл себя «ангельски»: сидел, внимательно (или делал вид) глядя на экран, не отпуская язвительных комментариев, лишь изредка его пальцы слегка перебирали ткань на колене Тэкджу.       Тот, почувствовав неожиданное затишье, начал понемногу расслабляться, погружаясь в не самый захватывающий, но вполне приемлемый сюжет.       Именно в этот момент, в тишине кинозала, нарушаемой лишь звуками с экрана, Богданов наклонился, едва коснувшись губами мочки уха.       — Знаешь, заинька, — прошептал так тихо, что слова были скорее вибрацией в воздухе, чем звуком, — у меня появилось желание. Прямо сейчас. И оно не терпит отлагательств до конца сеанса.       Тэкджу, который только что начал следить за диалогом героев, мгновенно напрягся. Вся его спина выпрямилась, а рука, лежавшая на подлокотнике, сжалась в кулак. Он почувствовал, как по спине побежали мурашки.       «Прямо сейчас» в тёмном кинозале. С ним. У этого могло быть только одно, абсолютно предсказуемое и абсолютно неприемлемое в публичном месте, продолжение. Тэкджу сглотнул, чувствуя, как атмосфера «спокойного дня» разлетается в прах, разбитая этим тихим, опасным шёпотом. Он был в ловушке. В тёмной, удобной ловушке рядов с креслами, и его муж собирался сделать что-то такое, от чего он тут же смутился.       Мужчина попытался выдавить из себя шёпотом протест:       — Женя, нет. Тут же люди…       Евгений, получив его внимание, лишь мягко улыбнулся в темноте, его пальцы снова легли на его колено, на этот раз с гораздо более определённым намерением. Его губы снова приблизились к уху, а тон стал спокойным, почти убаюкивающим, но от этого не менее властным.       — Успокойся, заинька. Не зря же я купил нам места в вип-ложе.       Сделав паузу, мужчина довольно улыбнулся.       — Потому что, — голос стал тише, но твёрже, с той самой стальной ноткой собственничества, которая всегда была его сутью, — я ни за что, никогда не позволил бы увидеть моего мужа таким… беззащитным, уязвимым, моим, каким вижу его только я. Эту привилегию я ни с кем не разделю. Даже с безликой толпой в кинотеатре.       Конечно он оградил их пространство не только физически, но и эмоционально. Своим ревнивым, тотальным контролем. Для Евгения близость, даже самая игривая и провокационная, была священнодействием, доступным лишь для двоих. И он обеспечил все условия для того, чтобы это «желание» можно было осуществить без риска чужих глаз.       Тэкджу испытал облегчение от того, что их не увидят, и новую, более глубокую дрожь от осознания этой маниакальной, всепоглощающей заботы-собственности. Его муж продумал всё до мелочей.       И теперь у Тэкджу не оставалось даже этого, последнего, жалкого оправдания в виде людей. Оставалось только тёмное, пустое пространство вип-ложи и его муж, который уже скользил рукой выше по его бедру, явно собираясь превратить своё «желание» в реальность. И от этой подготовленной, безапелляционной реальности у мужчины перехватило дыхание.       — Заинька, отсоси мне, — произнёс Евгений, и в темноте его глаза, должно быть, ярко блестели. — Не заставляй меня повторять дважды.       И прежде чем Тэкджу успел отреагировать сопротивлением, сильная рука Богданова обхватила его за шею, решительно направляя его голову вниз, к своему паху.       Мужчина, потрясённый внезапностью и наглостью, инстинктивно попытался отклониться, что ожидаемо, его муж не позволил.       — «Какой же он псих. Какой же он конченый, больной, извращённый псих», — пронеслось в голове Тэкджу, заливая его волной возмущения и стыда.       Делать такое здесь! Даже в вип-ложе! Но под этим возмущением, глубоко и предательски, шевелилось что-то ещё. Знакомое возбуждение от этой самой, абсолютной власти Жени над ним, от его готовности переступить любые границы приличия, чтобы получить то, что он хочет.       И от осознания, что «видеть его таким» действительно больше никто не будет. Это была их самая тайная, самая грязная и самая интимная игра, и Евгений только что поднял ставки до небес.       Сдавленно выдохнув, Тэкджу закрыл глаза, чувствуя, как его собственное тело отзывается на этот вызов, и медленно, всё ещё ворча про себя, начал расстёгивать ширинку на брюках сумасшедшего Богданова.       Привыкший к немалым размерам своего мужа, Тэкджу всё равно каждый раз чувствовал лёгкий шок, когда тот полностью вставал. Привыкнуть к этому было невозможно, он всегда казался слишком большим в такие моменты.       Нацелившись сделать всё быстро, бывший агент принялся за дело, стараясь контролировать глубину и темп.       Но Евгений не терпел контроля. Особенно не своего. Едва мужчина начал, как ладонь снова легла на затылок мужа. Он мягко, но безжалостно прижал его голову вниз, заставляя заглотить член целиком, до самого основания.       Тэкджу подавился, его глаза наполнились слезами от неожиданности и непривычной глубины. Он, разумеется, попытался отодвинуться, попытка была безуспешной. И тогда сверху, сквозь приглушённые звуки фильма, донёсся голос Евгения. Низкий, бархатный, до отвращения нежный.       — Вот так, мой заинька, — прошептал он, а пальцы ласково перебирали волосы на затылке Тэкджу. — Так хорошо. Ты принимаешь меня так прекрасно. Весь, до конца. Как будто создан для этого.       Всё же, Евгений отпустил того, позволив самому найти свой ритм, но не отпустил контроль. Вместо этого он начал двигать бёдрами.       Звуки были тихими, влажными, приглушёнными: мягкое чмоканье, прерывистое мычание сопровождающее вибрациями в горле Тэкджу, и собственное, тяжёлое дыхание Жени.       Бёдра двигались с той самой хищной грацией, которая выдавала в нём не просто возбуждённого мужчину, а человека на пике концентрации, получающего удовольствие от абсолютного владения ситуацией и своим партнёром.       Каждый влажный толчок, каждый сдавленный звук снизу только подливал масла в этот внутренний огонь. Его пальцы снова запутались в волосах мужа, но теперь не давили, а просто лежали там, передавая тёплое, одобрительное прикосновение в такт своим движениям. Он наслаждался.       Всего несколько движений, и Евгений замер. Бёдра напряглись в последнем, глубоком толчке, а пальцы, запутавшиеся в волосах Тэкджу, сжались в кулак, удерживая его голову на месте, кончив ему прямо в рот.       Короткий, сдавленный выдох и солоноватый вкус спермы заполнил горло его мужа. Мужчина не двигался, позволяя себе истечь до последней капли в этом влажном, тесном плену. Его дыхание, наконец, сбилось с ровного ритма, став прерывистым.       А затем хватка ослабла. Евгений отпустил его.       Тэкджу отшатнулся резко, сдавленно кашляя. Его глаза слезились, уголки рта были влажными и опухшими, а дыхание вырывалось рваными, сиплыми глотками воздуха.       Сверху, из темноты вип-ложи, донёсся удовлетворённый голос:       — Спасибо, заинька. Я же говорил, ты принимаешь меня прекрасно.       Тэкджу не ответил. Он просто сидел, сгорбившись, утирая тыльной стороной ладони рот и пытаясь перестать дрожать. А фильм на экране всё шёл, герои обсуждали что-то важное.       И вдруг Евгений мягко, почти бережно, приподнял его за плечи и усадил мужчину к себе на колени, разворачивая лицом к себе, как самую ценную, хрупкую вещь в мире. Контраст с тем, что происходило минуту назад, был настолько разительным, что у Тэкджу перехватило дыхание уже по другой причине.       Пальцы Евгения медленно скользнули к его вискам, убирая прилипшие влажные пряди тёмных волос. Заправив их за ухо, он задержался, поглаживая большим пальцем скулу.       — Заинька, фильм мы всегда можем досмотреть позже.       И прежде чем Тэкджу успел ответить, прежде чем его воспалённый разум смог обработать эту фразу, сильные руки Евгения подхватили его. Одним плавным, уверенным движением он поднял своего мужа со своих колен, прижимая к груди. Мужчина, застигнутый врасплох, инстинктивно обхватил его за шею.       Евгений встал, даже не покачнувшись под его весом. Выражение лица было спокойным, почти безмятежным, и только в глазах, в самой их глубине, горел тот самый тёмный, удовлетворённый огонёк, который Тэкджу знал слишком хорошо.       Вместо возмущений он просто уткнулся лицом в изгиб его шеи, вдыхая знакомый запах, и позволил себя нести. Куда угодно. Потому что с Евгением Богдановым планы всегда были лишь временной иллюзией. Реальностью было только то, что он решал сделать с ним в следующую минуту. И сейчас этой реальностью была парковка, машина с тонированными стёклами и обещание продолжения, которое не требовало слов. Фильм подождёт. А он — нет.       Стёкла машины надёжно скрывали пару от внешнего мира. Евгений, устроив Тэкджу у себя на коленях, откинулся на подголовник и удовлетворённо выдохнул. Ладони забрались под край свитера мужа, гладя горячую кожу поясницы.       — Заинька, покажи мне свою грудь, я соскучился, — сладко промурлыкал мужчина.       Тело Тэкджу, натренированное годами службы, было предметом отдельного, почти болезненного восхищения Евгения. Широкие плечи, рельефные мышцы груди и спины, которые не скрывала даже самая строгая одежда, всё это Женя боготворил. Но именно грудь была его навязчивой идеей. Он мог часами лежать, положив голову на грудь, слушая биение его сердца и перебирая пальцами по рельефным контурам. А в моменты близости он буквально присасывался к ней, оставляя красные следы, которые Тэкджу потом с досадой разглядывал в зеркале, но в тайне (очень глубоко в тайне) даже гордился.       Тэкджу вздохнул, но свитер всё же стянул. И футболку под ним заодно. Сопротивляться этой мании было всё равно что пытаться остановить прилив.       — Ненасытный, — буркнул он, отводя взгляд, но его муж уже не слышал.       Его чуть прохладные пальцы легли на ключицы, затем скользнули ниже, очерчивая контуры пекторальных мышц. Он не спешил. Любовался. А потом наклонился и припал губами к левому соску. Сначала просто поцеловал, потом приоткрыл рот, втягивая в себя, посасывая, нежно покусывая. Язык описывал ленивые, влажные круги, заставляя плоть набухать прямо под ним.       Тэкджу прикрыл глаза, чувствуя, как привычный жар разливается по телу. Ладонь сама легла на затылок Евгения, прижимая ближе, который сосредоточенно, жадно и бесконечно нежно «кормился» своей зависимостью, и бывший агент в который раз сдавался под этим натиском, чувствуя, как его собственное тело отзывается с предательской готовностью.       — Женя, полегче.       Евгений замер. На секунду. Его губы оторвались от соска, и он поднял на Тэкджу взгляд, в котором промелькнуло что-то совершенно неприличное. Дикая, неприкрытая жажда. Эти строгие слова только раззадорили его.       — «Полегче»? — переспросил мужчина низким и хриплым голосом. — Ты знаешь, заинька, что со мной делаешь, когда говоришь таким тоном?       Его ладонь, что всё это время покоилась на бедре Тэкджу, скользнула ниже. Пальцы ловко справились с пуговицей джинсов, с молнией, и нырнули внутрь, под ткань боксёров.       — Я буду очень стараться сдерживаться, — прошептал Богданов, не отрывая взгляда от любимого лица. — Но ты же сам понимаешь… это почти невозможно, когда я думаю о том, какой ты внутри.       И снова приник к груди. Его губы сомкнулись вокруг соска, язык принялся вырисовывать влажные, настойчивые узоры.       Мужчина чувствовал это каждой клеткой своего измотанного, но отзывчивого тела. Пальцы Евгения внутри него, губы на груди, этот тихий шёпот: всё это было лишь прелюдией. Не к тому, что случится через час или после ужина. А к тому, что случится снова. И снова. И снова.       Он знал своего мужа. Знал эту ненасытность, которая не была пороком или распущенностью. Это было что-то другое. Для Богданова секс с ним был не просто физической потребностью, а способом дышать. Способом убеждаться, что Тэкджу здесь, рядом, принадлежит ему, жив, здоров, реагирует на каждое прикосновение. Это было почти ритуальное действие, постоянное подтверждение их связи через его тело.       Поэтому Тэкджу уже не питал иллюзий. То, что началось в кинозале, продолжилось в машине, и этим вечером обязательно найдет своё продолжение дома, в их спальне. А может, и на кухне. Или в душе. Женя был изобретателен, когда дело касалось их близости. И неутомим.       — «Одним разом он никогда не ограничивается», — подумал Тэкджу, чувствуя, как пальцы мужчины медленно растягивают его, готовя к очередному раунду. Никогда.       И странное дело — эта мысль больше не вызывала в нём прежнего раздражения. Только усталую, почти счастливую обречённость. Потому что за этой ненасытностью стояло не просто желание, а та самая, глубокая, иррациональная любовь, которую его псих умел выражать только так. Через прикосновения. Через влажные звуки. Через эту готовность брать его снова и снова, убеждаясь, что он всё ещё здесь, всё ещё его, всё ещё отвечает.       Он вздохнул, запуская пальцы в волосы Жени, и позволил себе расслабиться в его руках. Сопротивление было бесполезно. Да и не хотелось уже. Впереди был длинный вечер. А может, и ночь. И Тэкджу, в глубине души, был даже рад, что его муж — такой. Ненасытный. Безумный. Его.       — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул Евгений. — Каждый раз. Каждое чёртово слово. Каждое «люблю». Я просто… схожу с ума. Ты это знаешь?       Тэкджу смотрел на него сверху вниз, на этого обычно непроницаемого, холодного, расчётливого человека, который сейчас выглядел как мальчишка, впервые дорвавшийся до запретного.       Улыбка мужчины была мягкой, усталой, но бесконечно нежной. Он наклонился и чмокнул того в щёку.       — Знаю. И ты сводишь меня с ума тоже. Просто я, в отличие от некоторых, умею это скрывать, — произнёс тихо и сделав паузу, он погладил большим пальцем скулу мужа. — Но сегодня, видимо, выходной.       Их губы встретились в мягком поцелуе.       Пальцы Тэкджу запутались в волосах мужа, прижимая его ближе, чувствуя, как тот вздрагивает от этого простого, нежного жеста. А мужчина в ответ лишь крепче обнял его, утягивая глубже в своё тепло, в своё безумие, в свою любовь.       Они оба знали. Знали, что это только начало. Что Женя будет брать его снова и снова, пока тот не выдохнется, пока каждое движение не станет последним усилием, а каждый вздох наградой.       И Тэкджу знал, что под утро будет лежать без сил, чувствуя, как муж, уткнувшись носом в его плечо, всё ещё будет гладить его по спине, бормоча что-то ласковое и бессвязное. Знал, что выдохнется, обязательно, как всегда. Но в этом предвкушении не было страха или усталости. Было только это странное, тёплое, всепоглощающее чувство: быть настолько желанным, настолько своим для этого человека, что даже полное истощение станет лишь ещё одним доказательством их неразрывной связи.       Он улыбнулся в поцелуй, и Евгений почувствовал эту улыбку губами. И ответил своей — такой же тихой, такой же обещающей.