жертва

      Спустя несколько месяцев они всё же сблизились, и Клив теперь всё время смотрит на Винсента, на то, как тот тянется к Леону. И Клив уже не знает, что испытывает: ревнует Леона или Винсента, или переживает, что Леон сделает Винсенту больно? Он же не должен, правда? Он же сказал, что всё в прошлом?              Ничего не в прошлом, прошлое — это только слова, а реальность — вот она, в трясущихся руках, в страхе неудачных падений, в темноте перед глазами, когда накрывает паника.              Леон изменился, правда изменился, и у него нет причин причинять Винсенту боль. Или есть? Клив смотрит пристально издали на то, как они смеются у фонтана, и думает — кажется, всё в порядке, просто… бесит. Винсент как-то неловко отстраняется, когда Леон тянет к нему руку, и у Клива внутри всё замирает тревожно.              Вечером Клив ловит Вина за локоть и требует:              — Покажи.              Винсент отдёргивается раздражённо, рукав его рубашки задирается, и на запястье — следы от пальцев, синие, некрасивые, как от чертовски сильной хватки.              Они страшно ссорятся, Клив сам Винсента едва не бьёт в порыве беспомощности и невозможности выразить всё словами, но чем тогда он будет лучше Леона?              Винсент орёт, что это сделал Тео. Что-то про то, что они боролись в шутку и не рассчитали силы. Орёт, что Клив задолбал. Орёт, что они, конечно, друзья, но Кливу нужно знать границы. И отвалить от Леона, наконец.              У Клива трясутся руки, а в глазах темнеет. Он хлопает дверью, выскакивая из комнаты Винсента, пинает ногой стену — нога от удара противно ноет, — и утыкается в стену рядом с дверью лбом.              Он ненавидит-ненавидит-ненавидит Винсента. Леона. И себя.              Вин выглядывает из комнаты, на лице его тревожно-смущённое выражение. Вспыхнул — остыл, как обычно.              — Префект будет недоволен, если ты сломаешь стену, — говорит он неловко и, словно чтобы скрыть излишнюю заботливость, добавляет: — Тупица.              Клив улыбается глупо.              Вину не всё равно, а так редко кому-то бывает не всё равно. Так редко кто-то идёт следом, готовый поговорить ещё, а не избегать разговора.              — Я могу тебе доверять? — тихо спрашивает он, и Винсент пожимает плечами, мол, сам решай.              И Клив решается.              Он говорит долго, так долго, что горло пересыхает, а за окном начинает светать. Они сидят на полу комнаты Клива — он настоял, стремясь сделать разговор чуть менее стрессовым на своей территории, но это не помогло.              Винсент слушает молча, на удивление тихо, не перебивая, а под конец говорит:              — В твоём исполнении это звучит куда красочнее.              Клив замирает. Внутри скручивается тугой узел, а голос предательски дрожит:              — Ты… знал?              Секунда. Две. Три.              Винсент кивает. Отворачивается, смотрит в окно, словно на Клива смотреть не может.              — Лео рассказал, когда я хотел тебя отпинать в начале года ещё разок, чтобы ты к нему не лез. Попросил тебя не трогать, — Винсент затихает.              У Клива горит лицо. Он чувствует себя глупо, а ещё — уязвимо.              — Поверить не могу, что он рассказал это кому-то. Тебе, — наконец сдавленно говорит он, запрокидывает голову, потому что уголки глаз противно щиплет, и не хватало ещё разныться перед Винсентом позорно. — Что думаешь?              Винсент вздыхает.              — Тебе честно или не обидно? — ого, он и так умеет? Клив косится на него неодобрительно. — Ну, ты… слишком драматизируешь.              Это звучит отвратительно, а ещё — болезненно честно. Клив и сам это знает, но слышать не то чтобы сильно хотел.              — Ты же не девчонка, Клив, — Винсент продолжает, и Клив не может его судить. Он же сам притащил его сюда, сам вывалил на него эту правду. — Ну, подумаешь, Леон вёл себя как засранец в детстве? Мы с Тео постоянно дрались, однажды я его спихнул с чердака, и он сломал ногу. И что? Если бы мы обижались друг на друга из-за каждого синяка, мы бы просто остались каждый без брата.              — Это…              «…другое», — хочет сказать Клив.              «Тебе не понять».              «Тео любит тебя, а Леон ненавидел меня».              «Почему, даже зная всё, ты выбираешь его?»              «Почему, даже чувствуя себя виноватым, он выбирает тебя?»              — …сложно, — заканчивает он тихо. — Он плохой человек, Вин. По крайней мере, был.              Винсент смотрит на него испытующе.              — Но ты тоже, — говорит он полу-вопросительно, — был. Правда? Не очень-то хорошо толпой травить человека, называть его педиком и избивать, правда?              Кливу нечего сказать.              Ему хочется сказать так много, но Вин не поймёт. Он не хочет понимать. Он считает его плохим человеком, хуже себя, хуже Леона, может, вообще полным придурком. И это… ранит.              — Я хожу к терапевту, — совсем тихо отвечает Клив, и гордость сворачивается где-то внутри обиженным клубком. — И я пытался поговорить с Леоном.              — Преследовал его, — поправляет Вин, и Кливу хочется пнуть его побольнее.              — Я просто хотел поговорить.              — Угрожать ему, что расскажешь всем свою правду, — Винсент криво улыбается. — Это могло бы разрушить его жизнь, знаешь?              Он словно не понимает, словно специально игнорирует факты, искажая их кривым зеркалом.              — Вин, ты думаешь, что он — жертва в этой ситуации? — Клив не может больше молчать, не может ходить вокруг да около.              Ответ ощущается, как пощёчина.              — Да.              Стук пульса в висках становится невыносимым.              — Ему плохо, — Винсент добавляет торопливо, стремясь исправить ситуацию. — Клив, он за ошибки детства мучается всю жизнь, сам подумай!              Клив думал. Столько раз думал, почему ему тоже приходится расплачиваться за ошибки детства Леона? Почему он был вынужден заплатить здоровьем, мечтой, репутацией, и вот теперь — Винсентом?              Ответа у него нет, только в глубине подсознания скребётся: «Просто ты жалкий. Просто ты не заслужил иного. Просто место тебе — быть первым с конца во всём».              — Клив… — тихо зовёт его Винсент, и Клив мотает головой. Ему больше нечего сказать, и слушать он ничего не хочет.              — Я удалю его номер. Передай ему, чтобы не переживал, — говорит Клив поразительно спокойно. Это ложь, и он не такой хороший актёр, как Лео, но и многого не нужно, чтобы убедить Винсента.              — Обиделся, да? Ну ты… — Винсент злится. — Мой тоже удалишь, обиженка?              Клив пожимает плечами делано-равнодушно:              — Зачем? Нам вроде нечего делить, и мы не ссорились.              Голос едва не срывается, и Клив впивается ногтями в ладонь, как его научил Калеб, чтобы физическая боль отвлекла от всего прочего.              — Я передам. Он… — Винсент что-то пытается добавить, но Клив перебивает его:              — Всё. Больше никакого Кагера в этой комнате, окей?              Винсент делает очень сложное лицо — не любит запреты, — но всё же кивает.              Клив ему улыбается.              Калеб был прав — в их мире откровенность ничего не стоит, всем правит красивая ложь. Калеб — иногда придурок полный, но он никогда не ошибается.              — Знаешь, — нарушает неловкое молчание Клив, — ты прав, Вин.              Он смеётся и пихает его ногу своей ногой слегка.              — Психотерапия такая херня. Не знаю, за что отец отваливает деньги этому мужику, — он кривит лицо, наблюдая внимательно за цепким взглядом Винсента. — Вот поговорил с тобой — и легче стало. Как отпустило, знаешь? А то правда разнылся, как девчонка.              Он снова толкает Винсента ногой.              — Спасибо, Вин, — его голос звучит безукоризненно спокойно, слегка расслабленно, словно и не было этой неловкости только что и влаги в глазах. — Ты настоящий друг. Круто, что ты выслушал и… всё такое.              — Обращайся, — Винсент выглядит слегка обескураженным резкой переменой настроения. — Ты… точно в порядке?              Клив ухмыляется и поднимает ладони.              — В полном, — он встаёт и протягивает руку Винсенту. — Спать только хочется… смотри, светло уже, но можно подремать пару часов перед лекцией.              Винсент принимает помощь, держится за его руку крепко, пока встаёт, а после хлопает Клива по плечу.              — Круто, что тебе стало легче, — говорит он, и в его тоне Клив с раздражением улавливает облегчение. — Давно пора было отпустить это всё… ты понял. Ну… я пойду? Спать хочется ужасно.              Он шагает к двери, напоследок оборачивается. Клив дарит ему ещё одну улыбку — Лео бы обзавидовался этому уровню актёрской игры. Он всегда завидовал ему не зря.              Что же, они поиграют.              В конце концов, не Клив всегда был жалким подражателем и вором чужой славы, а дар убеждения невозможно было выбить кулаками.              Жаль, что зритель у них с Лео пока только один, и очень пристрастный, но такой знаменательный спектакль непременно должен вскоре собрать аншлаг.