Короткое надорское лето

      — Понимаете, — очень серьезно объяснял Окделл, любовно почесывая за ухом желтого засранца, — «пони» — ну... это такая игрушка, забава для детей, лошадка с карусели, а надорская упряжная — это серьезная взрослая лошадь. И они не обязательно низкорослые, там у нас по стандарту породы — от тринадцати до шестнадцати ладоней, ну вы же видели эту пару? Вот они как раз даже немного выше, шестнадцать с половиной, крупные лошадки, покрупней вашего мориска будут...       Рокэ кивал с умным видом и чесал желтого за ухом с другой стороны. Тот потянулся было цапнуть за рукав, но Рокэ зыркнул грозно и показал кулак, и жеребец немедленно сделал вид, будто ничего не было. «То-то же!» — тихо сказал ему Рокэ и достал из кармана сушку. Порядочные люди, конечно, не таскают в карманах придворных костюмов сушки и сахар, но где порядочные, а где Рокэ?        Можно было бы напомнить Окделлу, что и пони — отнюдь не игрушка, а вполне серьезная лошадь, выведенная бергерскими рудокопами, чтобы возить вагонетки по низким штольням, где обычной лошади попросту не пройти. Поставить на вид, что, по всей вероятности, и у их надорских упряжных в жилах течет кровь этих суровых подземных тружеников — по крайней мере, по желтому жеребчику это было очень заметно: при своем невеликом росте он выглядел так, будто кто-то взял обычного большого коня и утрамбовал его, чтобы он втиснулся в шкуру невысокой, словно бы игрушечной лошадки. Он и втиснулся — но ему там явно было тесно, могучие конские стати выпирали сквозь золотистую кожу немыслимыми буграми мышц, словно у спортсмена-гиревика, и огненный норов тоже выпирал наружу, бурлил, кипел, словно и ему было тесно в шкуре карусельной лошадки. Рокэ представил себе карусель, где вместо деревянных разноцветных лошадок под раззолоченными седлами бежали бы по кругу живые пони и надорцы: вставали на дыбы, вскидывали задом, грозно встряхивали заплетенными гривами, хлестали расчесанными хвостами, нервно косили лиловым глазом... Представил, как современные робкие ребятишки смотрят на этих Изначальных Тварей, жмутся к мамочкам и тянут их подальше от этакой закатной карусели — и фыркнул. Нет, можно было бы и напомнить — но к чему? Он же сюда не умничать явился...       Вместо этого он зябко передернул плечами — и Окделл тут же прервал свою лекцию и уставился на него.       — Вам не холодно? Извините, я что-то заболтался...       — Да нет, так... — и Рокэ отвел взгляд, как будто бы смущенно. Каррьяра, кажется, он до сих пор не вышел из роли прелестной дориты! Потому что не успел он и глазом моргнуть, как на плечи, поверх его собственного парадного костюма, лег жюстокор* Окделла. А поверх жюстокора легли ладони Окделла. И задержались на несколько секунд. Потом мальчик спохватился, засмущался и руки отдернул. И торопливо, как будто бы ничего не случилось, спросил:       — А можно на вашего мориска вблизи посмотреть? Как его... Ниньо?       — Эль Ниньо. Можно, конечно.       Мерзавец, разумеется, развернулся задом у себя в деннике. Потому что сразу приметил, что хозяин стоит у другой лошади и ее за ухом чешет, да еще и сушками кормит! Поэтому, заглянув внутрь денника, Рокэ с Окделлом — Ричард, его зовут Ричард, — не увидели ничего, кроме еще не расплетенного после выставки хвоста и лоснящегося в тусклом свете крупа. Мол, что, нашел себе новую лошадь? Вот и ступай к ней! Ступай-ступай, не то как двину!.. Ох, ревнивые они твари, хуже любой дориты... Рокэ многозначительно хрустнул в кармане сушкой, давая понять, что он, между прочим, не с пустыми руками, сделал Ричарду знак обождать и уверенно шагнул в денник. Ужом проскользнул между стеной и крутым конским боком, на ощупь скормил сушку, другую, а на третьей повел за собой, заставляя развернуться: нет уж, дорогой, нет уж, нет уж, изволь-ка явить свой темный лик, у нас тут гости.       — Можно его погладить? — спросил благоразумный Ричард, не спеша протягивать руку.       — При мне — можно. Можно даже в денник зайти.       В деннике было темно. Конюшня засыпает рано, и в проходе, по ночному времени, горела всего одна лампочка. Сюда, в денник, ее свет почти не проникал, и в оконце под потолком с любопытством заглядывала одинокая звездочка. Эль Ниньо, сменивший гнев на милость, шумно вздохнул, ткнулся в макушку и принялся перебирать губами пряди волос.       — Он вообще-то ласковый, — говорил Рокэ, почесывая мориску шею. — Просто старается, чтобы никто об этом не знал. Он даже целоваться любит... вон, вон, уже губищами тянется... впрочем, настоятельно не рекомендую.       — Укусит? — полушепотом спросил Ричард.       — Да нет, просто у лошади на морде волос колючий, жесткий, потом все лицо чесаться будет, как будто с мужиком небритым целовался... а вы что, никогда сами не пробовали целоваться?       — С мужиком или с конем? — наивно уточнил Ричард и немедленно жутко смутился. Похоже на то, что не пробовал вовсе. Ни с конем, ни с мужиком, ни с женщиной... стоп, Рокэ, а сколько ему лет вообще? Ты тут не малолетку совращаешь, часом?       Он лихорадочно порылся в памяти, отыскал заученный когда-то наизусть год рождения тогда еще графа Горика, произвел несложные вычисления... нет, ему уже девятнадцать. Ну или вот-вот стукнет девятнадцать. А впрочем, что возраст, не в возрасте дело! Рокэ вспомнил себя самого в юные унарские годы — злой, дерзкий, настырный, торопящийся перепробовать все радости жизни и бросить вызов всем опасностям подряд... А этот... Ни дать ни взять — теленок: робкий, покладистый, добросовестный, придавленный ответственностью, свалившейся на плечи в самом неподходящем возрасте, когда тянет валять дурака — а приходится... Фигура Окделла в белой рубашке вырисовывалась в темноте, будто нарочно подсвеченная, и Рокэ решительно положил руки ему на плечи, запрокинул голову — и нашел губами чужие губы.       О, он прекрасно помнил, как ведет голову от первого в жизни поцелуя, и прекрасно понимал, что сейчас видит и чувствует Ричард. Смутно белеющий овал лица, облако распущенных черных волос, облако аромата, поначалу кажущегося просто запахом сена — любимые духи Рокэ, не мужские и не женские, запах скошенной травы, и вянущего донника, и дубленой кожи, — и жар, волной обдавший все тело, и сладкую, стыдную тяжесть в паху... Тянуло прижаться плотнее, опуститься на колени, расстегнуть тугие парадные брюки — но Рокэ отчетливо понимал, что делать этого не следует. Потому что тогда этим и кончится, кончится раз и навсегда, а он — он хотел большего. Хотел и в самом деле приехать в гости в Надор, познакомиться с родней Ричарда, с его сестрами, о которых юноша упомянул уже раза три, с мамашей, сушеной старой ханжой, легенды о которой доходили до самого Алвасете, вести умные, солидные разговоры за столом и невинно дурачиться наедине: зажигать в местных клубах — ну есть же у них там клубы? Ну хоть один-то должен быть? — гонять верхом наперегонки, ловить рыбу, купаться в тамошних ледяных речках, поехать на сенокос, так и заночевать в лугах, шутливо бороться в стогу, и вот там-то, в колючем сене, в облаке запаха скошенной травы и вянущего донника, наконец-то, словно бы шутя, приспустить штаны и обнять губами вот это, могучее и налитое, что сейчас упирается ему в бедро.       А наутро сделать вид, будто так и надо, будто ничего не было. А уезжая, пригласить в гости к себе в Кэналлоа. Ну что ты, Ричард, ты на море-то был хоть раз? И он, конечно, откажется — он же, в конце концов, не мальчишка, а герцог... И, конечно, приедет в конце концов, измученный воспоминаниями о твоих руках, губах и тугой, нахальной заднице. Приедет уже в Осенние Скалы, когда в Надоре закончены полевые работы и ломается на лужах первый ледок, а в Кэналлоа шторма Летних Молний сменяются тишиной, покоем и ласковым осенним солнцем. И Рокэ станет его будить, чтобы искупаться на рассвете, когда вода в море теплее, чем воздух над пляжем, Рокэ станет кормить его дынями, виноградом и гранатами, и Ричард весь измажется сладким соком, и Рокэ, хохоча, будет оттирать его намоченными салфетками, как ребенка. И вот там, в Кэналлоа, Ричард, истомленный неутоленной жаждой, однажды вечером наконец притиснет его к широкому подоконнику окна, глядящего на море, сдернет широкие шорты, в каких летом ходит все Кэналлоа, и сладко ахнет, обнаружив, что под шортами ничего нет. А точнее, есть, да еще как есть! И Рокэ молча порадуется, что днем в купальне готовился, смазывал себя и растягивал игрушками — потому что неопытный Окделл, разумеется, даже не подумает о таких мелочах, а вонзится с ходу, бездумно и безжалостно... И еще на скалу, на скалу надо его сводить непременно...       Ричард наконец отстранился, отпустил его истерзанные губы и, отдышавшись, выдавил:       — Извините...       — За что же тут извиняться? — улыбнулся в темноту Рокэ. — Не могу сказать, что мне этого не хотелось.       — Извините, я... мне, наверное, пора...       Спохватился, испугался, не знает, как теперь сбежать. Наверно, даже хочет тебя убить — чтобы никто никогда не узнал... хочет, и сам стыдится этой дурацкой мысли.       — Не бойтесь, — сказал Рокэ, сбрасывая с плеч просторный, как пальто, жюстокор. — Я никому не скажу, если вы не скажете. Спите спокойно, юноша.       Окделл схватил свой придворный наряд, неловко буркнул «спасибо» и, кажется, даже «спокойной ночи», и удрал, красный как рак. В свете лампы на несчастном жюстокоре отчетливо виднелись «слюньки»: видно, Эль Ниньо успел потеребить хозяина не только за гриву, но и за холку... То-то радости будет прислуге это отчищать! А впрочем, парадные костюмы после приемов все равно отправляются в чистку. Так что штаны жалеть незачем. Рокэ снова привалился к стене денника и сунул руку за пояс.

***

      — Если вы младший сын, дор Рокэ, это еще не означает, что вы можете позволить себе бездарно прожигать жизнь!       Соберано Алваро, седой как лунь, на фоне спинки высокого старинного кресла (ужасно жесткого и неудобного — Рокэ в детстве несколько раз пробовал усесться в него и еще тогда подумал, как же ему повезло, что ему никогда не придется сделаться соберано!) выглядел словно портрет прошлого Круга в массивной резной раме. Рокэ невозмутимо пожал плечами.       — Никто не может сказать, будто я не исполняю того, что мне поручено. Вот, я ведь честно отработал в Олларии на фестивале провинций?       — Ну да, конечно! — соберано презрительно хмыкнул. — А еще вы посещаете школы, гоняете там в мяч с мальчишками и покровительствуете фехтовальным кружкам! И это в тридцать три года! В вашем возрасте я...       Рокэ сделал вдумчивое лицо и приготовился почтительно кивать в нужных местах, не слушая. И напрасно он это сделал. Потому что, когда он очнулся, оказалось, что он только что почтительно дал согласие сделаться постоянным представителем Кэналлоа.       — Но, папенька, я... — спохватился он.       — Именно вы, дор Рокэ! Рэй Мурильо и так засиделся на своем посту куда дольше разумного. В его восемьдесят лет давно пора на пенсию. А Надор для нас особого значения не имеет, даже если вы провалите все подряд, ничего страшного не случится. Но вы ничего не провалите, потому что вы, милейший, куда умнее и добросовестней, чем пытаетесь показать! Ага! А вы всерьез думали, будто старый соберано купился на все эти ваши мальчишеские выходки? Вам тридцать три года, и вы из рода Алва, сын мой! Я терпел и ждал, пока вам наконец наскучит валять дурака, но понял, что вас нужно взнуздать и подстегнуть, сами по себе вы никогда не остепенитесь. Ничего не желаю слушать, ступайте. Документы подписаны, даю вам три дня на сборы. Хотя хватило бы и одного — но вы, верно, захотите проститься со всеми своими дружками и подружками.       Рокэ еще хватило на то, чтобы как следует поклониться и выйти из кабинета сдержанно, как подобает почтительному сыну. Но дверью приемной он хлопнул так, что где-то под потолком что-то затрещало и посыпалось, а папенькина секретарша, дора Ривейра, некогда дивная найери, по которой вздыхали все мальчишки семейства Алва, теперь просто старая змеюка, что-то злобно прошипела вслед.       На лестнице наверх, в жилые покои, его перехватил братец Карлос. Карлос был ровно настолько старше него, чтобы обращать внимание на младшего братишку, но при этом измываться над ним совершенно безнаказанно. И за последние тридцать лет в этом раскладе ничего не поменялось.       — Что, попался, птенчик? — ехидно ухмыльнулся он.       Рокэ обвиняюще ткнул его пальцем в грудь.       — Ты знал! Такие вещи в одночасье не решаются! Это все готовилось заранее, ты знал и ничего мне не сказал!       — Ну разумеется! А то бы ты нашел удобный случай и сбежал за тридевять земель. Я вижу, ты в гневе?       — Я в ярости! Я ненавижу север, и все это знают! Мало мне было трех лет службы в Торке, а теперь еще...       — Да-да, конечно. Поди и съешь лимон, страдалец!       Рокэ, успевший взбежать на половину лестничного марша, остановился и обернулся в недоумении.       — Что-что?       — Поди лимон съешь, говорю! А то даже малыш Кикито не поверит, будто ты страдаешь, несмотря на свои невинные три годика. Поздно, поздно хмуриться, я уже все видел! Ладно, я никому не скажу, — сжалился наконец любезный братец. — Можешь и дальше всем рассказывать, в какой ты ярости и как тобою распоряжаются без твоего ведома. Кто у тебя там, в Надоре? Всё-всё, молчу! Лимон съесть не забудь!       Рокэ яростно фыркнул и преодолел остаток лестницы, прыгая через три ступеньки. Впереди ждал Надор. Мерзкий, холодный Надор, с его затяжными дождями, бесконечными зимами и тусклым, невнятным летом. Холодные горные ручьи, и сосновые боры среди скал, и юный герцог Окделл, который даже не подозревает, что за сюрприз на него вот-вот свалится. Впредь будете осторожней в своих желаниях, юноша! И долгие-долгие закаты, и короткие, светлые северные ночи, и пригоршни земляники, и любовь в стогу... Нет, все-таки надо будет осенью вытащить мальчишку в Кэналлоа! А еще... отыскать Пепиту и спросить, не уступит ли она ему свое платье — то, в котором он танцевал кадриль. В самом деле ведь как на него сшито!