Ты — моё самое важное

Они не стали обсуждать всё в ту же ночь. Слишком много слёз, слишком много дрожи, слишком много дождя, который никак не выходил из лёгких. Чимин уснул прямо на диване — уткнувшись носом в плечо Юнги, сжимая пальцами край его футболки так, будто боялся, что тот исчезнет, если разжать руки. Альфа не двигался. Даже когда затекла спина. Даже когда онемело плечо. Он просто сидел и смотрел на мокрые дорожки от слёз на щеках Чимина. И думал: «Я это сделал. Я заставил его так плакать. Я, который клялся, что не буду». Утром они проснулись одновременно — оттого, что кто-то из них пошевелился, а второй вздрогнул. Чимин открыл глаза первым, увидел серое небо за окном, увидел лицо Юнги в нескольких сантиметрах от своего — усталое, с красными глазами, с тенью, которая никогда раньше не лежала так глубоко. — Ты не спал? — хрипло спросил омега. — Спал. Немного. — Врёшь. — Немного, — повторил Юнги, и это прозвучало как признание. Чимин сел, обхватил себя руками. В комнате было прохладно — они так и не закрыли окно после вчерашнего. Или закрыли, но дождь всё равно пробрался сквозь щели. — Я не хочу сегодня никуда идти, — сказал он в пустоту. — И не пойдём. — Я не хочу готовить завтрак. — Я приготовлю. — И разговаривать… много. Не хочу. Юнги кивнул. Он понял. Голова Чимина была как комната, где всё разбросано — мысли, чувства, обрывки вчерашнего, куски невысказанного. Нужно было время. Не часы — может, дни. Может, неделя. Они прожили этот день как в тумане. Юнги сварил кофе — тот самый, с молоком и сахаром, который пил только ради того, чтобы Чимин улыбался, глядя, как он морщится. Поставил перед омегой тарелку с тостами. Сам сел напротив — не рядом, потому что боялся, что любой неосторожный шаг снова заставит того собрать сумку. Чимин ел молча. Смотрел в окно. Иногда — на свои руки. Пустые пальцы. Без кольца. — Можно вопрос? — вдруг спросил он. — Всегда. — То кольцо… которое ты хотел мне подарить. Оно до сих пор существует? Юнги замер. — Да. — Оно здесь? В этой квартире? — В тумбочке. С моей стороны. Чимин кивнул и больше ничего не сказал. Не попросил показать. Не спросил, как оно выглядит. Просто — спросил, существует ли. И замолчал. Юнги не настаивал. Он вообще перестал настаивать на чём-либо после той ночи. Через три дня Чимин впервые сам подошёл к нему. Не для того, чтобы поговорить. Просто — они смотрели фильм, старый, который видели уже сто раз. Сидели на разных концах дивана, как чужие, хотя дышали одним воздухом. И вдруг Чимин подвинулся. Сначала — на несколько сантиметров. Потом — ещё. Потом — положил голову на плечо Юнги. Альфа не шелохнулся. Только медленно, очень медленно, поднял руку и коснулся его волос — не гладя, просто — положил ладонь, давая почувствовать вес. — Мне всё ещё страшно, — прошептал Чимин куда-то в его свитер. — Чего? — Не знаю. Что ты уйдёшь. Что я… что-то опять придумаю. Что это повторится. Юнги молчал долго. Так долго, что Чимин уже подумал — он не ответит. — Мне тоже страшно, — наконец сказал альфа. — Что ты не скажешь. Что будешь терпеть и молчать. А потом снова соберёшь сумку, а я не успею. Они помолчали. Фильм закончился, пошли титры. — Давай не будем так больше, — выдохнул Чимин. — Не будем. — Но я не знаю как. — Я тоже. Это было честно. И это было страшно. Но почему-то от этой честности стало чуть легче. Через неделю после ссоры Юнги пришёл домой и увидел, что Чимин сидит на полу спальни. Перед ним — открытая тумбочка. Его тумбочка. Та, с какой стороны спал альфа. В руках омега держал бархатную коробку. Не открытую — просто — держал, сжимая пальцами, как слепой держит вещь, пытаясь понять её форму. Мин застыл в дверях. — Ты не должен был… — начал он. — Я хотел посмотреть, — перебил Чимин. Голос не дрожал. Это было важно. — Я ждал, пока тебя не будет. Думал, что смогу открыть и посмотреть спокойно. Как взрослый. Как тот, кто не бегает под дождём с сумкой. — И? — И не смог. — Он поднял глаза. Они были сухими. Но в них было что-то, от чего у Юнги сжалось сердце. — Я держу её уже десять минут и не могу открыть. Боюсь. — Чего? — Что она пустая. Что это был сон. Что ты… — он не договорил. Юнги подошёл. Сел рядом на пол — босиком, на холодный ламинат. Протянул руку, но не забрал коробку. Просто накрыл пальцы Чимина своими. — Она не пустая, — сказал он. — Докажи. Юнги взял коробку из его рук. Открыл. Два кольца лежали на чёрном бархате. Одно — платиновое, с гравировкой. Второе — тёмное, с нотами. Чимин смотрел на них так, будто видел в первый раз. Хотя впервые он видел их именно сейчас. — Здесь написано… — он коснулся пальцем гравировки, — «Дыши со мной». — Да. — Это… те слова. За кулисами. — Да. — Ты… — Чимин запнулся. — Ты правда хочешь, чтобы я носил это? Юнги посмотрел на него. Долго. Так, как смотрят, когда хотят запомнить каждую чёрточку. — Я хочу, чтобы ты носил это, если сам захочешь. Если нет — кольцо никуда не денется. Я подожду. Чимин смотрел на кольца. Потом на него. Потом снова на кольца. — Надень, — сказал он. — Сейчас? — Сейчас. Пальцы Юнги дрогнули, когда он доставал кольцо из коробки. Он взял руку Чимина — левую, безымянный палец — и надел. Медленно. Осторожно. Так, будто крестил. Кольцо село идеально. — Ты теперь помечен, — выдохнул альфа. — Ты тоже, — Чимин взял второе кольцо и надел на палец Юнги. Сам. Не спросив разрешения. Просто — взял и надел. И тогда альфа сделал то, чего не делал уже неделю — притянул его к себе и поцеловал. Не в лоб. Не в макушку. В губы. Крепко. Так, чтобы тот почувствовал: я здесь, я никуда не ушёл, я не уйду. Чимин выдохнул в этот поцелуй. И заплакал — впервые за эту неделю. Но не от боли. От того, что напряжение наконец отпустило. Через две недели они поехали смотреть ту самую квартиру. Юнги молчал всю дорогу — боялся сглазить. Чимин смотрел в окно и крутил кольцо на пальце — не нервно, а привыкая. Оно уже перестало быть чужим. Стало частью руки. Квартира оказалась больше, чем он представлял. Светлые стены, высокие окна, запах свежего ремонта и пустоты, которая ждала, чтобы её заполнили. — Здесь будет кухня, — сказал Юнги, ведя его за руку. — Тут — гостиная. А это… — он открыл дверь в конце коридора, — это для тебя. Чимин заглянул внутрь. Большая комната. Зеркала во всю стену. Балетный станок. Паркет, который не жалко царапать. — Ты… — омега повернулся к нему. Глаза блестели. — Ты помнил? — Ты говорил об этом один раз. Два года назад. Пьяный, после репетиции. Думал, я не слушаю. Чимин рассмеялся — тем смехом, который Юнги не слышал уже месяц. Звонким, настоящим. — Ты слушал. — Я всегда слушаю. Даже когда делаю вид, что нет. Он подошёл к нему, обнял со спины, уткнулся носом в макушку. — Ну что? Переезжаем? Чимин повернулся в его руках, посмотрел в глаза. — Переезжаем. Но сначала — доделаем ремонт. И купим шторы. И посуду. И я наконец научусь готовить твою любимую лапшу. — Ты не научишься. — А вот и научусь. — Спорим? — Спорим. Он чмокнул альфу в подбородок и выскользнул из объятий — пошёл смотреть остальные комнаты, оставляя за собой запах их геля для душа, их стирального порошка, их жизни. Юнги смотрел ему вслед. И впервые за долгое время чувствовал — не тревогу. Не вину. Не страх. Спокойствие. Дом пах их жизнью. Новой. Теперь утром пахло не только кофе и поджаренным хлебом, но и свежей краской, и деревом, и чем-то неуловимо сладким — кажется, Чимин купил ароматическую свечу, хотя клялся, что ненавидит их после той истории с духами. Юнги больше не пах чужим. Он пах домом. Только домом. И Чимином — потому что они теперь пользовались одним шампунем, одним гелем для душа и одним флаконом духов, которые заказали у парфюмера: древесные, дымные, с тёплой нотой мёда. «Наши», — сказал тогда Чимин, впервые брызнув ими на запястье. И Юнги согласился. Кольца больше не снимали. Чимин привык к своему — перестал крутить, перестал бояться, что оно упадёт. Просто — носил. Как часть себя. По вечерам они сидели на новой кухне, пили чай и смотрели, как за окном зажигаются фонари. Иногда говорили. Иногда молчали. Молчать снова стало безопасно. — Знаешь, — сказал как-то Чимин, положив голову на плечо Юнги, — я думаю, нам нужен был этот дождь. — Ты сошёл с ума. — Нет, серьёзно. Если бы не он — я бы не сбежал. Если бы не сбежал — ты бы не догнал. Если бы не догнал — мы бы, может, так и не поговорили. — Ты предлагаешь благодарить дождь за то, что ты собрал чемодан? — Юнги приподнял бровь. — Я предлагаю благодарить дождь за то, что ты меня догнал. Альфа помолчал. Потом вздохнул — шумно, по-стариковски. — Ты невыносим. — Я знаю. — И я люблю тебя. Чимин улыбнулся. Коснулся губами его щеки. — Я тоже тебя люблю. Даже когда от тебя пахнет консультанткой. — Этого больше не повторится. — Знаю. Он замолчал. Прижался ближе. Вдохнул — глубоко, полной грудью. Дом пах их жизнью. И больше никем.