Я смотрю в окно и вижу свет

— Антон, пора выходить. От уверенного голоса Арсения сразу становится спокойнее. Антон в своей обычной, не связанной с путешествиями во времени, жизни давно перестал анализировать и разбирать ощущения на составляющие, он просто принял как данность тот факт, что «с Арсением» и «без Арсения» в непосредственной близости его будни кардинально отличаются. Надо ли как-то называть эти чувства? Это внутреннее тепло? Эту нужду видеть конкретного человека, слышать его, касаться украдкой или в открытую? Антон считает, что нет. Он выбрал наслаждаться, а не переживать, мучаясь в сомнениях и туманных перспективах. Чрезмерной и расстраивающей рефлексии — нет, проживанию ценности каждого момента рядом — твёрдое «да»! В работе же незримое присутствие Арсения и вовсе имеет особое значение, никак не связанное с тем, что можно назвать прямым выходом за дружеские рамки. Его голос — не просто связь и помощь, он маяк и напоминание: настоящий Антон — там, рядом с ним, сидит на уютном диване, а не убегает от грабителей по скользкой мостовой, взламывает запертые двери или пытается наверстать упущенные кем-то другим возможности, стараясь удержаться в очерченных рамках, а, значит, он всегда в безопасности, даже если в моменте так совсем не кажется. Это позволяет держаться и проходить через самые неожиданные или опасные испытания с наименьшими последствиями, пусть абстрагироваться от них полностью он и не в состоянии. Антон откладывает телефон, из которого уже извлёк всю необходимую заказчику информацию, на покрытый шероховатыми трещинами стол. Бросает последний взгляд на типичный гостиничный номер с узкой кроватью, не закрывающейся до конца дверцей шкафа и обоями в мелкий надоедливый цветочек, вдыхает запах мыла для рук и спёртого одиночества, от которого першит в горле, беззвучно прощается — с комнатой, временем и человеком, внутри которого оказался. Пусть у него всё будет хорошо. — Иду. Возвращаться всегда сложно. Привычно, знакомо, быстро — и всё равно сложно. Только что он не просто чувствовал себя другим человеком, он был им — мужчиной в возрасте, без семьи и увлечений, если смотреть на пустую галерею, молчащие чаты и журнал вызовов, в котором присутствуют только официально-равнодушные подписи. Судя по заметкам, ещё и с ненавидимой работой, с которой страшно уволиться, потому что на другую могут уже не взять, и обострившимися проблемами со здоровьем. Арсений всегда напоминает не проникаться и не привязываться, но Антон не специально, он просто слишком многое замечает, а сочувствие невозможно отключить по желанию, даже если это желание Арса. Он бы хотел, правда хотел быть равнодушным во время погружений, воспринимать всё как часть игры или фильм на экране, как задание, в конце концов, ведь этим всё и является, но ему ни разу не удавалось. Арсений, кажется, и сам давно это понял, а напоминает беречь своё сердце то ли по привычке, то ли из смутной надежды, что однажды у него всё-таки получится. Может, он ждёт, что Антон заматереет, нарастит более прочную броню или поймёт, наконец, что не стоит тратить себя на каждый заказ так беззаветно. Немного забавно, если подумать: Арсений волнуется о сохранности его сердца, половину которого давно где-то прячет и даже не знает об этом. Но кто, если не он, конечно. Антон чувствует, как его раздвоенное сознание пытается собраться в одно, правильное, принадлежащее Антону Шастуну, знак зодиака — Овен, образование — неоконченное высшее, некоторая невезучесть в амурных делах присутствует, но с лихвой компенсируется самыми лучшими в мире друзьями, отличное чувство юмора и умение всех веселить сочетаются с глубочайшей интровертностью, а обычная работа в фотоателье — с возможностью прямого проникновения в чужие фотографии. И, как и всегда в момент перехода, на долю секунды Антон задумывается: что будет, если однажды он не сможет вернуться? Если что-то пойдёт не так, и годами выверенный процесс даст сбой? Он тогда застрянет в чужой жизни навсегда? Исчезнет, когда истекут положенные двенадцать часов? А если не исчезнет он, то что станет с человеком, чью реальность он заберёт? И что произойдёт с его телом, которое всё ещё будет сидеть на диване в том времени, откуда он пришёл? Они с Арсением не встречали других «агентов времени», как метко назвала их Олеся, которые бы могли путешествовать по лабиринтам фотографий, поэтому спросить или проверить чужой опыт не представляется возможным. По теории вероятности что-то может однажды превратиться в критическую ситуацию — например, Антон не просто спасёт собаку, а предотвратит гибель множества людей из-за землетрясения. Но в этом случае он не сможет вернуться только если вся цепная реакция затронет непосредственно его семью, и, допустим, родители просто не встретятся. По факту он может изменить что-то в мире и всё равно возвратиться, но существует ли вероятность действительно застрять? Когда он спрашивал об этом у Арса, тот говорил, что вряд ли такое случится, и обычно Антон с ним согласен, но в миг перехода обратно он всё равно о такой возможности думает. «Что, если» уже стало своеобразным лейтмотивом его возвращений. В остальное время он об этом не думает — нет ни смысла, ни желания, ведь всё сводится к ответу на вопрос: «Это того стоит?». Хотя, если совсем честно, правильнее этот вопрос звучал бы так: стоит ли риск всего? Антон хотел бы взять драматичную паузу на размышления, посомневаться, повзвешивать на весах гирьки-жизни, но он слишком хорошо помнит, как сияли глаза. Как растягивались улыбки. Как уходила тоска. Как счастье, казавшееся таким недостижимым, возвращалось к людям. Конечно, у них бывают и более материальные заказы — что-то выведать, узнать, добыть сведения разными и не всегда законными способами. Но гораздо чаще люди хотят чего-то эмоционального — сказать то, что не успели, вспомнить то, что забыли, получить связь с теми, кого уже нет. Иногда это как ковыряться в открытой ране железным прутом, иногда — как мягкое объятие. В Антоне слишком много эмпатии, она выплёскивается из него ручьями во все стороны, и каждое такое задание одновременно разрывает ему сердце и исцеляет, собирая его заново. Это ощущение не сравнить ни с чем, но максимально похожую аналогию Антон вывел для себя пару лет назад: он словно возвращает людей домой. Пусть опосредовано, пусть на короткое время, пусть изменять что-то фундаментальное действительно нельзя. Но иногда именно мелочь может стать тем якорем, который удержит вас в состоянии равновесия и баланса между двумя одинаково плохими решениями. Стоят ли десятки, если не сотни человеческих состояний покоя одной потенциальной возможности не вернуться, потеряться на перекрёстке времён и остаться, какая ирония, лишь на фотографиях, в которые уже некому будет проникать? Антон уверен, что стоит. Поэтому и думать о подобном в обычное время не собирается. Он никогда бы не объяснил это такими словами Арсению, потому что с того станется прикрыть лавочку и вернуть их работу исключительно к проявке фотографий и продаже сопутствующего оборудования, без всякой магии, а параллельно вынести Антону мозг на тему: «Ты себя не бережёшь, и вот, что мы с этим сделаем», но про себя Шастун всё давно решил. Может, это глупо. Может, у него комплекс спасателя или какой-нибудь похожий диагноз, берущий начало где-то в детстве, но его, если честно, всё устраивает. Ладно, не совсем всё: если бы Арс внезапно поцеловал его вместо любого другого привычного взаимодействия, он точно был бы на порядок счастливее, но некоторые мечты рождены для того, чтобы не становиться реальностью. Даже если они уже совсем затёртые от постоянных прижиманий к сердцу. Интересно, Арсений бы по нему скучал, если бы Антон не вернулся? Глупый вопрос. Конечно, скучал. Необязательно любить человека в романтическом смысле, чтобы найти ему местечко в своём сердце, привязаться к нему, с удовольствием проводить с ним время, а после тосковать, если он внезапно исчезнет. В конце концов, они друзья, лучшие друзья, и это значит очень много. Арсений и прямо сейчас, когда Антон открывает глаза, выглядит так, словно успел соскучиться или как минимум заволноваться. Антон же пытается собраться из тысяч разноцветных кусков, на которые рассыпался в пути. К этому невозможно привыкнуть. Каждый раз — как шаг в пропасть, которая выкидывает тебя наверх только после того, как ты пощупаешь ногами дно, позволишь им увязнуть в густой и вязкой обречённой тьме. И это, если честно, не очень легко выносить, даже если дело было простым, а эмоции фотографа — исключительно положительными. Если же это случай, который они с Арсением между собой называют «крушение Титаника», то Антон в какой-то степени и впрямь тонет, чтобы после вынырнуть, замёрзшим и дезориентированным, под софиты голубых глаз и в их согревающем свете искать себя истинного. Хотя по-настоящему он теряется в ощущениях редко. Обычно всё же удаётся зафиксироваться на чём-то из своего времени, заземлиться с помощью осознанного разделения себя и другого человека, удержать полноценную связь с Арсением и не сбиться. Но пару раз такое всё же происходило. Он возвращался и не понимал, который он настоящий, что в нём от Антона, а что — от очередного человека, имя которого уже стёрлось из памяти, но ощущение нахождения внутри него исчезать не спешило. Для такого сбоя должно происходить что-то действительно тяжёлое, от стандартных заказов его не размазывает настолько сильно. Антон не может доказать, но у него есть подозрение, что после последнего подобного случая Арсений и Олеся сговорились и перестали брать такие заказы, потому что их не было уже больше года. Когда он спрашивает в лоб, они отрицают всё с честным видом, но Антон им не верит. Часть него благодарна, если они действительно таким способом пытаются уберечь его кукуху от поджигания гнезда, но другая немного злится и из-за секретов, и из-за тех потенциальных заказчиков, которым он не сможет помочь. Когда-то Антон даже проклинал свою эмпатичность, не справляясь с количеством чужих эмоций, но Арсений всегда напоминал ему, что без неё он бы так хорошо не справлялся, в том числе и с самыми сложными заданиями. Это, конечно, тоже правда. Антон не выпячивает свою способность, но она действительно уникальна, и, наверное, в этом есть что-то сверхъестественное или даже судьбоносное, но раз именно он это умеет, значит, так надо. Очевидно, что-то в нём для этого идеально подходит, и эмпатичность в списке необходимых качеств тоже вполне может быть, поэтому если чисто теоретически её убрать, то поломаться способен весь процесс. Так что он просто научился оставлять какую-то часть себя в неприкосновенности, запрещая доступ туда любым волнениям извне, и продолжает справляться. Антон знает, что Арсений тоже проникается тяжёлыми случаями, просто тот держит лицо и не показывает, тогда как Антон — чистый лист. Да и полноценно погружается всё-таки лишь один из них. Антон же одновременно и не может, и не хочет перед Арсением притворяться крепче или твёрже, чем он есть на самом деле. Если у тебя нет возможности быть собой рядом с близкими, то как будто они не такие и близкие — Антон в этом уверен. Даже сейчас, после банального, в общем-то, задания по добыче секретных данных, он нуждается в толике помощи, и Арсений её ему даёт. Арсений берёт его за руку, говорит мягким и уверенным голосом, что Антон справился и вернулся домой, что он рядом и в безопасности. Арсений не оставляет его одного, говорит и молчит, сжимает пальцы и совсем не давит, позволяя отходить в своём темпе, и постепенно у Антона получается. Возвращается полноценное ощущение себя во времени и пространстве, он чувствует своё тело, он понимает, что его разум — это только его крепость, и никому другому туда хода нет. Он находится в ателье, в задней комнате, дверь в которую всегда заперта, когда они занимаются тем, что у них на сайте туманно обозначено как «дополнительные услуги». Официально нигде нет информации о том, что здесь происходит что-то необычное, и менять это они не собираются. «Особых» заказчиков им обычно приводит Олеся, а огласка в современном мире порой вредит даже самым обычным вещам — что уж говорить про фантастические. Арсений сидит рядом, касаясь Антона бедром и коленом. Его взволнованные голубые глаза так близко, что Антон почти теряется снова, но они же и становятся последним вставшим на место пазлом. Антон вдыхает знакомый аромат его цитрусового парфюма и расслабляется. Он в порядке. Арсений замечает, что он пришёл в себя, и, отпустив его руку (Антона колет секундным огорчением) и потянувшись к стоящему рядом столику, протягивает кружку с чаем и открытую пачку его любимого зефира в шоколадной глазури — Антона после заданий всегда тянет на сладкое. — Спасибо. — Всё хорошо? Вопрос дежурный, потому что иногда Антону кажется, что Арсений видит и понимает его гораздо лучше, чем он сам, но всё равно приятный. Тёплый. — Порядок. Пока Арсений отзванивается клиенту, Антон пьёт чай — чёрный, горячий, с лимоном и мёдом, как он любит. Арс то и дело бросает в его сторону якобы незаметные взгляды, но они не раздражают — Антону приятно. В сознании ещё бродят отдельные вспышки-приветы от человека, которым он был в течение нескольких часов, но они больше не воспринимаются так остро. Да, часть него по-прежнему грустит, но дать людям счастье, чтобы всем разом и никто обиженным не ушёл, просто не в его власти. Он может полноценно отвечать только за своё состояние, а не всего человечества. Помогать по возможности — это одно, растрачивать себя на сожаления и грусть из-за того, что уже никак не изменить и что даже тебя не касается напрямую — совсем другое. Он наверняка ещё вспомнит этого мужчину, зацепившись за какую-то сработавшую ассоциацию, но сейчас он полностью сфокусирован на собственной реальности. Дальше день идёт гораздо проще и окончательно его успокаивает привычными делами. Проявить плёнку, распечатать фотографии, провести приходящим клиентам фотосессии для паспортов, виз и прочих документов, нанести печать на кружки и футболки, сходить на обед в ресторан китайской кухни, вкусно поесть и побить ложечкой трясущегося хомяка, потом вернуться, принять новую партию сувениров и разложить их на витрине. Всё это — вместе с Арсом, под звуки его голоса и звонкого смеха, с шутками и мимолётными касаниями, с как и всегда после погружений особенно чутким вниманием от него. Антон — нищенка, собирающая любые крохи, и ему совсем не стыдно. Уходят с работы они обычно тоже вместе, но сегодня Арсению нужно на встречу. Он несколько раз уточняет, всё ли хорошо, но Антон не видит проблемы в том, чтобы доработать, а после запереть всё самому, и отпускает его пораньше, чтобы не стоял в пробке. Сейчас он не против побыть в тишине — вечером в пятницу клиентов почти нет — и неспеша сформировать новый заказ по краскам, закрыть кассу, выключить оборудование, опустить жалюзи на окнах и проверить дверь на складе. Уже собираясь погасить свет, он осматривает помещение внимательным взглядом, проверяя, всё ли на своих местах, и замечает на полу возле стеллажа с растворами фотографию. Странно, здесь они их не хранят, поэтому она не могла просто упасть с верхних полок. Может быть, у него из кармана вывалилась та, в которую он погружался? Антон, если честно, не помнит, отдавал ли её Арсению или оставил на диване. Может, действительно забрал с собой, а потом выронил. Однако подойдя ближе, он понимает, что это не она. Даже не глядя на чуть побледневшие краски и общее состояние потрёпанности, Антон сразу видит — фотка старая. Потому что только в девяностые-нулевые могли сфотографировать что-то крайне абстрактное и как будто не имеющее никакой художественной ценности даже для автора и после обязательно распечатать, просто чтобы было, а кадр не пропал зря. У Антона у самого когда-то имелась целая коллекция таких снимков. Плёнка не давала вторых шансов: нажал кнопку — получил фото. Без возможности исправления, корректировки или отмены. А когда плёнка дома появлялась по праздникам, проявлялась потом в течение года, а твоё детское любопытство и тяга к исследованию диктовали взять старый фотик и нащёлкать всё подряд, от соседской кошки до куска окна, получались весьма разнообразные, но почему-то недопонятые родителями шедевры. Когда он поднимает фотографию и рассматривает внимательнее, у него появляется стойкое ощущение, что её тоже делал ребёнок. Почти всё пространство снимка занимает стена комнаты с обоями в тонкую полоску, перед ней стоит деревянный письменный стол, в левом углу видна рука — кажется, женская. Фото странное, словно хотели сфотографировать человека, а он взял и вышел из кадра. На столе лежат рисунки, фломастеры и книжки, добавляя его версии с фотографом-ребёнком ещё пару очков. На стене висит самодельная гирлянда — Антон в детстве тоже нарезал полоски из цветной бумаги, делал из них колечки и скреплял между собой клеем-карандашом, а потом развешивал по всей квартире. Его на секунду захлёстывает очень сильное желание отправиться в ближайший магазин и закупиться бумагой и клеем, чтобы весь вечер крутить ностальгические украшения и отправлять Арсению кружочки с процессом, а потом он замечает стоящую на заваленном столе фотографию в рамке — и его руки тут же становятся влажными. Он может ошибаться. Изображение не видно целиком, так что, вполне вероятно, Антон ищет связь там, где её нет, и даже если в рамке действительно расположился мальчик в костюме снегиря, какова вероятность того, что это именно то самое фото, которое Антон видел у Арсения дома, когда уговорил его показать свои детские альбомы? Насколько он помнит, у него и в садике, и в школе была довольна распространена практика фотографировать детей в одном и том же наряде — девочек в какой-нибудь накидке, имитирующей платье, мальчиков — в чём-нибудь вроде гусарского жилета. Да и в целом тогда не было теперешнего разнообразия, так что условный костюм снегиря вряд ли был единственным в своём роде, только если его не сшили дома, но даже в этом случае конкретно тот, в котором был Арсений, мог иметь другого хозяина как до, так и после него. На фотографии может быть изображён любой случайный мальчик. Но как фотография такого случайного мальчика могла оказаться у них в ателье? И уже с этой точки зрения насколько вероятно, что там и правда Арс? С другой стороны, фотографом точно может быть кто угодно — Арсений, кто-то из его родственников, даже какой-нибудь его друг, да и находиться карточка может быть совсем не у него дома — Антон, например, помнит, что в его детстве они с одноклассниками порой обменивались собственными фотографиями в знак дружбы или заполняя одну из многочисленных тетрадных анкет со списком вопросов, сложенными секретиками и обилием разноцветных чернил с блёстками на страницах. Но, так или иначе, всё это связано с Арсением — и Антону интересно. Сначала он не думает о том, чтобы что-то сделать, просто смотрит — внимательно, охватывая фотографию целиком, словно пытаясь понять, что и кто за ней спрятаны, но больше никаких интересных деталей, увы, не замечает. Вот бы узнать, каким был этот вечер, сидел ли за этим столом Арсений, нравилось ли ему что-то рисовать или он предпочёл почитать книгу, фотографировал ли он что-нибудь ещё и смотрел ли перед сном телевизор. Тогда внутри и заговаривает ехидный голосок, напоминающий, что как раз Антон точно может рассмотреть любой снимок от первого, так сказать, лица. Нужно лишь взглянуть чуть глубже. Антон хмурится, потому что не чувствует стопроцентного отторжения от возникновения этой идеи. Арсению не понравится, если Антон без спроса влезет в его личное, да и никому бы такое не понравилось. А если это действительно фотография Арсения, и он носил её с собой, значит, она точно что-то значит. Это совсем не случайный снимок, и это делает его желание подсмотреть ещё более бесцеремонным и попросту гадким. Плохо, Антон, плохо! Не смей! Но фотография притягивает его так сильно, что глаз не отвести. Он просто посмотрит — и сразу назад! Ничего не изменит, ни с кем не заговорит, ничего не испортит. Честное шастуновское! Антон всматривается в фотографию пристальнее, почти против воли ловит едва заметную рябь на поверхности, заметную только ему, и, обречённо выдохнув, проваливается в прошлое. Погружаться всегда проще: настроился, сосредоточился, позволил ощущению невесомости себя захлестнуть — и ты уже находишься в другом месте. Кем бы Антон ни стал, это явно ребёнок — стол оказывается на уровне его живота. Прямо перед ним на столешнице лежит старый кодаковский фотоаппарат, видимо, только что туда поставленный, за ним — рамка с фотографией, и да, на ней точно изображён его Арсений, теперь в этом нет сомнений. Антон переводит взгляд на себя, видит серую пижаму на худом мальчишеском теле, разные носки — на левой ноге красуется жёлтый без рисунка, на правой — синий в ромбики, и сомнений не остаётся совсем. Он чувствует, что это Арсений. Чтобы увидеть его, Антон ищет глазами зеркало — и находит на дверце шкафа. Бежит к ней и замирает, жадно вглядываясь в мальчика по ту сторону. Умиление затапливает его целиком — маленький Арсений абсолютно очарователен! С круглыми щёчками, испачканными фломастером, с взъерошенными тёмными волосами, такой юный и нереальный, а взгляд — всё тот же, проникающий прямо в сердце. Когда волна эйфории уходит, Антон понимает, что с этим Арсением что-то не так. Он выглядит каким-то бледным, испуганным и… это что, синяк на его лице? Не успевает он рассмотреть тёмное пятно на скуле поближе, как раздаётся грохот, от которого он вздрагивает, а потом в комнате, матерясь, появляется мужчина и, проходя мимо, отвешивает Антону в теле Арсения затрещину. Тот от неожиданности и боли вскрикивает, и мужчина, к его ужасу, тут же останавливается. — Опять вздумал хныкать? Плохо запомнил прошлый урок? Наверное, Арсений умеет выдерживать это молча. Ужасная мысль. Антон не рискует ничего говорить, глядя на возвышающегося над ним мужчину, и очень жалеет, что не может быть здесь в своём взрослом теле. Он не любит драки, но этому козлу он бы показал, что бывает, если бьёшь детей или просто тех, кто слабее тебя. Тем временем мужчина — отец? отчим? — посверлив его взглядом, всё-таки уходит, и Антон выдыхает. Зря он сюда сунулся. Рассчитывал увидеть счастливого маленького Арсения, увлечённо раскрашивающего машинки, а получил новый повод для грусти и тоски. Антон смотрит на тонкие ручки, сжатые в кулаки. На ссадины — пятна от насильственных маркеров неблагополучной семьи. На слишком взрослые глаза на детском лице — такими не становятся просто так. Внутри у него всё залито страхом и горьким пониманием привычности происходящего — это явно случается не в первый раз, и смиренное принятие в Арсении — это его единственный способ выживать. Как же Антону жаль, господи. Осознание того, что этот Арсений в их времени жив, здоров и вроде бы счастлив, никак не отменяет чудовищной несправедливости того, в каком аду он проводит детство. Как хочется обнять их обоих, как хочется спасти! Никто не заслуживает чувствовать себя дома в опасности, никто не должен получать боль и тревогу от тех, кто обязан любить и беречь. В соседней комнате тем временем разгорается скандал — Антон не вслушивается, он не хочет ничего этого знать, а когда выбегает женщина, очевидно, мама Арсения, с синяком под глазом, он и вовсе жмурится. Это всё слишком. Пора отсюда уходить. Но как только он собирается вернуться в своё время, хлопает входная дверь — мама Арсения, видимо, ушла. В этот же момент пребывавший в оцепенении мозг включается и начинает анализировать происходящее. Зачем Арсению хранить фото, если это случайный кадр из обычного дня? Его ударили, и даже если это не выбивается из темпа его жизни, радостным или приятным событием его тоже не назовёшь. Зачем напоминание о таком носить с собой спустя много лет? Антон судорожно пытается вспомнить, что Арсений рассказывал о своих родителях. Про отца, кажется, вообще не упоминал, и вряд ли это было случайностью, как теперь понимает Антон. Арс, конечно, довольно скрытный, хотя и не любит это обозначение, но задушевные разговоры у них случались, и обсуждалось там разное. Всё, что он вспоминает о семье, это «мамы рано не стало, я рос с бабушкой и дедушкой». Не стало? Может, она ушла и не вернулась? А если «рано» — это сейчас? В эту самую секунду? Антон не слышал, чтобы она обувалась или накидывала верхнюю одежду, а на улице, судя по гирлянде над столом, зима или как минимум поздняя осень. Если она замёрзнет? Или попадёт под машину? Или случится что-то ещё, что оставит этого и так испуганного Арсения совсем одного или наедине с тем, с кем лучше вообще не находиться рядом? Взрослый Арсений всегда говорит: нельзя менять прошлое. Но если сейчас Антон что-то изменит, не станет ли Арс счастливее? Не будет ли он чуть менее строг к себе и подозрителен к другим, не избавит ли Антон его от самых болезненных сомнений и травм? Пока это ещё возможно? Антон не должен мешать, но он не в состоянии просто уйти и сделать вид, что ничего не было. Он готов пожертвовать даже собственным присутствием в его жизни, если то, что он совершит сейчас, сделает Арсения более счастливым. Он идёт в прихожую, открывает дверь и выбегает на лестничную клетку — детские ноги цепляются за коврик, и он едва не летит на пол. — Мама! Из квартиры тут же доносится рык: — Арсений! Антон в ужасе выбегает на лестницу и несётся вниз. Он продолжает звать маму, но она не откликается. Вокруг тихо, только раздаётся шорох от соприкосновения его одетых в носки ног и бетонных ступенек. Наверное, сейчас поздняя ночь или раннее утро, раз совсем нет людей и шума из их квартир. Даже лифт не едет, а Антон уже успел подумать о том, что, может, мама предпочла спуститься на нём. Отец вроде бы не бежит за ним, но что, если он просто обувается? Антон должен сбежать от него и догнать маму, иначе случится что-то страшное. Непоправимое. Он преодолевает, кажется, уже четвёртый пролёт, когда свет в подъезде внезапно гаснет. Антон останавливается, чтобы не споткнуться и не упасть, и осторожно вытягивает руки перед собой. Не сразу, но нащупывает стену, движется вдоль неё, пока не натыкается на какую-то широкую трубу и стоящие рядом с ней ящики. Кажется, он возле мусоропровода — соответствующий запах это подтверждает. Он садится на один из ящиков и ждёт, когда свет вернётся, но вокруг ничего не меняется. Чем дольше он сидит, тем более глупой затеей кажется ему этот побег. Что, если он сделал только хуже? Маленький мальчик, в теле которого он оказался, теперь сидит в вонючем и холодном подъезде и мало того, что рискует заболеть, так ещё и трясётся теперь уже от волнения самого Антона. Дело в том, что темнота вокруг внезапно перестаёт казаться равнодушной — Антону кажется, что его что-то касается, и как будто кто-то угрожающий есть рядом и смотрит на него, сам оставаясь невидимым. Воображение разыгрывается, подкрепляемое сценой в квартире и болью, и мерещится, что что-то надвигается и вот-вот его схватит и утащит куда-то, где маленького Арсения никто и никогда не найдёт. Может, и Антона вместе с ним — тоже. Так, хватит, говорит он себе. Не выдумывай. Нужно просто выбраться из фотографии, а после вернуться обратно и всё исправить. Но когда Антон пытается выйти, он не может. Не получается. Он пробует снова, но словно упирается в твёрдую стену там, где раньше был свободный коридор. Такого никогда ещё не случалось. Но и он ещё никогда не погружался без Арсения. Как не погружался и дважды за день. Может, у его возможностей есть лимит. Или его психика не выдержала напряжения и заблокировала способности — всё-таки второй визит по тяжести не сравнить ни с каким другим. Наверное, этого всего оказалось слишком много. Не зря Арсений с Олесей пытались его оградить от подобного, но кто бы знал, что оно произойдёт именно из-за фотографии Арса. И вот тут приходит настоящая паника. Все опасения, навещавшие его в момент перехода, наваливаются разом, сдавливая в темноте и прижимая к холодной стене подъезда, и Антон чувствует, что ему становится сложно дышать. Он бы всё отдал, только бы услышать сейчас спокойный голос Арсения, который знает, что делать. Который бы помог и спас его. Наверное, в этом и был смысл погружений только с ним рядом — чтобы не допустить вот таких ситуаций. Но Арсения нет, а тьма — вот она. Подкрадывается, окружает, наслаждается его агонией. — Я боюсь темноты, — говорит Антон самому себе и подтягивает колени к груди, чтобы уткнуться в них лицом и сбежать от неё. Никто и никогда их не найдёт. И это лишь его вина. Никто и никогда. Никто. Нико… — Антон? Он не сразу понимает, что в голове у него и правда раздаётся голос. Потом думает, что показалось, но голос снова повторяет его имя, и Антон едва не плачет от облегчения. — А-а-арс? — Это я. Это Арс! Его Арсений! — Я не могу вернуться. — Ты можешь, Антон. — Нет, я пытался. Наступившее следом короткое мгновение тишины заставляет его закричать: — Арс! — Антон, ты помнишь, какого цвета наш диван? Диван? Какой диван? Разве в мире существует что-то ещё, кроме этого закутка, в котором Антон прячется и мёрзнет? — Антон? Ему приходится напрячься, но он вспоминает. — Зелёного? — А гирлянда на окне? Теперь ответ приходит быстрее. — Фиолетового. — На твоей чашке изображён… — Гуф. — И подарил её тебе… — Ты. — Завтра мы с тобой собирались… — Сходить на футбол, а потом смотреть сериалы до утра. Он помнит, как уговаривал Арсения посетить матч «Локомотива» и в благодарность за это позволил ему выбирать сериал, точно зная, что там будет что-то артхаусное или как минимум запутанное, но это всегда того стоит. — Я влюблён в тебя, Антон. Ты знал это? — Я… что? — А ты влюблён в меня. Это не вопрос, но Антон не может не признать: — Да. — Тогда вернись ко мне, Антон. Антон хочет попробовать, но вспоминает, что он здесь не один. Вернее, что на грязном ящике в тёмном подъезде сейчас сидит совсем не он. — Арс, а как же ты маленький? — С ним всё будет в порядке. — Обещаешь? — Обещаю. Антон делает глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться только на зовущем его к себе родном голосе, и снова пробует вернуться. Теперь пространство меняется — Антона кружит сначала в одной темноте, потом швыряет в другую, и в тот момент, когда он думает, что его сейчас вывернет наизнанку, он приходит в себя, сидя на полу в ателье. На этот раз Арсений не держит его за руку, он даже не сидит рядом, а шагает туда-сюда у противоположной стены. Осознание того, что он вернулся, приходит одновременно с тем, что он натворил. Антон сглатывает — возникший в нём только что страх оказывается гораздо сильнее того, что он испытал в своём путешествии. Арсений выглядит не просто злым — он, кажется, в ярости. Антон никогда его таким не видел. — Арс, прости. Арсений останавливается резко, словно налетел на препятствие, поворачивается к Антону и громко переспрашивает: — Простить?! Антон поднимается на дрожащие ноги, чувствуя, что пустота в желудке не имеет никакого отношения к голоду. Он делает шаг к Арсению, всего один маленький шажок, но тот тут же поднимает руки перед собой: — Не подходи. Антон застывает на месте. Арсений никогда его не отталкивал, и это больно настолько, что лучше бы Арсений его ударил. — Совсем придурок! Один! В непонятную фотографию! Второе погружение за сутки! Тебе совсем башку отбило? Антон, ожидавший совсем других слов, в ответ может только непонятливо моргать. Арсений злится, потому что с Антоном что-то могло случиться? Не из-за того, что Антон вломился в его прошлое? — Я… И тут случается страшное: Арсений, его смелый и сильный Арсений оседает на пол и закрывает лицо руками. — Если бы ты тоже ушёл от меня. Там же. Тогда же. Я бы не смог. Я бы не справился. Антон забывает о запрете. Через секунду он уже рядом, притягивает Арсения к себе, и тот, о, чудо, поддаётся. Обнимает его сам, прячет лицо на груди — такой неожиданно маленький, хрупкий и дрожащий, что у Антона болит сердце. Он целует его в макушку и шепчет: — Прости, Арс. Я не имел права лезть и не должен был заставлять тебя… сталкиваться с прошлым. Или волноваться за… меня. Арсений сжимает его так сильно, что становится больно, но эта боль — ничто по сравнению с тем, что творится внутри. У Антона не было времени полноценно прийти в себя, шок заменил необходимый период адаптации, и его наверняка мощно накроет чуть позже, но сейчас он — с Арсением и для Арсения. А ещё он слишком чётко и ясно помнит, что именно Арсений сказал, когда велел возвращаться. Они сидят в тишине, пока Арсений продолжает вжиматься в него, а Антон держит его и гладит то по волосам, то по спине. Антон не считает, что после такого фиаско имеет право спрашивать, что там всё-таки случилось, но через некоторое время Арсений, не поднимая голову, заговаривает сам. — Я достаю это фото каждый раз перед годовщиной и ношу с собой. Всегда надеюсь забыть, не вспоминать, но как можно выкинуть из головы день, когда твой мир раскололся? Больше ничего и никогда не было «как раньше», и, мне кажется, какая-то часть меня так и застыла в том моменте, когда мама уходила, потому что больше я её не видел. Отца подозревали, потому что он постоянно её бил, но вину не доказали, и какое-то время мы жили вдвоём, а потом его посадили за разбой и нападение, и меня забрали бабушка с дедушкой. — Мне так сильно жаль, Арс. — Самое дурацкое знаешь, что? Я столько раз думал о том, что было бы, если бы я за ней тогда побежал? Или остановил? Или как-то иначе дал ей понять, что я рядом, и мы справимся. Годами корил себя за трусость. За то, что ничего не сделал тогда и не делал до этого, пока отец над ней издевался. — Арс, ты был ребёнком. Ты не должен был ничего решать и никого защищать. Судя по тому, что я увидел, тебя самого нужно было спасать. — Да, потом я это понял. Я был ребёнком, да и не мог знать, что очередной скандал закончится именно так, но иногда было нужно кого-то винить, и я выбирал себя. Потому что отец не заслуживал никаких моих сильных эмоций и чувств, даже негативных. Антон не знает, сделает ли он лучше или хуже, но считает нужным признаться: — Я побежал за ней. Но не догнал. Арсений отрывается от его груди и смотрит широко распахнутыми глазами. — Ты побежал? — Я не мог иначе. Арсений пару мгновений изучает его глаза, а потом его лицо кривится, и он начинает плакать. Антон снова притягивает его к себе и баюкает в своих руках, пока Арсений заливает слезами его рубашку. Его бесстрашный, чудесный, непобедимый котёнок. Антон больше никому и никогда не даст его в обиду. Успокоившись, Арсений становится сонным. Антон помогает ему подняться, и в этот момент Арсений говорит: — То, что я сказал про влюблённость — правда. — Я тебя тоже, Арс. — Мы поговорим об этом, но не сегодня, хорошо? — Конечно. Арсений слабо улыбается, а потом приподнимается на носочках и касается губ Антона своими. — Отведёшь меня домой? — К тебе или..? — К тебе. Антон, конечно, отводит. Укладывает Арсения спать в свою кровать, ложится рядом и обнимает поверх одеяла. Арс засыпает быстро, а Антон ещё долго смотрит в окно, за которым царит ночь, и охраняет его сон. Он закрывает глаза, когда видит за окном свет.