Искаженное отражение

      Сиори не шевельнулась. Рюкзак, о котором успел забыть, вдруг стал невыносимо тяжелым. Пальцы сжали лямку, будто это был якорь, удерживающий меня в реальности.       Реальности, из которой уже вышел.       Мысль пришла и испарилась, не задержавшись. Слишком много сигналов. Слишком много всего. Воздух в моей спальне казался гуще, плотнее.       Трудно дышать.       Или дело не воздухе?       Перестал различать.       Из-под одеяла в полумраке выглядывало только бледное лицо и ступни. Пальцы ног, беззащитные, замерзшие.       Холодно.       Ноги сами понесли к ней. Каждый шаг — преодоление невидимого сопротивления. Словно стал чужим самому себе.       Держи дистанцию.       Зачем?       Остановился в метре от нее.       — Сиори.       Хриплый звук, который вырвался из горла без разрешения. Я не планировал говорить. Называть ее имя. Не планировал ничего.       Наверно впервые в жизни…       Никакой реакции. Не дрогнули даже веки. Мозг тут же поставил диагноз, автоматически, на рефлексах, которые уже не имели смысла. Типичная картина постинцидентного ступора на фоне медикаментозной седации. Безопасные слова, за которыми — боль.       Ее боль, которую причинил ей ты.       И еще причинишь.       Ты умеешь только это.       Всегда и со всеми.       Мысль не вызвала ничего. Только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость, которая делала тяжелым каждое движение.       Опустился перед ней на кровать. В моем поле зрения только бледное, безжизненное лицо и эти глаза — провалы в никуда. Она смотрела сквозь меня.       Медленно протянул руку и коснулся холодной кожи ступней. Холодные. Как кафель в моей ванной. Как сталь платформы под моими ногами, когда я бежал. Как все, к чему прикасаюсь.       Ее пальцы рефлекторно сжались от прикосновения — спинальный рефлекс, дуга, замкнутая на спинном мозге, минуя сознание. Минуя ее. Минуя меня.       — Холодно.       Я мог бы не говорить этого. Не вслух. Но сказал. Кому? Ей, которая не слышит? Себе, который и так знает?       Неважно.       Все уже неважно.       Достал из рюкзака носки. Медленно распаковал. Бумага зашуршала слишком громко. Каждый звук врезался в перегруженные рецепторы, вызывая почти физическую боль. Проигнорировал. Боль была единственным, что еще казалось реальным.       Взял левую ногу в ладонь и потянул к себе. Кожа холодная, безжизненная. Она не сопротивлялась, повинуясь как кукла. Как образец, которым она для меня была.       Была.       Выверенными движениями расправил край, натянул на пятку, разгладил складки на подъеме. Незнакомый ритуал заботы от того, кто не умеет заботиться. Правая нога — та же процедура.       Завершенная симметрия.       Закончив, убрал руки. Они повисли вдоль тела, бессмысленные, ненужные. Пакет с продуктами лежал рядом, нераспакованный. Бананы. Рисовая каша. Электролиты. Вещи, которые я выбирал.       Для нее.       Зачем?       …       Я сидел напротив нее, на своей кровати, в своей комнате, и чувствовал, как все, из чего я состоял, медленно расползается по швам. Но, конечно, совсем не драматично, а просто — уходит. Как воздух из проколотого шара.       Смотрел на ее лицо.       Она была некрасивой. Простой. Такой же, как и все. Как Аяки. Как Каори. Как ее подруга, Нобара. Я помнил это. Я же думал так с первой встречи — стандартный набор черт, лишенный архитектурной ценности. Я классифицировал ее как «заурядный образец», даже не заслуживающий отдельной записи в каталоге.       Сейчас же смотрел и не понимал, куда делась та оценка?       Да. Бледная кожа и темные круги под глазами — моя работа. Растрепанные волосы. Сухие, потрескавшиеся губы. Ничего, что можно было бы назвать красивым.       Но я не могу отвести взгляд…       Не потому что она изменилась. Потому что изменился я. Потому что теперь каждая черта, каждая линия что-то значила. Потому что это было ее лицо. Единственное лицо, которое хотел видеть перед собой.       Отключил внутренний диалог, переводя взгляд на пакет.       — Тебе нужно попить.       Она молчала.       Пластиковая крышка бутылки поддалась с тихим хрустом — звук разрыва герметичности. Протянул ей. Ее рука не двигалась.       Пауза в пять секунд. Я считал удары пульса в собственном запястье. Шестьдесят два в минуту. Ниже нормы. Спокойствие.       Поднес горлышко к ее губам и осторожно наклонил. Жидкость коснулась нижней губы, собралась в разорванной мною ложбинке, стекла по подбородку тонкой прозрачной струйкой.       Она не глотала.       — Глотай.       Никакой реакции. Два мутных стекла глаз, за которыми никого нет.       Мягко, без давления зафиксировал челюсть пальцами. Под моими пальцами холодная, податливая кожа. Приподнял подбородок, открывая доступ. Жидкость затекла в рот. Рефлекс сработал. Один глоток. Второй. Поморщилась. Вкус, я знал, неприятный, химический. Но она глотала. Автоматически. Как дышит. Как спит.       Вытер ее подбородок большим пальцем, задержался на миллисекунду дольше необходимого — на грани линии нижней губы.       Убрал.       — Еще.       И она пила. Покорно, без сопротивления, без участия. Как вчера, когда раздевал ее. Как сегодня утром, когда выдворял ее и слышал, как щелкнул замок, отрезая ее от жизни.       Послушный автомат.       Мое создание.       Мое.       Достал из кармана знакомый оранжевый флакон. Две таблетки, как обычно. Зажал ее щеки, рот раскрылся. Таблетки легли на внутреннюю сторону губы. Она посмотрела мне в глаза. В ее взгляде только усталое принятие. Запила остатками электролита. Даже не поморщилась. Идеальное исполнение. Я должен был чувствовать удовлетворение. Вместо этого — только тяжесть, с которой таблетки опускались в ее желудок, отдаваясь где-то в моем собственном.       Тошнота.       Физическая, горячая, подкатывающая к горлу волной, которую невозможно подавить рефлекторным спазмом. Я проглотил ее вместе со вкусом металла и соли. Кровь из прикушенной щеки? Я не различал.       Снова посмотрел на ее лицо.       — Ложись.       Ее взгляд снова был направлен в стену, в точку, где сходились тени. Мое отражение в ее зрачках — размытое пятно, не заслуживающее фокусировки.       Поднялся, взял ее за плечи. Под тканью футболки — острые, хрупкие кости. Я чувствовал их форму через материю, каждый бугорок, каждую впадину. Понимал, что в таком состоянии она бы не сопротивлялась, даже если бы я решил сломать их одним движением прямо сейчас.       Я могу.       Я не хочу.       Я вообще перестал понимать, чего хочу.       Зачем я об этом думаю…       Опустил на подушку. Она не помогала. Не мешала. Просто была.       Накрыл одеялом. Затем поправил край, чтобы закрывал плечи.       Края должны сходиться.       Симметрично.       Без складок.       Расправил ткань, провел ладонью по шероховатой поверхности, убирая неровности.       Зачем?       Не знаю.       Волосы разметались по подушке. Несколько прядей упали на лицо — темные нити на бледной коже. Они закрывали глаз, касались губ. Должно быть, мешали.       Медленно убрал их. Осторожно, кончиками пальцев, стараясь не коснуться кожи. Прядь за прядью, собирая, отводя за ухо. Волосы скользили между пальцами — мягкие, прохладные.       Приятные.       Кожа под моими пальцами была теплой, живой.       Убрал руку и отступил на шаг. На два. Три. Спина уперлась в стену напротив кровати. Сполз вниз. Оказался на полу. Холод пола медленно проник сквозь джинсы. Методично, как анестезия. Я позволил ему заполнять себя, вытеснять все остальное.       Не помогло.       Она лежала неподвижно. Глаза закрыты. Губы чуть приоткрыты. Химический сон. Таблетки делали свою работу — запечатывали трещины, гасили сигналы, погружали сознание в вязкую, безопасную тьму.       Я смотрел на нее минуту. Пять минут. Час. Два часа.       Время расползалось как лужа ртути. Я перестал различать границы между секундами и минутами. Часами. Была только она. Ее дыхание. Ритмичный подъем и спад одеяла на груди. Ее расслабленное лицо, лишенное маски, которую носила в мире.       В какой-то момент достал свой телефон. Открыл камеру. Навел на нее. Экран осветил мое лицо холодным, голубоватым светом. На дисплее — крупный план. Ее густые ресницы, темные полумесяцы на бледной коже.       Эстетично…       Родинка под скулой, которую раньше не замечал. Припухлость на нижней губе. Моя метка.       Я смотрел на экран.       Потом на нее.       Потом снова на экран.       Снова на нее.       Разница была. На экране — изображение. Данные. Объект наблюдения. Здесь, в реальности — она. Теплая, живая, дышащая.       Я начинал понимать, что уже не могу отличить одно от другого.       Ты запер ее.       Да.       Ты следишь за ней.       Да.       Ты хочешь выйти отсюда.       Да.       Ты не можешь уйти.       …       Почему?       Не знаю.       Ты можешь жить так и дальше.       Нет.       Почему?       Стена.       Стена?       Да.       Почему?       Потому что то, «…что для нас стена, для тебя — дверь. А то, что для нас дверь…»       Пальцы сжали телефон так, что пластик начал поскрипывать. На экране появилась сетка мелких трещин — от края к центру, расходящихся веером от точки давления. Я смотрел, как они расползались, закрывая ее лицо паутиной белых линий.       Раздражение.       Убрал телефон в карман.       Тишина. Только ее дыхание. Ровное. Безопасное.       Я закрыл глаза.       В темноте под веками — она. Та же поза, те же волосы, разметанные по подушке. То же выражение лица — отсутствие выражения. Я открыл глаза — она там же. На кровати. В реальности. Не в темноте под веками.       Теперь я перестал понимать, где заканчивается ее образ под веками и начинается реальная она.       И в этом непонимании было единственное, что еще держало меня здесь. Ее дыхание. Ее жизнь, которую я не имел права забирать, но не хотел отпустить.       И думал о том, сколько еще раз я увижу, как ее ресницы дрожат во сне.       Сколько еще раз услышу это дыхание.       Ответа не было.       Она открыла глаза в два часа семнадцать минут ночи.       Я знал это, потому что не спал. Провалился в какое-то пограничное состояние — не сон, не бодрствование, просто вязкое ожидание на грани. Сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и слушал ее дыхание. Только его. Оно изменилось за секунду до того, как дрогнули веки. Стало поверхностным, прерывистым. Переход из глубокой фазы в пограничье.       Я ждал этого.       Зрачки сокращались медленно, привыкая к полумраку. С полминуты она смотрела в потолок. Моргала. Потом повернула голову. Все еще затуманенный седацией взгляд скользнул по комнате, по стене — и наконец наткнулся на меня.       Я перестал дышать.       Ее глаза остановились на моем лице. Ни страха. Ни удивления. Ничего. Только факт моего присутствия, зарегистрированный где-то на глубоком, животном уровне. Нахмурилась.       — Ты здесь, — произнесла она тихо.       — Да, — ответил я.       Хриплый, сломанный звук, вырвавшийся из горла без разрешения. Я не узнавал его.       Пауза. Длинная, вязкая, как патока. Я считал удары собственного пульса. Сто четыре. Выше нормы. Значительно.       Почему?       Я не знал. Система не выдавала ответа. Только этот дурацкий, ничем не обоснованный скачок — реакция на ее проснувшиеся глаза, на ее голос.       Ты сломан.       — Который час? — спросила она.       — Два семнадцать.       Пауза две минуты десять секунд.       — Ночи?       — Да.       — Ты не спишь.       — Нет.       — Почему?       Вопрос, на который у меня не было ответа. Я молчал. Она не настаивала. Просто смотрела на меня тем же взглядом, каким смотрела на стену несколько часов назад. Сквозь.       — Сон приснился, — сказала она тихо, с трудом ворочая языком. Замолчала. Взгляд скользнул по моему лицу, остановился где-то в районе подбородка.       — Ты там был… Стоял… Смотрел… Как всегда.       Как всегда.       Эти два слова вошли под ребра острее, чем ее укус. Я чувствую их форму, их вес, их температуру.       Они — ледяные.       Обжигают холодом.       — Я не… — я замолчал. Потому что не знал, что хотел сказать. «Я не всегда смотрю»? Ложь. «Я не хотел пугать»? Тоже ложь, потому что я… не знаю, чего я хотел. «Мне жаль»?       Я никогда не говорил таких слов. Не потому что считал их слабостью. Потому что не чувствовал необходимости. Жаль — значит признавать, что твои действия причинили ущерб, который ты хотел бы предотвратить. Я никогда не хотел предотвращать ущерб. Я всегда хотел его причинять. И ей в том числе.       Всегда.       До сейчас.       Но… Сейчас, глядя на ее лицо в полумраке, я впервые подумал: если бы я мог отмотать время назад — не к платформе, нет, дальше — к тому дню, когда она впервые вошла в студию, нет, не впервые, а в тот вечер, когда я решил, что она станет моим экспериментом, — я бы…       Я бы что?       Я не знаю.       — Ты странный, — произнесла она будто сквозь сон. — Ты делаешь больно, а потом… сидишь на полу и смотришь… как я сплю.       Замолчала, разглядывая мои руки. Минута, две, три. Потом:       — Зачем?       Зачем.       Снова это слово.       Ногти впились в ладонь — острая, чистая боль, единственное, что сейчас кажется реальным. Я сконцентрировался на ней, позволяя заполнить сознание, вытеснить вопрос, на который нет ответа.       — Я не знаю, — ответил я.       Ложь?       Нет.       — Ты не знаешь, — повторила она. Просто повторила, пробуя на вкус, как новое слово. — Не знаешь… ты…       Она замолчала. Отвернулась к потолку. Я снова остался один вне поля ее зрения, превратившись в периферийный шум.       Ее шум.       — Холодно, — сказала она шепотом, снова закрывая глаза.       Я посмотрел на ее руки, лежащие поверх одеяла. Температура в комнате девятнадцать градусов. Оптимальная для сна. Для нее — недостаточно. Мышцы затекли от долгого сидения, но я поднялся, не замечая дискомфорта. Подошел к кровати. Остановился в нерешительности.       Что ты собираешься…       Наклонился, взял край одеяла, подтянул выше, к подбородку. Заправил с боков, создавая тепловой барьер. Она позволила. Руки двигались сами, повинуясь импульсу, который я не смог идентифицировать.       Выпрямился и посмотрел на нее сверху вниз. Другой ракурс. Ее лицо в обрамлении моего одеяла, на моей подушке, в моей комнате.       Все мое.       Мысль пришла и застряла, как заноза.       Остановись.       — Ложись, — прошептала она.       Идеально разглаженное мной одеяло смялось и из-под него выглянула ее рука. Двинулась в сторону и чуть заметно хлопнула по пространству рядом с собой.       Я должен отказаться.       Мое место — на полу, у стены.       Безопасная дистанция.       Я лег.       Кровать прогнулась под моим весом, матрас принял форму тела. Я чувствовал тепло, исходящее от нее, — слабое, но неоспоримое доказательство жизни. Я лег на спину, руки вдоль тела. Лицом в потолок. Между нами — двадцать сантиметров. Расстояние, достаточное, чтобы не касаться. Недостаточное, чтобы не чувствовать.       Она молчала. Я молчал. Долго. Потом тишина в комнате перестала быть враждебной. Наполнилась ее дыханием. Моим. Их переплетением.       — Чосо.       — Что? — я не планировал говорить шепотом. Это вышло само.       — Зачем ты это сделал?       Вопрос, который висел между нами с утра. Который я вытеснял логистикой, протоколами, медикаментозной стабилизацией. Который вернулся сейчас, в два часа ночи, когда защиты сняты и маски оставлены там, на полу у стены.       Я молчал. Потому что у меня не было ответа. Потому что единственный ответ, который приходил в голову, — «я не знаю» — уже был произнесен сегодня и не стал более удовлетворительным от повторения.       — Ты ненавидишь меня, — спросила она.       — Да, — ответил я. И это тоже правда. Я ненавидел ее. Ненавидел за то, что она видела. За то, что она знала. За то, что она сделала с моей безупречной, вымороженной вселенной.       Она разрушила все, что я построил.       Ненавижу.       — И что ты со мной сделаешь? — ее слова прозвучали так, будто она уже знала ответ, но хотела услышать его от меня.       Больше минуты я молчал. Любой другой на ее месте давно бы отвел взгляд, переключился, уснул. Но ее мозг работал в аварийном режиме — после седации, после шока, после всего. У нее не было ресурса на праздное любопытство. Значит, этот вопрос для нее был единственным доступным ей способом не провалиться обратно в ту пустоту. Зацепиться за меня. За единственный объект в этой комнате, который реагировал.       — Ничего, — ответил я, поворачивая голову к ней.       Почему я не отмалчивался до конца? Потому что ее голос, даже с этими вопросами, заполнял тишину. А тишина без нее… я уже не был уверен, что смогу ее выносить.       Она тоже повернулась и посмотрела в глаза.       — Почему?       Потому что я не могу. Потому что каждая попытка причинить тебе боль возвращается ко мне рикошетом, и я не понимаю механизма этого явления. Потому что я запер тебя в своей комнате, но на самом деле запер себя. Потому что без тебя моя пустота перестанет быть пустотой и станет просто ничем.       — Я еще не решил, что делать… с тобой, — сказал я.       Она смотрела на меня несколько секунд, прежде чем снова отвернуться к потолку.       — Ты не страшный, — сказала она тихо. — Просто очень… очень одинокий.       Слово вошло в грудную клетку и застряло между ребрами. «Одинокий». Глупо. Сентиментально. Я никогда не думал о себе в этом термине. Одиночество предполагает наличие связи, которая разорвана. Я никогда не был связан.       Я был изолированной системой, самодостаточной и завершенной.       Был.       Нет.       Есть.       — Заткнись, — сказал я.       Она не ответила.       Я продолжал смотреть на нее, и впервые за много лет не знал, что будет дальше. Мой внутренний компас был окончательно сломан, карты устарели, пункт назначения стерт с маршрута.       Она должна остаться.       Мысль пришла откуда-то из глубины, не санкционированная расчетом. Не как объект, не как образец, не как переменная. Просто — остаться. Дышать, спать, есть, ходить на лекции, носить носки с идиотскими надписями. Жить.       А со знанием обо мне — что ж. Может, это ее бремя. Может, я стану единственной серьезной психотравмой, которая останется. Тем самым, с кем она будет сравнивать потенциальных любовников. Похож на Чосо Камо — красный флаг, забыть, бежать. Отличается — зеленый.       Я подумал об этом, и внутри — то, для чего у меня не было названия. Не облегчение — облегчение предполагает, что была тяжесть. Не покой — покой предполагает, что была борьба.       Просто… неуверенность. Черт возьми, это она. Впервые я не знал, правильно ли то, что я делаю. Впервые вообще думал о том, что мои действия могут быть неправильными не с точки зрения расчета, а с какой-то другой.       Имею ли я право ее удерживать?       Если я ее отпущу — она умрет.       Если оставлю — уничтожу ее сам, медленно.       Где здесь правильный ответ?       Я не знал. И это незнание пульсировало где-то в груди, мешая дышать.       Может, не надо ничего решать. Не сейчас. Просто быть здесь. Смотреть, как она спит. Слушать ее дыхание.       А завтра…       Завтра я решу.       Через полчаса, когда я думал, что она уснула, она вдруг повернулась ко мне и через секунду прошептала:       — Ты плачешь. — удивленно.       Будто прошлой ночи не было. Будто не она стирала мои слезы своими пальцами. Будто не она пробовала их на вкус.       Я поднес руку к лицу. Пальцы влажные. Я не заметил, когда это началось. Слезы вытекли сами, беззвучно, без спазмов в горле, без предупреждения. Просто утечка из системы, которую я считал герметичной. Они высохли.       — Нет, — сказал я.       Она не спорила. Рука медленно, с паузами, двинулась по одеялу. Нашла мою ладонь.       Переплела наши пальцы.       Тепло.       Ее кожа была теплой. Моя — холодной. Разница температур создало ток, слабый электрический импульс, который побежал от ее пальцев к моим, вверх по руке, к плечу, в грудь.       Я не отдернул руку.       В этот раз тишина не давила. Она была другая. Та, в которой можно дышать. Та, в которой легче.       — Чосо, — сказала она тихо.       — Что.       — Почему ты никогда не улыбаешься?       Снова вопрос. Их слишком много. Я не привык отвечать. Не привык, чтобы меня спрашивали о том, что не имеет значения. Но…       — Я улыбаюсь, — ответил машинально.       — Я не видела.       Пауза. Она не отпускала мою руку.       Я этого не хотел.       — Значит, не смотрела.       — Всегда смотрю, — сказала она спокойно, без обиды.       Я не знал, что на такое ответить. Потому что фраза «всегда смотрю» не давала дышать ровно.       — Покажи, — попросила она.       Я смотрел в потолок. Потом медленно, с неохотой, сократил нужные мышцы. Уголки губ поднялись на стандартные пятнадцать градусов. Социально одобряемый сигнал. Я воспроизводил его тысячи раз. Повернул лицо к ней, не до конца осознавая всю абсурдность этого жеста. Всего этого разговора. Этой ночи.       Она посмотрела на мое лицо. Две секунды. Три. Четыре.       — Это не та.       — А какая «та»?       — Настоящая.       Я опустил маску, возвращая лицо в нейтраль.       — Определи термин, Хосино. — сказал почти грубо, но руку не отнял. — Конкретика…       Я прекрасно понимал, о чем она, но сейчас, в этой тишине отчего-то стало просто любопытно услышать ее формулировку.       Она тяжело вздохнула и через некоторое время, потянув мои пальцы для поддержки, с трудом перевернулась на бок. Лицом ко мне. Затем закрыла глаза, задумалась, словно действительно пытаясь подобрать определение. Нелепо…       — Та, которая сама, — сказала она наконец. — Когда лицо само… включается.       — Лицо — не экран, — ответил я. — Оно не включается само.       Приоткрыла глаза. Все еще затуманенные.       — У всех включается.       — Я не все.       Она замолчала. Переваривала. Потом:       — А когда тебе хорошо? Тоже не включается?       — В каком смысле «хорошо»?       — Ты знаешь о чем я.       — Откуда ты знаешь, что я знаю?       — Потому что… ты здесь.       Я молчал. На это нечем было возразить.       — Потому что… ты держишь меня за руку.       — А зачем тебе это? — ее вопросы начали утомлять. — Зачем тебе знать, улыбаюсь я или нет?       Она задумалась. Надолго. А я смотрел на нее и просто слушал, как за окном проехала редкая машина, как гудел холодильник внизу, как ее сердце билось под одеялом — ровно, спокойно.       — Потому что, — наконец заговорила она, — когда ты улыбнешься по-настоящему, я узнаю, что… Что я… — громко сглотнула. — Что я не зря не пытаюсь сбежать.       Сбежать?       Я поднял наши сплетенные пальцы и взглянул на них. Ее рука в моей — маленькая, хрупкая, теплая. Костяшки выступают под тонкой кожей.       Я могу сломать их одним движением.       — Ты не сможешь сбежать. И мы оба это знаем, — прошептал я, не отрывая от нее глаз.       В полумраке ее глаза казались черными, бездонными, но в них больше не было той пустоты, в которую я смотрел несколько часов назад.       — Тогда научись, — прошептала она. — Ради меня.       Ради тебя.       «Научись». Как будто я мог научиться делать это «по-настоящему». Как будто это навык, который можно освоить по инструкции. Я уже научился. Сам. Искусственно.       — Не умею, — сказал я.       — Попробуй.       — Зачем?       — Я же сказала. Чтобы я знала.       — Что именно ты хочешь знать?       — Что ты чувствуешь хоть что-нибудь. Что ты… не пустой.       Я закрыл глаза.       Внутри — не пустота. Не тишина. Что-то другое, вязкое, горячее, поднимающееся из глубины, которую я считал герметично запечатанной. Оно давит на грудную клетку изнутри, ищет выход, не находит.       — Я не пустой, — снова перешел на шепот. — Рядом с тобой.       — Что — со мной?       — Не знаю. Просто… не шумно.       Пауза.       Уголки ее собственных, покусанных губ приподнялись. Глаза сузились. Даже сквозь всю эту седацию.       Она улыбается.       Мне.       Впервые.       — Докажи.       — Как?       — Улыбнись.       Она действительно ждала.       И я попытался.       Сознательно сократить скуловые мышцы контролируемой командой, отработанной до автоматизма.       — Это маска, — сказала она сразу. — Я же вижу.       Расслабил лицо.             — Знаю.       — Другую попробуй.       — Другой нет.       — Есть. Ты просто не ищешь.       Я молчал. Она вздохнула, почти ласково. Тепло.       — Ладно, — сказала через минуту. — Скажи что-нибудь.       — В каком смысле?       — Что ты чувствуешь. Прямо сейчас.       — Я в норме.       — Я про другое.       Я замолчал. Сканировал. Искал в себе то, что можно описать словами, и не находил. Только тепло там, где наши пальцы переплетены. Только тяжесть в груди, которая не боль, не дискомфорт, а что-то третье, безымянное.       — Не знаю, — сказал я. — У меня нет названия для этого.       — Придумай.       — Я не поэт.       — А кто ты?       Пауза. Смотрел на нее. Она смотрела на меня. В ее взгляде было только искреннее любопытство.       — Архитектор. — ответил я.       — Архитектор чего?       Я замолчал. Потому что правда не для этой комнаты. Не для этой ночи. Не для ее руки в моей.       — Разного, — сказал я.       Она не настаивала. Просто смотрела. Все еще в ожидании определения. Я сжал ее ладонь.       — Тепло, — сказал я наконец. — Здесь.       Положил ее руку на свою грудь. Туда, где сердце бьется чаще, чем восемьдесят ударов в минуту. Она чувствовала это, а я чувствовал, как она чувствует.       — И легкость, — добавил уже привычным шепотом. — Как будто вес ушел.       — Куда?       — Не знаю. Просто — ушел.       Она долго смотрела на меня. Потом медленно, очень медленно, улыбнулась. Лицо стало мягче. Как будто опьянела.       — Это я, — сказала она. — …так на тебя действую.       — Да, — ответил я.       — И ты до сих пор не улыбнулся.       — Я не смогу.       — А если я сделаю так?       Она сжала мою руку. Чуть крепче. Пальцы переплелись плотнее.       Ничего.       Я никогда не стану тем, кто ей нужен.       Я не чувствую.       Я не улыбаюсь и никогда не улыбнусь ей.       Никогда не буду смеяться над ее глупыми шутками.       Не буду смешить ее своими.       — А если…       — Достаточно. — получилось грубо.       Она замерла.       Я не хочу, чтобы она молчала.       Я не хочу, чтобы она смотрела на меня так.       — Спи.       — Чосо, — прошептала она. — Ты псих…полный.       — Знаю. — ответил я.       И это, наверное, было самой большой правдой из всех, что я сказал за время этого долгого, корявого диалога, который она, вероятно, не сможет вспомнить утром.

***

      Первое, что зарегистрировало сознание, — тепло. Чужое, плотное, вплавленное в мою ладонь. Пальцы. Не мои.       Его.       Второе — голова. Тяжелая, будто набитая мокрой ватой, и где-то глубоко за глазницами пульсирующая, тупая боль. Остатки вчерашней химии. Или позавчерашней. Счет времени потерян.       Утро. Я это поняла, но глаза не открыла. Слушала тишину, в которой было только дыхание. Одно — мое, сбитое. Второе — ровное, почти беззвучное, но я его слышала. Слишком близко.       Он здесь.       Память возвращалась обрывками. Как фотографии, вырванные из контекста. Обида. Пустота. «Проваливай». Свет в туннеле. Удар в грудь. Его мокрое лицо надо мной. Потом темнота. Потом… его пальцы, натягивающие носок на мою пятку. Таблетки. Под чем я была? Может не таблетки, а наркотики? Я знала, он может. И… помнила его голос, шепчущий что-то в тишине. Моя рука в его руке. Мой вопрос: «Ты плачешь?».       Бред. Этого не могло быть. Чосо не плачет. Он вообще ничего не чувствует. Он — бездушный. Я это знала. Я сама это видела. Сто раз.       Но тепло в сплетенных пальцах — реально.       Прямо сейчас.       Я открыла глаза. Медленно, сквозь свинцовые веки. Посмотрела на наши руки. Его ладонь накрывала мою, пальцы переплелись так, будто это не жест, а конструкция. Нечто завершенное. Архитектурное.       Зачем?       Я подняла взгляд выше. По его руке, по сгибу локтя, по напряженному плечу, к рукаву футболки. И встретила его глаза.       Он смотрел. Не отрываясь. Не моргая. Просто смотрел, как смотрел всегда — холодно, изучающе. Но сегодня в этом ледяном взгляде было что-то еще. То, что я не могла идентифицировать. И от этого неидентифицируемого становилось неуютно. Страшно? Нет. Не страшно. Просто… зябко.       Я молчала. Он молчал. Секунда. Две. Три.       — Ты спал? — спросила я. Голос хриплый, чужой.       — Нет.       Одно слово. Без единой попытки объяснить, оправдаться, смягчить. Тепло в моей ладони стало вдруг невыносимым. Оно жгло. Оно было липким. Оно было мерзким.       Я резко выдернула руку. Отвернулась к стене. Сжалась в комок, подтянув колени к груди. Одеяло пахло им. Все здесь пахло им. Я зажмурилась, но внутри уже не темнота — там нарастал тяжелый, горячий ком.       Обида? Да.       Злость? Да.       Но под ними — что-то еще. Более глубокое. Более страшное.       Осознание.       Я не просто была сейчас здесь. Я здесь уже… сколько? Сутки? Двое? Я не помнила, как сюда попала после метро. Я не помнила, что говорила. Я помнила только его лицо, его руки, его голос, вплетенные в этот кошмар, как будто они всегда там были.       Что он со мной сделал?       Что я сама позволила ему сделать?       Глаза защипало. Захотелось плакать. Не смогла. Внутри стало сухо и горячо, как в пустыне.       — Почему ты… держишь меня тут? — мой голос прозвучал глухо, в одеяло. — Я что… в плену?       Пауза. Слишком длинная. Я чувствовала его взгляд на своем затылке. Простыня зашуршала. Он сел?       — Нет.       Снова без эмоций. Но в этом «нет» не было уверенности. Или мне показалось? Бред. Он всегда уверен в себе. Это же он.       Я медленно повернула голову. Посмотрела на него через плечо. Он сидел на кровати, неподвижный, как статуя. Лицо — привычная маска. Но глаза… в глазах что-то дрожало. Едва уловимо.       — Я не боюсь тебя, — сказала я.       И тут же, внутри, холодным ножом: врешь.       Я пиздец как боялась.       Боялась его рук, его голоса, его холодных глаз, которые видели слишком много.       Боялась того, что он сделал со мной. Или сделает.       Боялась того, что я сама позволила ему это делать.       Боялась, что ночью, в полумраке, я не просто позволила — я потянулась сама. И он это видел. Слышал.       Помнил.       Он молчал. Просто смотрел. И в этом молчании был весь он. Весь его ледяной, чудовищный, притягательный ужас.       — Где мой телефон? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Боль в висках пульсировала в такт сердцу.       — У меня.       Без тени смущения. Как будто это само собой разумеется.       — Верни.       — Получишь завтра.       Завтра. Он сказал «завтра», и это слово упало в пустоту, как камень в колодец. Я не знала, какое сегодня число. Я не знала, сколько времени прошло. Я не знала, ищут ли меня. Думают ли, что я умерла. Потеряли ли. Мамочка…       Я резко села. Или попыталась сесть. Голова взорвалась болью, комната поплыла перед глазами, и я схватилась рукой за край кровати, чтобы не упасть обратно. Одеяло сползло, и я инстинктивно поджала ноги, натянула ткань обратно. Прикрыться. Спрятаться от него. От его чудовищного взгляда.       Тело слушалось плохо, как чужое. Мышцы были ватными, мысли путались, но одна пробилась четко, остро: Я исчезла. И никто не знает, где я.       — Меня… точно все… потеряли… — голос сорвался на хрип. — Мама… Ребята… Они же… они же ищут… Юта…       — Никто не ищет. — прошипел он.       Я подняла глаза. В его голосе металл. Холодный, твердый, окончательный.       — Я сообщил им. — в глазах вспыхнул и сразу исчез странный огонь. Гнев? — От твоего имени.       Мир на секунду остановился. Я смотрела на него, и смысл его слов просочился в сознание медленно, как яд. Капля за каплей.       Он сообщил. От моего имени. Значит, он…       — Ты что… копался в моем телефоне?       — Да.       Без колебаний. Без стыда. Без попытки объяснить или смягчить. Просто «да».       Я смотрела на него, и внутри начало закипать. Не сразу — сначала холод, потом жар, потом это горячее, тяжелое, поднимающееся откуда-то из живота. Там, где у нормальных людей злость. У меня — биполярный пожар, который мог вспыхнуть за секунду и сжечь все.       Он копался в моем телефоне. Читал переписки. С мамой. С Ютой. С теми, кто волнуется. И писал им. Блять, он притворялся мной. Решал за меня. Он. Чосо Камо. Какого хрена?!       Я смотрела на него, а в черепной коробке забились мысли, как птицы в клетке:       Спокойно, Сиори…       От него можно ожидать чего угодно.       Абсолютно чего угодно.       Держи себя в руках.       Он — псих.       Даже больше чем я.       Или… маньяк.       — Почему не сейчас? — мой голос зазвенел. Я не узнавала его. — Почему мне нельзя уйти сейчас? Нафига мне тут сидеть с тобой до завтра? Ты совсем больной…       — Потому что ты еще не стабильна. — резко перебил он. Как будто я ребенок, который нес чушь, и он, взрослый, ставил меня на место.       И… Этот тон выбесил. Вышиб последние остатки самоконтроля.       — А тебе какая разница?       Я выплюнула эти слова и ждала, но он молчал. И, черт, в этих глазах была не пустота, а что-то другое.       — Мне это важно, — сказал он.       — Почему?       Мы в постели. В его постели. До сих пор. Я встала. С большим трудом. В глазах тут же потемнело. Комната качнулась, но я успела зацепиться за стену. Потом за одеяло, за собственную злость, которая единственная сейчас держала меня вертикально. Одеяло сползло, оголив ноги, и я судорожно натянула его обратно.       Прикрыться. От него. От его взгляда, который видел слишком много.       Он приподнялся на коленях, будто готовясь вскочить. Застыл на краю кровати и просто смотрел. Теперь на всю меня. На ноги. На руки… Как наблюдатель. Как экспериментатор. Как…       Я не знала, кто он. Я никогда не знала.       — Почему тебе это важно? — мой голос сорвался. — Я для тебя кто? Образец? Сырые данные? Очередная… Гниль…       Слова вылетали сами. На его лице не дрогнул ни один мускул. Но что-то в воздухе… изменилось. Стало плотнее. Холоднее.       Он молчал.       Я стояла, вцепившись в стену, в одеяло, в остатки собственного достоинства. Внутри страх, злость, отчаяние, и где-то глубоко — тот самый ночной огонек, который я ненавидела больше всего. Будто этой ночью, под наркотической пеленой что-то изменилось. Потому что меня тянуло к этому человеку. К этому… чудовищу.       Он встал с постели.       Медленно, без резких движений. Как будто у него была вся вечность в запасе. Как будто его мишень, все равно никуда от него не денется.       Я прижалась спиной к стене и начала двигаться вдоль нее, не отрывая от него глаз. К двери. К выходу, позабыв, что там точно закрыто. К свободе, которая была в трех метрах, но казалась световыми годами.       Голова закружилась. Комната поплыла. Стена была холодной, но я не чувствовала — внутри все горело.       Он шел. Не быстро. Не медленно. Уверенно, как всегда. Просто шел. Как будто знал, что эти три метра — бесконечность для меня и шаг для него.       Нога зацепилась за край одеяла. Я поняла это только за долю секунды до того, как мир накренился. Рывок — и я полетела. Вниз. В холодный пол.       Но удара не последовало.       Он оказался рядом. Раньше, чем я успела вскрикнуть. Жесткие руки перехватили, не дав упасть. Я была в его хватке, прижатая к нему.       На уровне моих глаз — его губы. Его пирсинг. Он следил. Он видел каждую мою дрожь, каждое неверное движение. Знал, что я упаду. Знал — и ждал этого.       — Ты не гниль. — сказал он низким, ровным голосом. Без эмоций, но слова… слова упали в меня, как камни в воду, и постепенно разошлись кругами.       Я подняла глаза и поняла, что в его глазах та же бездна, что всегда. Но сейчас в этой бездне, кроме моего отражения, что-то еще. То, что я боялась назвать.       — А кто? — прошептала я. Губы не слушались.       — Сиори.       В его исполнении мое имя прозвучало как молитва... Это… странно. Страшно.       Я впилась ногтями в одеяло, чтобы не разреветься. Чтобы хоть что-то осталось от меня, прежней.       — Я тебя ненавижу…       Слова вытекли сами. Тихие. Хриплые. Почти беззвучные. Но он услышал.       — Знаю.       Его лицо было в сантиметре от моего. Дыхание обжигало губы. Я чувствовала его запах, его тепло, его близость, которая сводила с ума. Которая пугала больше, чем любой кошмар.       — Ты сломал меня, — прошептала я. — Ты… ты же специально довел меня?       — Да.              Его взгляд приковался к моим губам. Медленный, тяжелый, голодный. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.       — Зачем ты это делаешь?       — Не знаю.       — Ты чудовище.       — Знаю.       — Я хочу уйти.       Слова прозвучали жалко. Я хотела уйти. Я должна была хотеть уйти. Но тело не слушалось, прижатое к нему, впитывающее его жар через тонкую ткань.       Его рука легла мне на затылок. Пальцы зарылись в волосы. Почти невесомо. Но от этого касания внутри все перевернулось.       — Сиори.       Снова.       Я замолчала. Потому что если бы открыла рот — закричала бы. Мне было страшно? Нет. Да.       Пальцы тяжело скользнули ниже, по шее. Потом на горло медленно легла ладонь— не сжала, просто… держала. Как будто пробовала на вес. Как будто напоминала, что может сжать в любой момент.       — Ты никуда не уйдешь, — прошептал он в губы. — Будешь делать все, что я скажу.       Это должно было унизить. Вызвать хоть какую-то реакцию протеста. Но я уже была за гранью, где работает гордость. Потому что в следующую секунду я потянулась к нему сама. И пальцы на шее надавили чуть сильнее. Я чувствовала свое горло под его ладонью, пульс бился прямо в его пальцы.       Наши губы встретились.