Искаженное отражение

      Что, в сущности, представляет собой эта субстанция по имени Сиори?       Ничем не примечательная первокурсница, чья внешность настолько банальна, что сливается с серой массой общажных стен. Одежда, кричащая о желании стать невидимкой, и пара серых глаз, слишком больших, для этого невыразительного лица. Стандартный набор социальной тревожности, упакованный в грубую ткань.       Что в этом наборе могло вызвать сбой? Ее милый, уютный диагноз?       Биполярное расстройство второго типа — не экзотическая болезнь, а конвейерный брак психики, производящий предсказуемые циклы аффекта. Я видел куда более изощренные случаи.       «Родственная душа»? Патологически сентиментальный термин для тех, кто путает совместную поломку с глубокой связью.       Абсурд.       Если бы речь шла только о ее психике, все осталось бы в рамках чистого эксперимента. Она была бы идеальным образцом — живым, дышащим полигоном для отработки методик.       Секс с ней носил бы исключительно прикладной характер. Не более. Механический акт, лишенный даже намека на тот отвратительный, липкий налет личной заинтересованности, который в последствии отравил каждый мой расчет.       Именно этот налет и стал проблемой.       Не она.       Только спустя время я понял, что сам допустил с ней фундаментальную ошибку, свойственную дилетантам. Я позволил объекту исследования повлиять на чистоту экспериментатора. Ее «шум», этот жалкий, хаотичный выброс нестабильной нейрохимии, начал резонировать не с методикой.       Со мной.       Как если бы хирург, вскрывая труп, вдруг почувствовал призрачную боль в собственном теле.       Сентиментальный бред высшего порядка.       А ведь все началось с такого примитивного, такого позорно-банального жеста. Тактильной провокации. Не более чем калибровки датчиков. Я приблизился, выдохнул фразу на ее кожу, ожидая стандартного набора: испуг, дрожь, учащение пульса. Предсказуемая физиология любого образца.       И я получил все это. Разумеется.       Но вместе с данными пришло нечто совершенно некорректное. Тепло ее дыхания, ее вонючий дешевый гель для душа, и этот первобытный запах страха — вся эта смесь не разложилась в сознании на безвредные составляющие. Она застряла во мне. Как навязчивый, идиотский мотив, который начинаешь ненавидеть после третьего повтора.       А ее ответ… Этот жалкий шепот «холодно»… Какая-то дурацкая, детская ложь, за которой копошилась целая буря вегетативных реакций. Но в ней было не просто сопротивление данным. Была попытка защититься. От меня. И эта микроскопическая, тщетная попытка что-то противопоставить, вызвала во мне нечто темное, личное и совершенно непрофессиональное. Право собственности.       Мой образец. Мой эксперимент. Мой.       В безупречную тишину моего расчета въелся первый, почти неслышный скрежет. Эхо. Ее эхо. Оно становилось противным, фоновым гудением в моей собственной системе. Белым шумом, который мешал думать.       Подобные помехи со мной случались и раньше. И всегда… всегда затухали, оставляя после себя долгожданную, стерильную тишину. Но не в этот раз. Потому что с Сиори потребовался следующий шаг. Любопытство. Если первичный эксперимент дал аномальные результаты, требуется повторение в измененных условиях.       Скорость — идеальный стресс-тест.       Ее тело прижалось ко мне. Намеренно. После первого же поворота необходимость в этом отпала. И она это знала. Значит, действие было добровольным. Капитуляция перетекала в новую фазу. Она не боролась со страхом. Она погружалась в него, используя меня как якорь.       И произошло нечто неучтенное. Уже во мне. Данные трансформировались в ощущение. Теплый груз на спине, который… не мешал. Напротив. Он был… стабилизирующим. Будто ее вес прибивал меня к реальности, к этому свистящему аду асфальта. Это был акт метки. Здесь. Сейчас. На моих условиях.       Я не сразу это понял. Оставив ее, вернулся в мастерскую. И к своему глубочайшему раздражению обнаружил, что привычная тишина изменила свой химический состав.       Она была насыщена отсутствием. В ней висела память о том, как ее пальцы впивались в ребра, как ее тело растворялось в этой странной, влажной покорности. Это эхо не давало данных. Оно зудело. Требовало внимания. Мешало.       Именно тогда я принял решение, которое позже, в моменты слабости, попытался бы выдать за стратегическое. Я перестал принимать нормотимики. Официальная причина: «Для чистоты восприятия. Чтобы понять природу интерференции».       Реальная причина была проще и отвратительнее: химический барьер между мной и этим навязчивым эхом стал невыносим. Он делал его приглушенным, скучным.       А я… я не хотел, чтобы оно было скучным. Я хотел слышать его на полную громкость, даже если оно сводило с ума. Хотел докопаться, что это за новый, наглый параметр в моей системе.       На следующий день, в переполненном коридоре, этот новый, незащищенный режим восприятия дал о себе знать. Мир резал глаза и уши, превращаясь в вакханалию бессмысленного шума. И посреди этого ада — Сиори.       Она стояла, прижавшись к стене, будто пытаясь раствориться в штукатурке. Взгляд плоский. Пустой. Литиевая гладь в ее серых глазах была непроницаемой.       Я был здесь, с моей оголенной, дрожащей от избытка сигналов нервной системой, а она — нет. Заперлась внутри и выбросила ключ. И пока я задыхался, она наблюдала за мной из-за своего бронированного стекла химического спокойствия. Факт того, что мой внутренний апокалипсис для нее был всего лишь фоном, ударил с неожиданной силой. Белым, ясным, контролируемым гневом.       Так не пойдет. Не может.       Если она считает себя в безопасности за своими химическими стенами, эти стены нужно взорвать. Мысль оформилась мгновенно, холодная и совершенная. Стратегия. Социальный стресс высшей пробы. Ужин с отцом — идеальный полигон. Норитоши Камо станет кислотой, которая разъест ее броню. А я буду наблюдать. Фиксировать момент, когда плоская гладь треснет и из-под нее покажется то самое, живое, дикое, на которое так непривычно откликалась моя система.       Я знал, что скажу отцу. Слова сложились с безупречной четкостью:       — Я приду сегодня. Со студенткой. Мы работаем над проектом.       Внутри же гудела иная формулировка, куда честнее: «Я приведу с собой новую собачку. Посмотрим, как долго она продержится за твоим столом, прежде чем ее вырвет от твоего лицемерия. Или от моего».       Отец, разумеется, все понял. Его ледяное презрение, направленное на нее, на самом деле было направлено на меня. На то, что я привел в его мир не инструмент, а свой симптом.       Она, дрожащая и бледная, играла роль безупречно. Прекрасные данные. Ее тихий, нарастающий ужас был… чистым. Почти красивым в своей беспомощности.       В машине, когда этот ужас прорвался в надрывный хрип, мое раздражение кристаллизовалось в решение. Финальный, корректирующий удар. Я поцеловал ее. Чтобы запечатать унижение от отца моим личным штампом. Перевести сырую ярость в прогнозируемую фазу: шок → ступор → капитуляция → привязка. Грубая, но безотказная инженерия. Чистая психология.       Но в алгоритм закралась погрешность. Снова.       Вкус. Соль ее слез, ее крови, металл страха. Все это вторглось как цельное, чужеродное вещество. Ее губы, дрогнувшие в ответе… ее укус… несанкционированный отклик. Я ожидал пассивного материала, а получил слабый, но самостоятельный разряд.       Даже уехав, ощущал в салоне изменение давления. Как после взрыва в герметичной камере. Вернувшись, завершил отчет по биполярнику. Все системы работали. Почему же тишина не вернулась?       В оперативную память лезли циклические фрагменты. Звук ее прерванного дыхания. Угол наклона головы. Ее рука, тянущая ворот моего пиджака. Ее близость. Это был не эмоциональный шум. Это была необходимость перепроверить расчеты. Совершенно нормально для сложного эксперимента.       Все под контролем…       Но на следующее утро, в спортзале, хватило одного взгляда на нее. Двигательная заторможенность, сенсорное притупление, взгляд «в никуда». Доза лития повышена. Значительно. Если образец самоизолируется, нужно убедиться, что связь не разорвана. Я позвонил. Голос в трубке был медленным, обтекаемым лекарственной ватой. Но когда он произнес «Я просто устала»… в нем промелькнула та самая микро-щель. Слабая, но живая вибрация. Сосредоточенная исключительно на мне.       И это… зацепило. Не эмоционально. Интеллектуально.       Я продолжил, намеренно используя провокационные фразы, впитывая отклик. Слышал, как дыхание учащается, как голос теряет медикаментозную ровность. Она все еще реагировала. Ее психика, даже подавленная, выдавала четкий сигнал на мою частоту.       Я положил трубку, но вместо удовлетворения осталось послевкусие — того, как ее голос изменился.       Эта литиевая гладь бесила. Она мешала нам.       Мысли перестали быть анализом. Они стали наваждением. Ночью я не вычислял — я прокручивал: ее голос, прерывистость дыхания. Это был вирус, требующий все больше ресурсов, вытесняя все остальное.       Мозг, лишенный внешних стимулов, начинал автономную работу, выдавая навязчивые петли. Сон стал невозможен. Я вставал, включал свет, пытался читать. Когда спустился на кухню раздражение переросло в тихую, беспредметную ярость. Звук капающей из крана воды заставлял сжимать кулаки. Свет от ламп резал глаза. Я стал дерганым, как неправильно собранный механизм, в котором каждое движение встречает внутреннее сопротивление.       Махито, как всегда, пришел не вовремя. Со своим мутным взглядом и глупой шуткой:       — Заскучал по своему архитектору…       Не помню, что конкретно он сказал. Помню только чистую, белую вспышку, без мыслей. Резко оттолкнул его, что он просто отлетел к стене, ударившись плечом. Следом в его тощий бок полетела пепельница. И вместо того, чтобы защититься или ответить что-нибудь членораздельное, эта мразь лишь сбивчиво пробормотала что-то о том, что позже приберет здесь.       Он ушел к себе и одиночество после этого было гуще и ядовитее, чем до него.       Одиночество?       Какой бред…       На следующее утро, в столовой, в этом взвинченном, лишенном сна состоянии, я увидел ее. Сиори.       Эта литиевая тварь сидела за столом со своей идиотской свитой. Плечи ссутулены, затуманенный взгляд по-собачьи сразу прилип ко мне.       Увидела меня раньше, чем я ее.       Полная кататония.       Живой труп.       И в этот момент, сквозь усталость и ярость, родился новый, отчаянный расчет. Нужен новый, более мощный стимул, который заставит ее добровольно отказаться от своего щита. Нужно показать ей, что ее «безопасность» — это клетка, из которой я могу в любой момент ее выманить.       Заметил ту громкую девицу с параллельного потока. Пустую, доступную, предсказуемую. Сойдет… Подошел, завел абсолютно бессмысленный разговор. Улыбнулся той самой улыбкой, которую она приняла за интерес. Смотрел на нее, но краем зрения наблюдал за Сиори.       Сообщение для нее было ясным. Сиори вскочила настолько быстро, насколько позволял ее химический щит и поплелась своей жалкой, заплетающейся походкой к выходу.       Весь вечер и всю ночь я снова провел в тренажерке. Для изнурения. Чтобы физическая боль перекрыла ментальную. Чтобы усталость мышц вытеснила эту черную, противную кашу из навязчивых мыслей о ней…       Я доводил себя до изнеможения, до тошноты, до полного онемения. Но когда останавливался, залитый потом и едва дыша, в тишине между ударами сердца снова прорастал тот же вопрос: «Что это за сигнал? Почему он не стихает?»       На следующий день, на лекции Нанами, она вошла. Мои глаза, затуманенные вторыми сутками без качественного сна и от сенсорного ада сфокусировались на ней только в коридоре.       Она была чиста.       Никакой отвратительной пелены. Глаза, хоть и с темными кругами, были острыми, прозрачными, полными того самого невыносимого, живого огня. Она поддалась на мою манипуляцию.       Глупышка…       Но… триумфа не было. Было холодное, бездушное понимание: я почти уничтожил ее. Я заставил ее выбирать между химическим спокойствием и мной.       Она выбрала меня.       Выбрала боль, хаос, унижение — лишь бы не терять тот самый, чудовищный сигнал, который я в ней генерировал.       Я вернулся в аудиторию, дослушал лекцию. И, после, как только дверь захлопнулась за спиной сенсея Кенто, пространство у моей парты заполнилось новой, предсказуемой переменной.       Сугуру Гето.       Он помешал мне еще на выходе к Сиори, перегородил мне путь. Мы обменялись физическим контактом. Но в моменте он решил, что разговор не окончен. Отступил. И теперь его лицо было полихроматической картой подавленной ярости: бледный лоб, губы, сжатые в тонкую, дрожащую линию. Примитивная физиогномика гнева. Интересно, он осознает, насколько прозрачны его попытки казаться угрожающим?       Он наклонился к моему лицу, нарушив дистанцию, принятую для социального взаимодействия между не-приятелями. Запахло мятной жвачкой и адреналином.       — Я знаю, что ты замышляешь, — сдавленно произнес он, пытаясь копировать интонации из дешевых криминальных драм. — С ней.       «С ней». Как будто имя обладает какой-то магической силой. Я позволил векам опуститься на долю секунды, от скуки. Бессодержательное вступление.       Предсказуемо для Гето.       — Замышляю, — повторил я, растягивая слово, давая ему наполниться пустотой. — Конкретика ускользает, Гето. Ты имеешь в виду студенческий проект? Или что-то более… драматичное?       — Не валяй дурака, Камо. — Его пальцы сжались в кулаки. Мышечный спазм, слабость, замаскированная под силу. — Ты думаешь я забыл о Каори? Если с Сиори что-то случится…       Если с ней что-то случится… Какое пустое слово. С Каори «случилось» ровно то, что должно было случиться. Она была слабой и до смешного предсказуемой. Я только подсказал направление. Получилось даже красиво.       — Я вижу, как она меняется. — продолжал он. — И я видел, как ты на нее смотришь.       Он сделал паузу, видимо, ожидая, что я дорисую финал сам. Но я молча изучал узор трещин на стене за его левым плечом. Бетонная плита дала интересную, почти фрактальную усадку.       — В этот раз, — Гето выдохнул, и в его голосе прорвалась та самая, тщательно скрываемая дрожь, — я докажу, что это ты.       Угроза. Смехотворная в своей правдоподобности. Он оперировал категориями «доказательств», «вины» и «справедливости». Детский конструктор из моральных аксиом, который он считал незыблемым фундаментом мира.       Я медленно перевел взгляд с трещины на его лицо. Сделал микроскопическую, едва уловимую улыбку.       — Основания? Интуиция? — Я слегка наклонил голову, разглядывая этот весьма ущербный экземпляр. — Твоя логика — детская ошибка. Хосино меняется не из-за меня. Она меняется согласно внутренней, изначально заложенной программе. Я — просто катализатор.       Его глаза расширились. Ярость, смешанная с отвращением. Он услышал кощунство.       Идеально.       — Ты… конченый, — прошипел он.       Словарный запас иссяк, остался голый, животный звук.       — Вероятно, — согласился я, отводя взгляд, будто тема исчерпана. — Но «конченый» — это финальное состояние. Я же нахожусь в процессе. Как и она. Только мой процесс — осознанный. Ее — стихийный. Ты же, Гето, похоже, застрял в точке ноль. В позе благородного стража, охраняющего руины, которые почти обрушились.       По всей видимости, в этот раз я пересек невидимую границу его контроля, ту самую тонкую пленку цивилизованности, которая мгновенно лопнула. Рука метнулась вперед грубым, уродливым захватом за воротник моего худи. Кулак был бы спортивнее. Ткань впилась в шею, нарушив кровоток.       Глупый, тактильный дискомфорт.       Он поднял меня со стула и пригвоздил к стене. За спиной грохнула парта, увлекая за собой и стул. В аудитории повисла тишина, пронизанная десятками затаенных дыханий.       Прекрасный фон.       Я не сопротивлялся. Просто смотрел на него сверху вниз, хотя физически он был выше. Смотрел в этот кипящий котел из страха за нее и ненависти ко мне. И позволил губам сложиться в самую откровенную, провокационную усмешку.       — Серьезно? — прошептал я так, чтобы слышал только он. — Примитивно, Гето. Ты не спасешь ее. Ты даже понять ее не в состоянии. Ты просто очередной зритель в первом ряду. Наслаждайся шоу.       Его лицо исказилось. В глазах не осталось ничего, кроме слепой ярости. Кулак, на удар которым он, наконец решился, описал короткую, резкую дугу. В угол рта. Неожиданно метко для состояния аффекта.       Голова дернулась в сторону от инерции. Во рту тут же расплылся знакомый, медный, соленый вкус.       — Мальчики! — послышался крик Цукумо из дальнего угла аудитории, она бежала к нам. — Детка, оставь его…       — Прекратите…       — Боже…       Однокурсники зашумели. Я провел тыльной стороной ладони по губе, смахнул алую каплю. Посмотрел на красную полосу на коже, потом — на него.       — Удовлетворен? — мой голос, несмотря на легкую хрипоту от удара, звучал ровно и бесстрастно. — Детка…       Я улыбнулся и он отшатнулся от меня. В глазах промелькнул шок от собственной потери контроля, от моей реакции, от всей этой сюрреалистичной картины. Он обвел взглядом зал, полный замерших свидетелей, и, не сказав больше ни слова, резко развернулся и зашагал к выходу, сбивая с ног пустой стул на своем пути. Игнорируя Юки.       Я дождался, пока дверь за ним захлопнется. Затем спокойно поднял свой рюкзак, поправил смятый воротник. Кровь сочилась из разбитой губы, оставляя на подбородке теплые, липкие дорожки.       Физический дискомфорт.       Выйдя в коридор, снова провел рукой по губе. Боль была ясной, локализованной. Я двинулся в курилку, механически анализируя повреждения. Мысли же, вопреки обыкновению, не вернулись к расчетам или планам. Они упрямо цеплялись за образ, всплывший ранее.       Ее глаза. Не такие, как у него. Не страх, не ярость, не праведность.       Огонь.       Хаос.       Данные в чистом виде.       Я стер кровь с подбородка.       Процесс, как я и сказал ему, продолжался. Переменная «Сиори» требовала все более сложных вычислений. И, как ни парадоксально, эта сложность была единственным, что не вызывало у меня отторжения.       Мы ехали с ней в полной тишине.       Пальцы на руле сжимались в такт ударам сердца. Боль в разбитой губе была ясным маяком в этом сенсорном вакууме. Физическое напоминание о том, что процесс вышел из-под чисто интеллектуальной плоскости. И теперь, чтобы вернуть контроль, требовалось действие.       Я планировал деконструкцию. Последнюю, тотальную. Разобрать ее на составные части — страх, боль, унижение — и, наблюдая за процессом, доказать себе, что в этой разобранной конструкции нет никакой магии, никакой тайны. Только хрупкая, несовершенная биология, которую можно сломать.       Мои команды были точны. Ее послушание — абсолютно. Она раздевалась, но с каждым сброшенным предметом одежды я чувствовал не триумф, а нарастающее, глухое… раздражение.       Почему это так просто?       Почему она не сопротивляется?       Я приказал ей подойти. Прикоснулся. Языком. Потом зубами. Я ждал страха, слома, отвращения. Ждал, когда ее сигнал превратится в предсказуемый шум боли.       Но ее ответ был другим.       Он был глубоким, резонансным откликом. Как будто я нажал не на триггер страха, а на какую-то запретную, общую частоту. Ее тело отозвалось. А потом — низким стоном, рожденным где-то в самой глубине, там, где граница между болью и чем-то иным была стерта.       И сквозь этот стон, влажный от моего поцелуя и ее крови, прорвалось слово. Одно-единственное, выдохнутое прямо в мои губы, так, что я почувствовал его вибрацию на своих:       — …Чосо…       Мое имя. Произнесенное тем самым тоном. С наслаждением…       Во мне взорвалась паника. Чистая, белая, животная паника существа, которое вдруг поняло: добыча не просто ядовита. Каждая моя клетка, десятилетиями пребывавшая в анабиозе, взвыла в унисон. Это было пробуждение к ощущению, о котором я не знал и знать не хотел. К чувству. И это чувство было ужасом перед самим фактом, что я могу это чувствовать. Что она заставила меня это чувствовать.       Я ненавидел ее в эту секунду так, как ненавидел никого. Я швырнул ее на кровать, накрыл собой, пытаясь задавить это открывшееся нутро и в ней, и в себе. Но яд был уже внутри. Он вытекал из меня сам — в грязных ругательствах, в мерзкой жестокости, которая уже не была расчетом, а была слепой попыткой заткнуть дыру, из которой сочилось это новое, невыносимое знание.       Я доводил и отпускал. Душил и переставал. Мучал с жадностью. Потому что только она заслуживала этого. И, что самое поразительное, она не молила о пощаде. И моя, и без того вывернутая наизнанку, система, не сообщив о сбое, просто выдала волну неконтролируемой ярости. Той самой, из моего детства, из тех самых разрушенных комнат и перепуганных гувернанток.       Рука, та самая, что только что держала ее, взметнулась вверх и обрушилась в изголовье рядом с ее виском. Звук раздался прямо в мозгу. Глухой хруст раскалывающегося дерева смешался с хрустом собственных костяшек. Весь мир дернулся, как от удара током. Рука замерла говоря о полной, животной потере контроля.       И в эту самую секунду, в клубке пыли и адреналина, когда мое дыхание было диким ревом, а ее лицо в сантиметрах от моего было бледным пятном, она открыла глаза.       Затуманенный серый взгляд с какой-то неуместной неторопливостью скользнул от моего искаженного яростью лица к замершему в дереве кулаку, потом обратно ко мне. В ее глазах… понимание. Как у физика, наблюдающего предсказанную реакцию в колбе.       Сквозь шум крови в ушах пробился ее шепот.       — Пустота, — сказала она без эмоций.       Я замер, превратившись в памятник собственной иррациональности. Взгляд приковался к ее огромным глазам. Они смотрели сквозь мое бешенство, сквозь пыль, сквозь все мое ненормальное естесство. Видели то, что было под этим.       То, что всегда было.       Потому что ее спокойствие было приговором моей ярости как чему-то жалкому, и, в конечном счете, бессмысленному. Можно разбить изголовье. Можно разбить ее. Но нельзя разбить пустоту. Она просто… есть. Во мне. И она знает это.       — Ты такой… пустой.       Шепот впился в тишину, как лезвие в вату. Ее хриплый, сорванный голос, без тени сомнения прозвучал без осуждения.       Воздух застрял в горле. Кулак вздрогнул и разжался сам собой. Предательское ослабление, сбой.       — …хочешь, поделюсь с тобой?       Хочешь?       Между нами повис этот, абсурдный и невозможный вопрос. Никто и никогда не спрашивал меня, чего я хочу. «Хотение» было детским дефектом. Мой мир всегда строился на «надо», «целесообразно», «необходимо».       Взлом.       Система зависла, выдавая внутреннюю тревогу перегрева. Я прерывисто, с болью втянул воздух. Приподнялся на руках и навис над ней телом, но отступил разумом. Внутри все заскрежетало. Меня охватил животный, древний страх перед значением ее вопроса.       — Что… — мои губы задвигались сами, выдавая хриплый, чужой звук. — Что… ты несешь?       — Тише… — перебила она.       Рука медленно потянулась к моему лицу. Я дернулся назад, отшатнулся, отполз, оставив ее лежать, но уйти не смог. Замер на коленях перед ней, как ученик перед оракулом, выдавшим непонятный и страшный прогноз.       Она поднялась, с той же утомленной плавностью, подползла и села на колени передо мной. Я наблюдал за ней, не в силах шевельнуться. Руки снова потянулись к моим щекам, но в этот раз… я не отшатнулся.       Позволил.       Пальцы были прохладными. Прикосновение — невыносимо… ласковым. Будто касалась не лица, а фактуры той пустоты, которую только что назвала. Перехватило дыхание. Сдавленный спазм в горле. Сиори смотрела прямо в глаза и в ее взгляде была усталая, бездонная ясность.       — Чосо, — прошептала она едва слышно, держа мое лицо в своих руках. — Твоя пустота… она… — каждый слог падал в звенящую тишину моего черепа, как камень в бездонный колодец, не достигая дна. — Такая одинокая.       Она говорила об этом с такой откровенной простотой.       Нежно.       — Хочешь, поделюсь? — повторила она, сжимая мои щеки.       И в ответ на это предложение, на этот взгляд, видящий самое постыдное во мне, система выдала критическую, фатальную ошибку. Ее глаза вдруг расширились, поймав на моей коже то, чего я еще не осознал. Большой палец медленно провел по скуле, собрал там влагу. На ее лице появилось глубокое, почти недоуменное любопытство, смешанное с чем-то вроде… печали.       — Он… — прошептала она, поднося палец к своим губам. Кончик ее языка коснулся влаги. — … твой «шум» такой же тихий и соленый… как у меня.       Этот простой, каннибалистический жест стал последним тумблером, переведенным меня в состояние «катастрофы». Я обнаружил… себя. Биологический объект с течью.       Тихие, горячие слезы текли сами, как утечка из проржавевшего трубопровода, который больше не мог держать давление. Смотрел на нее, а она смотрела на эти влажные дорожки, как на подтверждение своей гипотезы. А потом она совершила последнее, самое недопустимое в моем новом положении — руки обвили мои плечи и притянули к себе. Все мое тело подалось вперед, в эту хрупкую опору. Я уткнулся лицом в ее шею, в запах кожи, страха, крови и этой невыносимой, живой теплоты.       Из горла вырвался хриплый, надорванный всхлип, которого я никогда в жизни от себя не знал. Руки, будто чужие, впились в ее спину, прижали так близко, что, казалось, наши кости сцепятся, срастутся. Я задыхался. Это было непривычно и невыносимо одновременно. Отсутствие одиночества. Шум ее тела, ее дыхания, ее жизни, которые вдруг заглушили звенящую тишину внутри меня.       Я снова ненавидел себя в этот момент. Ненавидел ее. Ненавидел эту слабость, которая текла из меня.       Но сильнее ненависти становилась жажда. Слепая, всепоглощающая жажда, чтобы это никогда не кончалось. Чтобы этот обвал стал новым моим дном, новой реальностью. И я падал, цепляясь за единственное живое, теплое, что было в этом падении.       За нее.       Но… Мои руки, за секунду впившиеся в нее как в единственную опору, сомкнулись в пустоте. Она отстранилась. Инстинкт зарычал: вернуть. Но тело не послушалось, а астыло, сбитое с толку ее отступлением.       Она села передо мной. Взгляд… Он проходил сквозь кожу, мышцы, ребра и упирался прямо в то сырое, дрожащее место, которое только что оголилось. Место, которое всегда было тишиной теперь звенело под ее взглядом.       Сиори медленно потянулась ко мне, будто давая мне время отпрянуть. А я… не мог. Тело отказалось выполнять команды. Ее пальцы коснулись виска. Теплые ощущение… совершенно незнакомое. Просто… ощущение. Они скользнули по волосам. Зарылись в них, двигаясь к затылку. Нервная система зарегистрировала аномалию, но не знала, как на него реагировать.       Она приблизило лицо. Мои глаза приковались к ее приоткрытым губам. Дыхание, обычно бесшумный, автоматический процесс, сорвалось. Воздух застрял где-то в горле, а потом вырвался коротким, сдавленным звуком. Легкие начали работать с перебоями, сами по себе, требуя больше кислорода. И это… не паника. Нехватка.       И я… хочу.       Абсурдное в своем содержании слово возникло в сознании как определение. Я хотел прикоснуться к ее губам. Хотел ощутить их тепло, влажность, мягкость, податливость.       Но она не спешила. Ее пальцы спутались в моих волосах. И когда ее губы почти коснулись моих, я уже чувствовал их тепло. Я перестал дышать в предвкушении, но… она снова отдалилась.       Это невозможно…       Ее руки нашли низ моей футболки. Мозг выдал сухую справку: нарушение всех протоколов. Но тело отреагировало раньше мыслей. Корпус сам приподнялся на сантиметр, чтобы помочь ей стянуть ткань через голову, которая уже послушно склонилась к ней. Неосознанное движение, подчиненное ее воле. Холодный и неподвижный воздух ударил в обнаженную кожу груди, спины. Я чувствовал его каждой порой.       И снова она приникла ко мне. Щекой к щеке, просто касаясь. Ее неровное, горячее дыхание прямо в мои губы вызвало новый, более мощный виток того же немого желания. Оно сжалось тугой пружиной под диафрагмой, отдался гулом в висках.       Хочу ее… губы.       Но руки скользнули вниз к торсу. Я позволил ее пальцам найти пряжку ремня. Щелчок расстегивающегося механизма прозвучал в тишине оглушительно громко. И я не симулировал возбуждение. Впервые в жизни я его испытывал. Слепое, давящее, физическое требование, которое вытеснило мысль, стер «я», оставив только чистое, мучительное «хочу». Собственное дыхание стало шумным, живущим своей жизнью. Оно рвалось из груди короткими, глубокими вздохами, над которыми у меня не было власти.       Все защиты лежали в руинах. Я стал пассивен и податлив. Любое движение, любой звук моглт разрушить этот хрупкий, невозможный момент. Момент, когда моя пустота жадно, отчаянно втягивала его в себя, пытаясь заполниться.       Как она и обещала.       Сиори поднялась, и ее колени оказались по бокам от моих бедер. Она опустилась на меня. Наши глаза не прекращали контакт. Руки… они действовали сами. Впились в ее мягкие бедра, притянули к себе, вытягивая из ее груди прерывистое дыхание. Скользнули по ее спине, прижимаясь к ее коже. Она задрожала. И это…       Это — приятно.       Физиологический отклик на чистое ощущение, безо всякой логической цели. Я тянулся к ее неуловимым губам. Мозг завис, пытаясь классифицировать этот сигнал, и не находя категории. Была только прямая, животная обратная связь: мне хорошо.       И она наконец не отстранилась. Ее губы на моих. Я ощутил, как все ее тело вздрогнуло на миг. Тонкий спазм, проходящий от губ до самых пят. В ее глазах, прикрытых на секунду, мелькнуло что-то вроде ошеломления. Пробуждения? Не важно, я уже не анализировал. Она углубила поцелуй.       Я потерялся.       Утонул.       Мои губы уже сами… Я задыхался от ее вкуса, от вторжения ее языка, от этого мокрого, теплого, солено-сладкого слияния. Она стонала и все во мне в ответ закричало одним сплошным, нечленораздельным, мерзким сигналом: ХОЧУ!       Эта жгучая, сковывающая тяжесть в моих джинсах — уже не просто физиологический факт. Руки, все еще скользящие по ее спине, направили нас. Она обвила мою шею, глубже зарывая пальцы в мои волосы, и я аккуратно опустил ее на матрас. Поцелуй не прервался, это было невыполнимо.       Ее тело подо мной — податливое, горячее, живое, гибкое. Ее рука проскользнула вниз. Я вздрогнул всем телом от чистого, ослепительного ощущения, которое пронзило мозг, как разряд, и растекся по венам, сжимая все внутри в один тугой, горячий узел желания.       Пальцы проникли под резинку белья. Теплые, сухие пальцы обхватили меня. Вымерзшая, стерильная, управляемая вселенная, в которой я существовал последние двадцать два года схлопнулась в сингулярность. В точку контакта ее пальцев с моей кожей. Каждая клетка, каждый нерв, каждый миллиметр плоти отозвался на это прикосновение судорогой, которую я не мог ни подавить, ни объяснить.       Это не было похоже ни на что.       В моей жизни был секс. Трение, заканчивающееся всегда просто разрядкой. Данные, собранные с чужих тел, чужих реакций, чужих стонов, которые я регистрировал как акустические колебания определенной частоты. Это не имело никакого отношения к тому, что происходило прямо сейчас.       Потому что это была она.       И я хотел быть в ней. Исчезнуть внутри нее. Бедра раскрылись подо мной, приглашая. Я вошел в нее. И ее приоткрытые губы, припухшие от моих укусов, издали тихий звук.       Стон.       Не тот, что она издавала до этого. Другой. Низкий. Протяжный.       Он вошел в меня, как нож.       Остро.       Сладко.       Невыносимо.       Ее стон = хорошо.       Я хочу, чтобы этот звук повторился.       И время — остановилось. Не знаю, как описать это. Я пытался — позже, много раз, прокручивая эту секунду в оперативной памяти, как заевшую запись. Мои формулировки всегда были слишком плоскими, слишком бедными для того, что произошло.       Это было возвращением в место, где я никогда не был. В тепло, которого не знал. В соединение, о котором не догадывался, но которое, оказывается, все годы моей пустой, вымороженной жизни ждало. Вокруг меня сомкнулись ее горячие, влажные мышцы, пульсирующие в ритме ее сердца, которое билось где-то там, внутри, невидимое, но ощутимое каждой клеткой моей плоти. Я чувствовал ее тепло, ее дрожь, ее пальцы, впившиеся в мою спину. Она просто перестала быть заурядной субстанцией, вызывающей лишь научный интерес. В ее влажных глазах, ставших для меня вдруг невыносимо эстетичными, не было страха. А было то, чего я боялся больше всего на свете.       Встреча.       Не моей пустоты с ее шумом.       Меня — с ней.       Она стонала громко и открыто, без стыда, без контроля, без той маски покорности, которую носила все это время. Мозг выдавал дофамин не за решенное уравнение, а за звук, который она издавала, когда я менял угол. Вкус ее языка. Все это было моей личной, примитивной, химической, абсолютной наградой.       Оргазм накатил не как логичное завершение акта, а обрушился как стихийное бедствие, волной, сметающей все на своем пути. Вне моего контроля. Все тело сжалось в ослепительно яркий спазм, вырывая из горла хриплый, бесконтрольный звук. На миг мой мир уменьшился до одной точки — точки соединения, тепла, немого вопля нервной системы.       А потом — меня отпустило.       Резко.       Безжалостно.       Жестоко.       Я лежал на ней, амосознание вернулось чудовищным обвалом. Я посмотрел на ее лицо подо мной, на эти полузакрытые глаза, на размягченные губы, на ее дрожь. На собственную дрожь в руках.       И окончательное понимание ударило с новой силой.       Вирус.       Она заразила меня.       Не болезнью.       Чувством.       Я поддался.       Иллюзия. Все это была иллюзия.       Катастрофа.       Ошибка.       Сбой.       Сбой в системе.       Программа «очистка системы» запустилась сама собой, без моего ведома. Я оторвался от нее с тем же механическим усилием, с каким можно оторвать конечность, если она заражена гангреной.       Не смотря в ее глаза.       Я не мог.       Любой визуальный контакт в этот момент мог стать новым вводом данных, новым доказательством катастрофы.       Я возненавидел себя за этот идиотский, предательский, влажный ком в горле, который не был ни слюной, ни пищей, а каким-то третьим, ненужным веществом. За эту физическую слабость в коленях. За то, что мой собственный отлаженный механизм — выдал автономную реакцию, которую я не санкционировал и понять не мог. Я возненавидел себя за то, что был уязвим для этого ощущения. За само существование этой новой детали во мне. За то, что она вовлекла меня в этот хаос.       Я возненавидел ее.       Еще больше чем до всего этого.       За то, что она была причиной. За то, что ее взгляд, ее прикосновение и сам факт ее существования в этом пространстве оказались той самой кислотой, что разъела защитное покрытие. В ее памяти теперь записалась картина моего краха: мои слезы, мой стон, мое жалкое цепляние.       Срочная изоляция.       Карантин всей системы. Медикаментозная стабилизация обоих систем. Нужно оценить ущерб. Нужно… подумать. Выработать протокол ликвидации последствий заражения.       Таблетка выдана.       Дверь щелкнула с тишиной, похожей на звук сейфа. За ним остались ее дыхание, запах ее кожи, это проклятое, химическое спокойствие, которое я ей влил. Но здесь, в бетонном коридоре, дышалось не легче. Воздух сгустился так, словно наполнился взвесью только что произошедшего.       Спустился по лестнице. Каждый шаг отдавался в теле глухой, незнакомой усталостью. Из кухни доносился несвязный хрип Махито, перемешанный с визгливым, натужным смехом девушки, на чье имя мне было плевать. В нос ударил запах дешевой водки и марихуаны.       Они все еще сидели за столом, уставленным пустыми бутылками. Махито, раскинувшись на стуле, смотрел на меня пустыми, мокрыми глазами. Девушка, с тушью, поплывшей от слез смеха, увидев меня, замолчала.       — О, шеф! — протянул Махито, поднимая бутылку в немом тосте. — Присоединяйся к поминкам по… по чему, блять, мы поминки устраиваем?       Я проигнорировал. Прошел к раковине, открыл кран, умыл лицо ледяной водой. Она не смыла ощущения.       Оно было под кожей.       — Слышь, — Махито не унимался, его взгляд, мутный, но цепкий, полз по моей спине. — А твоя… сучка наверху? Жива еще? Или ты наконец…       Я повернулся. Просто взгляд, лишенный всего, даже привычного для него, презрения. Этого оказалось достаточно. Ухмылка сползла с лица, сменившись чем-то настороженным.       Достал пачку сигарет из кармана джинсов, выбил одну, прикурил от газовой горелки на плите. Первая затяжка обожгла легкие, вторая притупила края мира, сделала его чуть более плоским, чуть более терпимым.       Девушка что-то прошептала Махито. Он махнул на нее рукой, не отрывая взгляда от меня.       Я разблокировал экран своего смартфона, нашел нужное приложение. Открылись картинки с видеокамер дома. Нашел свою спальню и нажал на нее.       На экране — движение. Дверь ванной открылась, и из пара вышла она. В сменной футболке, которая висела на ней мешком, до середины бедер. Ее движения были медленными, вязкими, как под водой. Химия делала свое дело. Подошла к кровати, не глядя на беспорядок, который мы оставили, села на край, потом медленно достала одеяло и подушку. Устроилась на самый край. Идеальный, предсказуемый результат действия препарата.       Я должен был чувствовать удовлетворение. Контроль восстановлен. Объект возвращен в состояние управляемой инертности.       Но я чувствовал… ничего. Только тяжелый, холодный пепел где-то в районе солнечного сплетения. Смотрел, как она лежит, и ее неподвижность казалась не покорностью, а упреком. Молчаливым свидетельством того, что только что произошло. И того, что я сделал потом. То, что должно было быть финальным актом обладания, обернулось… чем?       Уничтожением? Спасением?       Затянулся до фильтра, чувствуя, как жар прожигает пальцы. Раздавил окурок в переполненной пепельнице на столе.       — Все, — собственный голос прозвучал незнакомо даже в моих ушах. — Кончай тут...       Махито улавливал границы. Всегда. Он что-то буркнул, но встал, пошатываясь. Я не смотрел, как они собираются. Смотрел на экран. На неподвижную фигуру в центре кадра. На моей кровати. Под моим одеялом. Зараженную моим ядом.       Когда хлопнула входная дверь, в доме воцарилась тишина. Не та, прежняя, стерильная. В ней пахло дымом, водкой и чем-то неуловимо новым. Даже здесь, внизу, я чувствовал ее присутствие. Как фантомную боль в ампутированной конечности.       Подошел к бару, налил в стакан чистого виски, не разбавляя. Выпил залпом. Ожог по пищеводу был ясным, честным ощущением. Оно перекрывало все остальное.       Потом снова посмотрел на экран. Она не шевелилась. Грудь едва заметно поднималась в такт дыханию. Спала. Или просто отключилась.       Виски не принес забвения, только тяжелую, свинцовую вату, набитую между мыслями. Я поднялся по лестнице, каждый шаг отдавался в тишине пустого дома. Встал в дверях, наблюдая за подъемом и спадом одеяла в такт ее дыхания.       Она лежала, свернувшись калачиком, утянув одеяло под подбородок, вобравшись в него всем телом. Как будто она врастала в это место насилия, делая его своим укрытием.       Я развернулся, чтобы уйти спать на диван в мастерской, но ноги не послушались. Они остались на месте. Мысль о холодном кожаном ложе внизу внезапно показалась не логичной, а… неприемлемой. Теперь тут была ее территория. Зараженная.       А мое место…       Мое место было здесь.       В эпицентре заражения. Для наблюдения. Только для наблюдения.       Стянул футболку, скинул джинсы и лег на другой край кровати, спиной к ней. Максимальное расстояние в пределах одного пространства. Тело было тяжелым, разбитым, но сознание — ясным и пустым, как выжженный ангар. Я слушал ее дыхание. Оно было ровным. Чужим. И это был единственный звук во вселенной.

***

      Сознание обрушилось теплом.       Теплом.       Я открыл глаза. Серая полоса света в щели между полотном и полом. Утро. И осознание, медленное, как подъем со дна: она прижата ко мне спиной. Моя рука обнимает ее, ладонь лежит под одеялом, на ее животе под толстой футболкой. Ее волосы пахнут моим шампунем. Пока я спал, мое тело, лишенное сознательного контроля, потянулось к источнику тепла. К ней.       Отвращение ударило волной — острое, чистое, физическое. Резко отдернул руку и отодвинулся, разрывая контакт.       Ее дыхание, до этого ровное и глубокое, замерло на полуслове. Замерло, будто его выключили. Затем, через долю секунды, возобновилось — размеренное, имитирующее сон. Но ритм был сбит. Пауза была слишком совершенной, чтобы быть естественной. Притворялась. И… была напугана. Я почувствовал это по этому идеальному, трусливому симулированию беспамятства.       Воздух в комнате казался ледяным. Сел на край кровати и посмотрел на свою руку. На ту самую, что только что лежала на ней. В ней была память о форме. О том, как ее тело вписалось в изгиб моего. Безупречное, архитектурное соответствие. Что-то невыносимо сжалось в груди. Это должно было вызвать ярость. На себя. На нее. На этот унизительный сбой. Но ее не было.       Не оглядываясь на неподвижную фигуру, застывшую в позе ложного сна, закрылся в ванной. Включил горячий душ. Нет. Я вывернул регулятор до упора, пока металл не заскрипел под пальцами. Через мгновение хлынул почти кипяток, ударив в кафель сшибающим напором, взметнув клубы густого, обжигающего пара.       Это должно было сжечь память о форме ее тела, вписанной в мой изгиб. Смыть с кожи призрак ее сна, ее запаха, ее присутствия, которое теперь физически ощущалось в каждой молекуле воздуха в этой проклятой спальне.       И в этом огне я строил логику. Холодную, безупречную. Она сломана. Окончательно. Я это вижу. Первые, неоспоримые симптомы. Именно то, чего я добивался. С ней умрет то самое, что угрожало мне. Мое отвращение к себе, моя слабость — это просто шум на пути к правильному, необходимому финалу.       Я вышел из ванной, и стерильный пар, как последний атрибут чистоты, рассеялся в воздухе спальни. И тут же передо мной предстала предсказуемая картина. Сиори сидела на полу у двери в странной скульптурной позе. Ботинки не зашнурованы, капюшон вывернут наизнанку, торчащие во все стороны волосы, лямки рюкзака, сползшие до середины плеч. Абсурдный ореол статического безумия. Мои часы лежат между ее ног, как брошенный ключ от клетки, которой она так и не смогла воспользоваться.       И теперь она просто была здесь. Материализованный итог моего эксперимента, выставленный на всеобщее обозрение пустой комнаты.       Я натянул джинсы и футболку. Медленно подошел к ней и надел часы. Потом обвел взглядом пространство. Глаза скользнули по тумбочке и застыли. Она не приняла литий. Проигнорировала последний якорь, последний предохранитель, который я, в приступе какой-то ошибочной, мгновенной псевдо-милости, оставил в пределах ее досягаемости.       Ее взгляд был направлен сквозь меня, в точку на стене. В них не отражался даже тусклый свет комнаты. Они поглощали его. И от нее, от всей ее ссутуленной, застывшей фигуры, исходил запах. Запах сырой, холодной глины.       Запах могильного холма.       Неминуемого.       Того, к чему я ее методично, по кирпичику, вел все эти дни. Я строил для нее эту тишину. И вот она материализовалась.       Конец игры.       Финал.       Моя собственная, внутренняя тишина, которую я так лелеял, вдруг издала странный, высокочастотный звон, как стекло перед тем, как треснуть.       Сегодня она перестанет существовать.       Мысль пришла как неизбежный вывод безупречной логики. Я должен чувствовать удовлетворение. Чистое, холодное удовлетворение архитектора, чей проект обрел свою окончательную, трагически-изящную форму.       Но вместо этого в груди возникло совсем иное физическое ощущение. Тупое, давящее. Как если бы один из несущих элементов моего внутреннего каркаса внезапно прогнулся под неучтенной нагрузкой. Сочувствие? Ложь! Оно требует отражения чужой боли в себе, а у меня не было зеркала для этого.       Это было… признание тщетности.       Наверно.       Да.       Я поднес часы к замку.       — Проваливай, — мой голос прозвучал как нужно: плоско, без лишних обертонов.       Она поднялась призрачным, неуверенным движением и прошла мимо, не видя ничего. Как робот с разряженной батареей.       Дверь закрылась.       Периметр очищен.       Задача выполнена.       Я остался стоять перед дверью и тишина обрушилась всей своей тяжестью. Воздух стал густым и бесполезным.       Что-то было не так.       Система давала сбой после успешного выполнения задачи. Это противоречило всему, моим базовым настройкам, логике. Я опустился на пол, точно на то место, которое сохранило тепло ее тела. Повторил ее позу. Наверно, это был научный интерес, попытка эмпатии через мимесис. Я увидел трещину в кирпичной стене перед собой.       Ничего более.       А она видела ничто. И это ничто теперь начинало просачиваться ко мне через пол, через кожу, заполняя ту самую внутреннюю полость, на которую она указала вчера. Мысли понеслись неконтролируемым потоком.       Отпусти.       Это и есть цель. Очисти поле. Возвращайся к исходным параметрам. Исходные параметры.       Я — одинокая, самодостаточная система.       Совершенная в своей изоляции.       Не отпускай.       Мысль была чужой, наглой, иррациональной. Голос того самого сбоя.       Верни.       Она твоя.       Ты ее сломал, ты и владей обломками.       Нет. Это не я.       Это патология.       Это зависимость.       Слабость.       ОНА УМРЕТ.       Ну и что?       Ты же архитектор катастроф. Это твой шедевр.       Прими поздравления.       НЕТ…       Это «нет» было не логическим. Оно было кинетическим. Спазмом где-то в диафрагме, внезапной тошнотой от самого понятия «шедевра», если его итог — это ее не-существование.       Я ненавижу ее.       Я боюсь ее.       Я жажду ее хаоса.       Но я не хотел, чтобы этот хаос стих. Потому что в ее тишине, в той, что сейчас овладевала ею, было не прекращение шума. Было прекращение всей игры. А без игры я был просто… пустой скрипт.       Бессмысленный код.       Я не помню, сколько просидел в этих мыслях. Мой взгляд, ища хоть какую-то точку опоры в этом нарастающем внутреннем обвале, упал под кровать. Два белых сгустка контрастного цвета. Не спеша встал, подошел. Носки. Один белый, другой голубой. Разные. Она надела их вчера, в состоянии острой гипомании. А сегодня ушла без них. Без этого жалкого, хлопкового панциря.       Сегодня холодно.       Поднял один. Развернул. В глаза тут же бросилась наглая надпись: «Я — ебучий лучик солнца» и пиксельный средний палец.       Во мне все замерло.       Это была не просто ее вещь. Кричащий, идиотский, неприличный вызов всему моему стерильному порядку. Последний всплеск ее «шума», материализованный в банальном хлопке. Ее уродливая, неистребимая жизнь, оставленная здесь, как насмешка.       Иллюзия рухнула окончательно. Я вовсе не совершенная машина, давшая сбой. Я — конструкция, в которой все время была трещина. Сиори просто нашла ее. Влилась в нее.       По щеке что-то потекло. Я вздрогнул. Дотронулся. Влага. Опять? Слеза. Вторая. Они текли тихо, как утечка из принципиально неправильно спроектированной системы. Физическое доказательство поломки.       — Ебучий… лучик… — хрипло прошептал я. Голос прозвучал отвратительно незнакомо.       Швырнул носок в угол, пнул второй. Действия были лишены даже гнева. Только отчаянная попытка отмахнуться от доказательства. Я повернулся и двинулся в ванную, к зеркалу, но отражение в нем было чужим.       Искаженным.       Не моим гордым маскарадом, а лицом человека, в котором дало трещину что-то основательное. Слезы смешивались с остатками пара на коже. Я видел в этом лице страдание.       Чужое.       Нет.       Мое.       Это сделала она. Она вломилась внутрь и включила свет. И теперь я вижу руины.       Ярость, которая пришла тогда, была слепой и абсолютной. Ярость на эту чувствительность, которая оказалась моим изначальным, постыдным параметром. Кулак сжался и взметнулся в бессмысленном порыве разрушить хоть что-то — зеркало, это мое новое отражение, доказательство.       Удар. Хруст. Боль в костяшках. В паутине трещин лицо распалось на десятки фрагментов, каждый из которых смотрел на меня мокрыми, обвиняющими глазами.       Время спрессовалось. Мысли перестали быть последовательными. Они полетели одним сплошным, животным импульсом, вытеснившим логику, диагнозы, всю мою выстроенную вселенную.       Тишина станет вечной.       Я исчезну.       Найти.       Вернуть.       Остановить распад.       Вернуть ее.       Я сорвался с места. Прыжок с лестницы — два пролета вниз, в мастерскую. Рука сама схватила со стула спортивную сумку, вытряхнув из нее содержимое. Кроссовки. Я втолкнул в них ноги, даже не развязывая шнурков, лишь грубо затянул петли одним движением. На выходе сорвал с вешалки черную толстовку, на бегу натягивая ее через голову. Капюшон упал на глаза. Я не поправил. Запрыгнул в машину и вдавил газ в пол.       Мир за окном превратился в абстракцию ускорения. Улицы, фары, силуэты пешеходов — все слилось в одну длинную, смазанную полосу грязи, света и движения. Мозг, временно лишенный способности к анализу, работал теперь как примитивный сканер, настроенный на один паттерн: Темно-красная куртка. Голубые джинсы. Капюшон.       Каждый пешеход на тротуаре — мишень. Каждое пятно цвета в поле периферийного зрения заставляло сердце бешено дергаться, а ногу рефлекторно бросаться к тормозу, прежде чем сознание успевало обработать: не она. Просто чужое пальто, зонт, рекламный щит.       Не успею.       Не успею.       Не успею.       Этот ритм отбивался в висках в такт дворникам, беспомощно смазывающим снежную жижу по стеклу. Проскочил на красный и тут же услышал сзади визг тормозов и чей-то отдаленный, приглушенный крик. Звук не нес смысла. Он был просто еще одной помехой на пути к единственной координате.       Метро.       Самый прямой путь для того, кто не думает о маршруте, а просто движется по инерции угасания.       Она шла бы туда.       Она должна была пойти туда.       Я свернул на примыкающую к станции улицу. Впереди нерешительно ползла Тойота, ища место для парковки. Тормозить было поздно. Я рванул руль влево, проехал по бордюру с глухим ударом, выскочил на встречную полосу на пустом участке и втиснулся обратно, заставив таксиста в соседнем ряду ударить по клаксону. Длинный, яростный рев, который тут же утонул в гуле мотора.       Остановившись прямо перед ним, вылетел из машины, даже не заглушив двигатель. Холодный влажный воздух ворвался в легкие, но не принес ясности. Он обжег гортань, смешавшись с адреналином.       Лестница вниз. Желтое, больное, отбрасывающее дрожащие тени, освещение. Толпа. Десятки спин, голов, рюкзаков, пакетов. Мой взгляд, лихорадочный и неровный, скакал по ним, выискивая.       Не красное. Синее. Черное. Серое. Коричневое.       Не она.       Я расталкивал людей, не глядя. Чей-то локоть ударил в ребро, чей-то возмущенный возглас пролетел мимо уха, не задерживаясь. Перепрыгнул через турникет, почувствовав, как пластиковая створка болезненно бьет по голени. Охранник что-то крикнул, сделав шаг в мою сторону, но я уже несся вниз по эскалатору, перепрыгивая через ступени по две, по три.       Платформа.       И тут внутренний сканер, наконец, дал сбой от перегрузки. Слишком много. Слишком много стимулов. Яркий, режущий свет люминесцентных ламп. Гул голосов, сливающийся в один непрерывный рокот. Запах сырости, металла, парфюма, пота. Все это обрушилось на незащищенное восприятие, превратившись в физическую боль — давящую, пульсирующую за глазными яблоками. Я замер на мгновение, ослепленный, оглушенный, пытаясь заставить глаза сфокусироваться.       И увидел.       В самом конце платформы, у туннеля. Силуэт, отделенный от толпы пустым пространством в несколько метров. Как будто люди инстинктивно расступились, почуяв аномалию.       Одинокий ссутуленный силуэт.       И цвет. Тот самый. Темно-красный. Тусклый, как засохшая рана в этом желтом свете.       Сиори.       Имя пронзило сознание чистым, животным ударом. Я рванулся вперед, но толпа передо мной была плотной, непроницаемой стеной из тел и рюкзаков. Я пытался пробиться, толкаясь, но каждый мой толчок как будто отдавался эхом в собственной груди, сжимая ее тисками.       Она не двигалась. Просто стояла, лицом к черному провалу туннеля. Смотрела в него. Ждала.       Из темноты нарастал гул. Сначала низкий, вибрационный гудок, от которого задрожала плитка под ногами. Потом — рев. Нарастающий, всепоглощающий, вытесняющий все остальные звуки. Свет. Ослепительный белый глаз в темноте, стремительно увеличивающийся.       Она сделала шаг.       Не торопясь. Как будто просто переступала порог.       В этот миг для меня время остановилось. Пространство между мной и тем местом, где она только что была, перестало существовать. Никаких мыслей. Никаких решений. Только взрыв чистой, неконтролируемой мышечной силы, выбросившей меня вперед сквозь последние метры, сквозь чей-то испуганный вскрик, сквозь рев, заполнивший вселенную.       Я врезался в нее, сбивая с ног и увлекая за собой в падении от края. Удар о бетон отозвался во всем теле глухим стуком. Воздух вырвался из легких со свистом. На нас обрушилась тень, грохот, вихрь закрученного воздуха, вонь горелой стали. Поезд пронесся мимо, замедляясь с скрежетом.       А я лежал, прижимая к себе ее дрожащее тело, и чувствовал только одно: ее шум.       Он был жив.       Успел.       Грохот растворился в оглушительном, звенящем гуле. Как будто кто-то накрыл мир толстым стеклянным колпаком. Звуки доносились сквозь него. Сирены, крики, шаги, гулкий голос диктора о «происшествии», но все это не складывалось в смысл. Они были просто фоном для другого звука: бешеного, рваного стука в моих висках и в груди подо мной. Ее сердце. Или мое. Или общее. Один сплошной, панический гул.       Я не отпускал. Руки, вцепившиеся в нее в полете, закостенели. Пальцы впились в грубую ткань куртки, чувствуя под ней хрупкие кости плеч. Она была теплой. Живой. Но этот факт не приносил облегчения. Он повис в воздухе невыносимым, абсурдным вопросом.       Что ты натворил?       Она пошевелилась подо мной. Слабое, инстинктивное движение. Я ослабил хватку, позволив ей повернуть голову. Наши взгляды встретились.       В ее глазах не было ожидаемой паники. Не было даже осознания случившегося. Была густая, непроницаемая мгла шока. Она смотрела сквозь меня, будто я был просто еще одним элементом хаотичного пейзажа падения, куском бетона, поручнем. Бледные губы слегка приоткрылись и шевельнулись. Сначала беззвучно. Затем еще раз. На этот раз я различил разбитый звук. Просто выдох, оформившийся в слова:       — Зачем ты… Ты… ты… долбаеб…       Фраза оборвалась, словно у нее кончился воздух или смысл. Она не договорила. Просто уставилась куда-то в район моего лба, ее взгляд был мутным, невидящим. Это был не вопрос, а абсурд, произнесенный машиной, в которой остался 1% заряда.       Долбаеб.       В другом состоянии, в другой жизни, это слово вызвало бы во мне тень эмоции. Сейчас оно прошло сквозь меня, как сквозь дым, не задев.       Сейчас оно было правдой.       Последней и самой очевидной из всех.       Все произошедшее заняло одно мгновение. Крики становились четче, направленнее. Краем зрения я увидел, как по платформе бегут люди в униформе — сотрудники станции, а за ними, вдали, мелькнул темно-синий цвет полицейской куртки. Окно времени, в котором мы были невидимы в общем шоке, заканчивалось.       Риск задержания, допроса, установления личности — неприемлемо. Немедленная эвакуация с места инцидента до блокировки выходов. Маршрут к черной двери с желтым знаком «Посторонним вход воспрещен».       Мысли пронеслись за долю секунды, уже при собственном движении, прочертив холодный, безошибочный алгоритм действия поверх клокочущего внутри хаоса.       Рывком поднялся на ноги, тут же наклонившись, подхватил ее под мышки. Сиори повисла, как мешок, голова беспомощно запрокинулась назад.       Идеально.       Со стороны это выглядело как помощь человеку в наркотическом опьянении. Ситуация, вызывающая в токийском менталитете не желание вмешаться, а смущенное отведение глаз.       — Ну что мне с тобой делать… Опять перебрала. Держись… — бросил я сквозь зубы не ей (она все равно не услышит), а для возможных ушей вокруг. Приказ, полный мнимой заботы.       Резким движением рванул капюшон так, что ткань натянулась на лоб, почти скрыв глаза, и шагнул в самую густую толпу, что уже начинала сбиваться в кучу. Внутрь этого живого, дышащего щита. Запах чужого пота, шерсти, парфюма. Локти, спины, рюкзаки. Я стал частью хаоса, прижимая к себе ее безвольное тело, лицом к ее волосам, будто утешая. Бегущие служащие пронеслись мимо, к месту, где секунду назад ничего не было, а теперь была только рельса и гул.       Дверь была в десяти метрах. У нас была минута. Может, полторы. Я толкнул ее плечом и она поддалась, отскочив лишь на сантиметр. Навалился всем весом и тут же услышал как внутренний засов отлетел с треском. Мы ввалились в узкий, плохо освещенный бетонный коридор. Запах масла, пыли и озонки. Служебные помещения.       Я, не останавливаясь, понес ее дальше, нащупывая путь к выходу на поверхность, который должен быть здесь. Голова безвольно болталась на моем плече.       Был только маршрут и цель: доставить туда, где ее вопрос, ее дыхание, ее жизнь — все это снова станет моей личной проблемой, моим личным «зачем», на которое теперь придется искать ответ.       Машина была там, где я ее бросил, с открытой нараспашку дверью и мерцающей лампочкой на приборке. Не задержали. Не блокировали. Слепое пятно в системе наблюдения, выигранное на скорости и хаосе. Я запихнул ее на пассажирское сиденье. Сел за руль и рванул с места, вливаясь в поток, в этот раз стараясь не превышать, не выделяться. Стандартный автомобиль. Стандартная скорость.       Теперь тишина в салоне была иной. Не прежней, вымерзшей и комфортной. Она была насыщена ее присутствием.       Долбаеб, зачем ты…       Мысль вертелась, как заевшая пластинка. Вопрос без ответа. Цель пока не выработана. Только базовый протокол: изолировать, стабилизировать, предотвратить повторение инцидента.       Я внес ее внутрь дома на плече. Она не сопротивлялась, не цеплялась. Полная капитуляция всех систем. В спальне поставил ее на ноги. Она пошатнулась, едва не упала, но удержалась. Взгляд все тот же — сквозь стены, сквозь меня, в никуда.       — Телефон, — сказал хрипло от напряжения.       Она медленно, с задержкой в пять секунд, покопалась в кармане куртки и вытащила аппарат. Протянула мне без живого интереса, будто отдавала камень.       — Код разблокировки.       Сиори подняла на меня глаза, но взгляд скользнул по лицу, не зацепившись. Губы шевельнулись.       — Ноль-восемь-ноль-девять-восемь-два… — произнесла она ровным, безжизненным тоном, как серийный номер.       Дата? Чье-то день рождения? Неважно. Код получен. Телефон — в карман. Связь с миром — разорвана.       ПЕРВЫЙ ПЕРИМЕТР УСТАНОВЛЕН.       Дальнейшие действия пошли сами, выстраиваясь в знакомую, безупречную последовательность.       Ничего лишнего.       Идеальная собранность.       Наконец-то.       Руки нашли молнию, стянули куртку. Пальцы расшнуровали ботинки, стащили их, затем джинсы. Она помогала автоматически поднимая ногу. Кожа под пальцами — холодная, инертная масса. Ничего личного. Просто подготовка объекта.       Я указал на кровать. Она легла. Принес воду и таблетки:       Литий — стабилизация.       Седатив — подавление новых попыток, отдых.       И третья — экстренная контрацепция. Маленькая, белая, невыразительная. Самая важная. Ликвидация биологической переменной, способной превратить наш вчерашний хаос в нечто физически необратимое.       — Пей.       Она медленно поднялась на локте, взяла стакан дрожащими пальцами, проглотила все одним глотком. Послушный автомат. Положила голову на подушку и уставилась в потолок. Я накрыл ее одеялом и отошел.       Вынес осколки зеркала, выбросил, вернулся. Она лежала неподвижно, дыхание уже замедлилось, стало глубже. Химия делала свое дело, запечатывая трещины, в которые проваливалось ее сознание.       Скучное состояние.       Безопасное.       Мое создание.       Мое.       Горло сжалось. Неприятно. Причина непонятна. Но… Сознание, наконец очищенное от паники, выдало следующий логичный шаг. Завершить периметр.       Ее телефон. Теплый пластик. Ввел код — 080982. Экран разблокировался. Никаких уловок, никаких паролей. Полное отсутствие сопротивления. Иконки, чаты, банк — все открыто. Даже прятаться не пыталась. Это не доверие. Это капитуляция всех систем. Я выключил аппарат, снял и выбросил ее идиотский желтый чехол, сунул голый корпус в карман джинс. Периметр цифровой безопасности — установлен.       Палец коснулся сенсора часов. Знакомая вибрация отклика. Тихий, точный звук в недрах двери. Зеленый огонек погас. Физический периметр. Объект изолирован.       В груди что-то дрогнуло. Последний тумблер, переведенный в положение «работа». Я замер в дверях. Воздух в комнате казался гуще, тяжелее, но теперь это был контролируемый параметр. Тишина наконец обрела правильную, стерильную форму.       Все было так, как должно было быть.       Я резко развернулся и, захлопнув дверь, почти побежал вниз по лестнице. В мастерскую. Куртка, ботинки, рюкзак, ключи от «Кавасаки».       Учеба. Лекции. Белый шум нормальности. Я нуждался в нем как в дезинфекции. Нуждался в том, чтобы на несколько часов стать тем, кем был раньше: призраком в коридорах, безразличной машиной по имени Чосо Камо.       Выехал из гаража. Двигатель ревел, выжигая из головы тишину ее комнаты, образ ее неподвижного тела под одеялом.       Бегство. Полное, бесповоротное. От нее. От вопроса. От запертой двери в моем собственном доме, за которой теперь тикали часы, отсчитывающие время до… чего?       Я не знал.       И это незнание… становилось тихой точкой неопределенности в центре нового уравнения, искажая расчет любого моего следующего шага. И, давя газ до упора, я старался не думать об этом.       Кампус встретил стерильным безразличием. Бетон, стекло, спешащие студенты — все как всегда. Ничто не знало о трещине, пробежавшей сегодня утром в моем личном мире. Я шел, вжимаясь в толпу, стараясь двигаться с привычной, отстраненной скоростью, но куртка с ее телефоном в кармане казалась невыносимо тяжелой.       И тут, на повороте к корпусу архитектуры, я увидел его.       Сугуру Гето. Он стоял, прислонившись к стене, будто ждал. Не меня. Вообще кого-то. Но его взгляд, скользнув по толпе, на миг зацепился за меня. Не заинтересованно. Прицельно.       Наши глаза встретились на долю секунды. В его взгляде не было ни ужаса, только холодная уверенность. Как будто сложный пазл, над которым он бился месяцами, наконец щелкнул, встал на место. Он не знал деталей. Но он видел результат: мое лицо, возможно, бледнее обычного, с едва заметным свежим порезом от осколка зеркала на скуле, порезы на костяшках рук.       Я прошел мимо, не замедляя шага. Спина горела под его взглядом. Еще одна проблема. Еще одна угроза. Позже. Позже нужно будет думать и об этом.       Аудитория. Мое привычное место в последнем ряду у окна. Отсюда я видел всех, но был невидим.       Сенсей загудел что-то о расчетах по риску. Звук достигал ушей, но смысл не задерживался. Пальцы сами нашли в кармане ее телефон. Экран засветился. «080982». Я вошел. Просто чтобы убедиться.       Да.       Полный доступ.       Первое, что я сделал — проверил контакты. Поиск: «Сугуру Гето». Результат: «Заблокирован». Я остановился, рассматривая эту строчку. Она сделала это сама. После того вечера? Или раньше? Неважно. Факт: она отрезала его. По своей воле. И этот факт неожиданным образом удовлетворил что-то темное и ревнивое во мне, о чем я даже думать не хотел.       Я продолжил изучать список чатов с непрочитанными сообщениями. И нашел его. Название: «Группа выживания на потоке». Иконка — глупый мем. Несколько участников: Юта, Нобара, Пупс (странное имя). Сообщений — десятки, большинство сегодняшние.       Прокрутил вверх.       Юта: > Сиори, мы волнуемся за тебя😭. > Ты нас напугала до чертиков!       Нобара: > Че эт было? 🤯       Юта: > Сиори, отзовись, пожалуйста🙏🏻 > Все в порядке? 😢 > Сиори? Ребят, она не поднимает телефон.       Пупс (наверно розово-волосый парень, вечно ошивающийся в их компании): > Кажется она нас заблочила🤯😬😳 > Я дважды не дозвонился.       И далее в таком же духе…       Обеспокоенность. Нарастающая, липкая, человеческая. Шум, который нужно было остановить. Пресечь на корню любые попытки искать, звонить, приходить.       Я открыл поле для ввода, но пальцы зависли над клавиатурой. Нужен был тон. Ее тон. Приглушенный, немного извиняющийся, с налетом усталости.       Я начал печатать: > Простите, ребята. В общем, что-то я приболела. Сильно голова кружится. Врач сказал анемия обострилась. Все ок, не волнуйтесь. Полежу, полечусь и приду в понедельник.       Текст висел на экране, чужеродный и плоский. Слишком сухо. Слишком по-моему. Нужны были… детали. Маркеры человечности, которые они ждут.       Добавил в конец: > …спасибо, что беспокоитесь 🙂       Уродливая желтая рожица. Я никогда не использовал их. Они были вирусным кодом, засоряющим чистый текст. Но сейчас он был необходим. Клей, который скрепит ложь.       Сообщение улетело, заняв свое место в хронологии их наивной заботы.       Почти сразу экран вспыхнул — не одним, а несколькими сообщениями подряд, будто парень не мог остановиться, выплескивая свое душащее беспокойство в чат:       Юта: > Поправляйся! 😭 > Я очень переживаю. Правда. > Если станет плохо — звони мне. В ЛЮБОЕ время. Я буду на связи. > Обещаю🙏🏻       Затем, через паузу, от Нобары, уже без дурацких смайлов, суше: > Отдыхай. Выздоравливай.       Пальцы, только что такие точные, застыли над экраном. «Обещаю». Это слово. Оно прожгло. Не заботой. Своей абсолютной, наивной претензией. Он обещал быть на связи. Для нее. Как будто его жалкое, теплое присутствие в эфире могло что-то изменить. Как будто он имел на это право. Глупый, шумный мальчик, лезущий в мой проект со своими клейкими, дешевыми чувствами.       Воздух в легких стал густым, кислым. Я прокрутил его сообщения еще раз. «Очень переживаю. Правда.» Искренность. Откровенность. Грязь. То, чего я никогда не хотел понимать, теперь лезло ко мне через экран ее телефона, пачкая пальцы.       Мне не следовало отвечать. Протокол был выполнен: уведомление отправлено, тревога усыплена.       Но.       Но…       Я снова открыл поле для ввода. И написал, уже не просто имитируя ее тон, а вкладывая в текст лед, смешанный с чем-то личным, что рвалось наружу: > Спасибо, Юта. Ты очень добрый. Но не надо так волноваться. Я не одна.       Я отправил. И, прежде чем мозг успел заблокировать это импульсивное, совершенно ненужное действие, добавил: > Со мной Чосо. Он помогает.       И, прежде чем предохранитель сработал, нажал «отправить».       Тишина в аудитории стала вдруг оглушительной. Я уставился на эти два предложения. На свое имя рядом с этим «Он помогает.»       Ложь. Ясная, как бритва. И в то же время — единственная правда, которая сейчас имела значение. Он помогает. Он контролирует. Он владеет.       Сообщение ушло. Я представил, как этот парень читает мои сообщения. Как его глупое, озабоченное лицо сначала смягчится от облегчения, а потом исказится от эмоций. «Со мной Чосо.» Почему это прозвучало не как информация, а как метка? Как предупреждение?       Я сжал телефон в руке. Под пальцами он казался уже не теплым, а раскаленным. От моего собственного, неожиданного, немого рычания где-то внутри. Это было не по плану. Это было слабостью. Сбой. Личный.       И от этого сбоя по спине пробежала короткая, острая, почти удовлетворенная дрожь.       Идем дальше. Я открыл список непрочитанных. Наверху, рядом с чатом группы, были другие иконки. «Мамочка». Несколько сообщений, растянутых на два дня. > Солнышко, как твои дела? Устала? (Вчера, 18:34) > Почему не отвечаешь? Злишься? 😔 (Вчера, 22:15) > Позвони, когда сможешь. Я волнуюсь. (Сегодня, 08:10)       Текст дышал той самой, удушающей, сладковатой заботой, которую мое нутро считывало лишь как попытку контроля через беспокойство. Ее «солнышко» резало глаз, но нужно было ответить. Коротко, нейтрально, закрыть тему. Палец замер.       Что Сиори ей пишет? Каким тоном?       Пришлось импровизировать. Тон чуть более мягкий, чем для друзей, но с оттенком усталости, отгораживающей от дальнейших расспросов.       Я набрал: > Все в порядке, мамочка 😘 > Уснула рано. Сижу на паре.       Смайл с воздушным поцелуем… Еще более отвратительный, чем улыбка. Я почувствовал физический спазм в пальце, нажимая на него. Но это был правильный, лживо-ласковый маркер.       Ответ пришел почти мгновенно: > Хорошо, солнышко. > Береги себя. > Целую 😘       От приторности смысла этих слов я почувствовал как дернулся глаз. Я свернул чат, будто вырвавшись из липкой паутины и сунул телефон обратно в карман. Задача выполнена. Социальный периметр укреплен. Они успокоятся.       На день, на два. Этого должно хватить.       Но тишина, которая воцарилась после этого действия, была еще более гнетущей. Я не узнавал себя. Только что я говорил ее голосом. Занимал ее место в ее же жизни. Это было присвоение. Слишком не похоже на меня.       Достал в этот раз уже свой телефон и открыл приложение для наблюдения. Выбрал камеру в спальне. Загрузилось черно-белое изображение.       Она лежала не на спине, как я оставил, а свернулась калачиком, подтянув колени к груди, укрывшись одеялом с головой. Под серой тканью был виден только контур — небольшой, сгорбленный холмик. Абсолютно неподвижный.       Сердце, которое я тщательно игнорировал все это время, сделало один тяжелый, неровный удар.       Не двигается.       Я увеличил изображение, впился взглядом. Ждал. Секунда. Две. Пять.       И тогда — едва заметное движение. Одеяло чуть сдвинулось на уровне спины. Вдох. Потом еще один. Ровный, медленный ритм. Она спала. Или просто лежала с закрытыми глазами. Но она дышала.       Я поймал себя на том, что тоже задержал дыхание, и теперь выпустил его тихим, дрожащим выдохом. Сброс невыносимого напряжения. Накатившее облегчение было таким острым и физическим, что меня чуть не вырвало прямо на парту. От самого себя.       И тут же, следом, пришла волна ненависти. Яростной, белой, направленной внутрь.       На что ты смотришь? Ты что, дежурная сиделка? Маньяк? Ты запер ее, как опасный образец, а теперь трясешься над монитором, проверяя пульс?       Она дышит. Система стабильна. Ей ничего не угрожает. И ты прекрасно это знаешь. Отложи телефон. Смотри на доску. Слушай лекцию.       Но я не мог. Мои глаза снова и снова возвращались к экрану. К этому неподвижному холмику. Все пары.       Вечерняя пара по сопромату. Монотонный голос преподавателя гудел где-то на периферии, сливаясь с гулом вентиляции. На экране — схемы, стрелки, формулы. Чистый, понятный язык силы и сопротивления. Я смотрел на них, но видел только сетку координат, наложенную на черно-белое изображение с камеры, которое я не выключал.       Она не двигалась уже больше часа. Тот же сгорбленный комок под одеялом. Та же неподвижность, которая из «стабильности» начала медленно перетекать в категорию «угроза». Мне нужны были признаки функционирования, пусть и на минимальном уровне.       И тогда — она пошевелилась.       Не резко. Медленно, как под толщей воды. Контур под одеялом изменился: плечо приподнялось, затем бедро. Она перевернулась на другой бок, лицом к камере. Одеяло сползло, обнажив взъерошенные волосы и часть щеки. Она что-то пробормотала во сне — беззвучно для микрофона, но движение губ было различимо. Потом подтянула одеяло обратно к подбородку и замерла в новой позе.       Это было ничто. Банальный физиологический акт спящего человека.       Но для меня это стало событием. Событием космического масштаба.       В груди что-то сжалось. Я поймал себя на том, что не дышал все те секунды, пока она двигалась. Я уставился на экран, и мир вокруг — лекция, люди, формулы — полностью испарился. Существовала только эта крошечная анимация на экране. Доказательство жизни. Доказательство того, что система, хоть и в аварийном режиме, все еще работала.       И следом пришла волна уже привычного, жгучего самоотвращения.       Сиори права. Ты — долбаеб… Ты сидишь на лекции и смотришь, как твой пленный зверек переворачивается во сне. Ты ждешь этих движений, как наркотик.       Автоматизм, все еще гоняющий меня, выдал следующий пункт: четверг, 16:30, спортивный зал. Тело понеслось туда само, пока я краем сознания фиксировал через ткань куртки тепло своего телефона с открытым приложением камеры. Глупость. Уязвимость. Но выключить его было равносильно отключению жизнеобеспечения — своей, а не ее.       Так я убеждал себя.       Зал встретил какофонией: рев вентиляции, скрип резины, глухие удары мячей, запах пота и напольного лака. Сенсорный мусор, который я обычно фильтровал на входе. Сегодня он впивался в мозг, как стружка. Я переоделся в безликую черную форму и занял привычную позицию у стены для максимального обзора с минимальным вовлечением.       Разминка. Монотонный голос физрука, белый шум. Мой взгляд, сканирующий периметр на предмет угроз (паранойя?), наткнулся на аномалию.       Их группа. Первокурсники. Тот самый Юта, с которым я видел ее постоянно. Что между ними? Рядом с ним по-видимому… Нобара и… розоволосый, наверно тот самый «Пупс» из ее чата. Крепкий парень. Имя необходимо узнать.       Они стояли кучкой. Юта — бледный, с тенью под глазами, его взгляд метался по залу, как радар. Искал меня?       И нашел.       Наши глаза столкнулись не случайно. Это был целенаправленный контакт. Он дернулся, будто его ткнули в солнечное сплетение. Нобара, уловив его реакцию, резко повернула голову.       Молчание.       Плотное, вязкое молчание зависло в пространстве между нами, заглушив гул зала. Это был не просто взгляд. Это был немой протокол допроса, транслируемый одновременно с трех пар глаз.       «Где она?»       «Что ты с ней сделал?»       «Почему она «приболела» именно сегодня, после того как вчера сбежала с пар в состоянии, которое мы видели?»       «Она сообщила, что ты ей помогаешь, но почему ты тут?»       Они не знали фактов. Но они видели несостыковку.       Я не отвел взгляда. Моя система продолжала работать с перебоями, выдавая одну ошибку за другой, будто уже предчувствуя свой конец. Включил режим «нулевой эмиссии»: лицо — ледяная маска, мышцы расслаблены, дыхание ровное. Внутри же все сжалось в один тугой, раскаленный шар. Что черт возьми, со мной происходит? Это был новый фронт. Не Гето с его холодной аналитической догадкой.       Это — ее стая. Примитивная, эмоциональная, но сплоченная общей тревогой. Они слабее, предсказуемее, но они ближе. И они уже не просто подозревают. Они видят. Видят связь, которая теперь, в ее отсутствии, обнажилась до неприличия.       — Камо! — рявкнул физрук, отрывая меня от этого немого поединка. — Не зевай, присоединяйся к группе!       Момент разорвался. Юта, кажется, сделал порывистое движение в мою сторону, но Нобара схватила его за локоть, что-то резко прошипев. Они отвернулись, но их спины теперь излучали такое же напряженное отторжение, как и взгляды.       Остаток занятия прошел в сенсорном тумане. Каждое упражнение, каждый поворот головы — я ловил их взгляды, украдкой брошенные на меня. Они не приближались. Но их молчаливое наблюдение было хуже любого крика. Это был социальный радар, и я был на нем яркой, мигающей точкой.       Особенно он. Юта. Его взгляд, полный этой громкой, дешевой, публичной тревоги, резал по живому. Он думал, что имеет право. Право волноваться, право звонить, право обещать быть на связи. Как будто его жалкая, подростковая преданность могла сравниться с той абсолютной, катастрофической связью, что теперь намертво спаяла меня с ней. Его забота была осквернением всего. Она делала нашу личную геенну — банальной, превращала в сюжет для школьной драмы.       И в один миг, глядя на его бледное, озабоченное лицо, я понял как его… убить.       Конкретно. Инженерно-чисто. Подбросить «случайную» улику, намекающую, что именно его отстранение (или, наоборот, навязчивость) стало последней каплей. Использовать его же доброту как рычаг. Мозг, сам того не желая, уже прочертил контуры: анонимное сообщение, подобранный под его психологический профиль триггер, «случайная» встреча в состоянии аффекта…       Мысль была ясной, холодной, завершенной. Простое, элегантное, окончательное решение. Устранить переменную, которая вносит шум и претендует на то, что не принадлежит ей по праву.       А потом, в следующее мгновение, как будто пришел ледяной душ анализа.       Остановись.       Это и есть оно.       Заражение.       Ты заражен.       Желание убрать Юту родилось не из угрозы разоблачения. Оно родилось из ревности. Примитивной, животной, иррациональной ревности к тому, что кто-то другой может испытывать к ней законные чувства. К тому, что ее «стая» имеет на нее больше прав, чем я — ее тюремщик и палач.       Это был симптом. Самый яркий симптом того, насколько глубоко я в нее вовлекся. Я готов был спроектировать смерть подростка из-за неправильного взгляда. Не ради чистоты эксперимента.       Ради… чувства.       Я отвратил взгляд от Юты, будто от пламени, которое могло меня спалить. Мысль об убийстве не испугала морально. Она унизила. Она показала мне дно моей неожиданной, новой природы. Я больше не был бездушной машиной. Я стал больным рычащим животным, охраняющим свою кость.       Я мысленно стер чертеж, только что возникший в голове. Из прагматизма. И сосредоточился на дыхании. На монотонном голосе физрука, возвращая свое привычное умение холодно анализировать.       Но осадок — тот самый, холодный и тяжелый — остался. Теперь я знал, во что я превращаюсь. И это знание было страшнее любого внешнего наблюдателя.       Когда прозвенел звонок, я вышел из зала первым, не оглядываясь. У меня была миссия. Не осознанная, но абсолютно ясная на уровне инстинктов. Тема больше не актуальна.       Я так решил.       Сел на мотоцикл и вырулил к круглосуточному супермаркету. В его ярком, бездушном пространстве я двигался в шлеме, с приподнятым забралом. Электролиты (профилактика обезвоживания), бананы (калий), пресная рисовая каша в пластиковых контейнерах (минимальная нагрузка на ЖКТ).       Каждый предмет падал в корзину с тихим стуком, как деталь в механизм поддержания жизни. Я не думал о том, что ей может нравиться. Это абсолютно не важно. Ее вкусы сейчас были категорией из другой, отмененной реальности. Это были биологические субстраты. Надо будет — волью через зонд. Или зажму нос и протолкну в глотку.       Мой взгляд упал на стойку с аксессуарами. Обычные хлопковые носки. Белые, без рисунка. Теплые.       В голове всплыл образ — два светлых сгустка под кроватью. «Я — ебучий лучик солнца». Дурацкий вкус…       В моем доме холодный пол.       Логика сработала мгновенно, обходя холодное сознание: Теплоизоляция. Поддержание базового комфорта для ее стабильности.       Рука сама потянулась и взяла одну пару. Белые, плотные, ничего не значащие. А потом, будто этот простой акт высвободил какую-то пружину, пальцы схватили вторую. И третью. Четвертую. Еще. И еще. В левой руке в конце концов оказалась целая связка пар одинаковых белых носков.       Я замер, смотря на них. На эту немую, избыточную подготовку. Не на пару дней. На неделю. На неопределенный срок. До лета.       «Она всего на пару дней» — шипящая мысль прорезала тишину.       «Я ее отпущу» — вторая, как удар хлыста по собственной спине.       Резко, почти с яростью, швырнул лишние пары обратно на стойку. Они упали на пол, сбив соседние упаковки. В руке осталась одна пара.       Одна.       Временная мера.       Для временного содержания.       Но холодок, пробежавший по спине в тот миг, когда я сжимал в кулаке целую связку, уже никуда не делся. Это был холод узнавания паттерна. Первый признак того, что контроль перерастает в поглощение. Я начинал обустраивать для нее мир в своей голове, а потом — и в своей реальности. Слишком основательно.       Сунул единственную пару носков в корзину с едой, отвернулся от стойки и пошел к кассе.       По дороге домой мысленно выстраивал четкий алгоритм, чтобы задавить этот новый сбой:       Стабилизировать.       Наблюдать 48 часов.       Вернуть в общагу.       Стереть следы.       Но в глубине, под рев двигателя, пульсировал тот самый, неучтенный и уже опасный параметр — ощущение бесконечной связки белых носков в моей руке. Параметр, который моя безупречная логика уже зафиксировала как угрозу, но обработать и ликвидировать — еще не успела.       Ворота гаража давно закрылись за спиной, но я застыл на месте, смотря в одну точку. Капля от растаявшего снега скатилась с визора шлема и упала на перчатку. Низкий рокот двигателя гудел в бетонном ящике, отражаясь от голых стен. Заглушил его и тишина обрушилась как физический груз.       Снял шлем, повесил. Пальцы расстегнули куртку. Все как всегда. Но «как всегда» умерло. Осознание пришло четко.       Нет, конечно, нет…       Я не одержим.       Это — системный распад.       Моя архитектура, мой безупречный, холодный каркас, с треском лопается под весом одной переменной. Переменной по имени Сиори. Логика продиктовала выход: уничтожить угрозу. Это рационально. Это безопасно. Я знаю, как это сделать. Ее психика — хрупкий чертеж. Я могу довести ее до финальной точки. Снова. Легко.       Но… вот парадокс, трещина в самой логике: я этого не хочу.       Не из-за жалости. Жалость — это шум, которого у меня нет. А из-за… прагматики самоуничтожения.       Уничтожив ее, я уничтожу зеркало. Единственное, что отразило не мой фасад психопата, а ту самую, изначальную пустоту. Она увидела ее. Назвала.       Но… черт. Если сломаю ее окончательно, пустота станет абсолютной. Ее смерть станет признанием, что я всего лишь идеальная машина для наблюдения за ничем.       Поэтому я ее присвою. Запру. Попытаюсь превратить в компонент своей системы. Чтобы ее хаос стал моим топливом, ее боль — моим ощущением, ее жизнь — подтверждением того, что я еще хоть как-то связан с реальностью, которая болит, дышит, чувствует.       Но и это — ложь.       Ложь.       Ее нельзя присвоить, не сломав. А сломав — теряешь смысл присвоения. Порочный круг.       Уничтожить. Присвоить. Удержать.       Три импульса, бьющиеся в унисон, как три кластера моего расстройства, сошедшиеся на одной цели.       Вошел во внутренний коридор. Каждый шаг отдавался в тишине. Сердце билось не чаще обычного.       Осознание тупика.       Прошел к лестнице на второй этаж и застыл, смотря вверх, в темноту, где за запертой дверью она.