Короткое надорское лето

      Подлинный Надор имел очень мало общего с теми буколическими картинками, которые воображал себе Рокэ — отчасти по опыту армейской службы в захолустной Торке, отчасти по рекламным баннерам «Посетите курорты Надорского края!» Возможно, где-то там, в глуши, имелись и курорты — из таких, где в середине Летних Волн по вечерам так приятно выйти прогуляться в зимней куртке и шерстяной шапочке (а зато комаров почти нет, не то что в Летние Скалы!) Но жить и работать Рокэ предстояло в столице, носившей то же название, что и вся провинция. Столица представляла собой унылый промышленный город, построенный в основном в середине прошлого — начале нынешнего века. Прямоугольная, как в Гальтарах, планировка, деловой центр с фасадами из дикого камня и из кирпича, оштукатуренного под дикий камень, дальше рабочие кварталы с бесконечными домами-бараками и двухэтажными домиками длиной во всю улицу, разделанными на узкие ломти с пыльными палисадничками, для работяг почище и посолиднее. Дальше громоздились гигантские заводы. Ближе к середине века город обзавелся метро и принялся расти и расползаться в стороны, и заводы теперь стояли посреди новых городских кварталов, застенчиво притворяясь, будто их трубы вовсе даже не дымят, а стоки чисты, как слеза младенца. Но по пути из аэропорта Рокэ мельком увидел в окно подступавшее к самому шоссе озеро характерно-оранжевого шлама.       Рэй Мурильо был из тех породистых кэналлийцев, которые, дожив до определенных лет, дальше уже не стареют, а только усыхают, становясь все элегантнее и благороднее, не теряя ни осанки, ни ума, ни обаяния. Так что про «давно пора на пенсию» папенька загнул — возможно, что и из зависти: когда тебе за восемьдесят, разница в три-четыре года снова приобретает смысл, только теперь уже в обратную сторону: старшие завидуют младшим. На знатного птенца, присланного ему на смену, Мурильо смотрел со снисходительным пониманием, но к сотрудничеству был готов.       — Насчет того, что Надор для Кэналлоа особого значения не имеет, вас, дор Алва, кто-то сильно дезинформировал. Я вам больше скажу: вы сюда прибыли как раз в ключевой момент, от которого зависит очень многое.       Рокэ слушал и кивал. Ситуация и в самом деле была кристально ясна — все, что сейчас говорил рэй Мурильо, он прекрасно мог бы вычислить и сам, если бы дал себе труд заглянуть дальше собственного носа. Надор — это полезные ископаемые, в первую голову — металлы. Надор — это медные рудники и прославленные малахиты, Надор — это Найтонская магнитная аномалия и сталеплавильные комбинаты, Надор — это Ларакская ГЭС в тесном ущелье на самой границе с Бергмарк и три алюминиевых комбината по соседству. И всякому, кто хотел развивать машиностроение, с Надором надо было дружить. При том, что самому Надору, в силу ряда причин, как исторических, так и географических, было куда проще и удобнее дружить с Каданой и Гаунау, а через них — с Дриксен.       Кэналлоа же в последние пару веков мирно почивала на лаврах, грезя о былой славе и могуществе. А между тем времена переменились, Багряные земли — не без давления с севера, — променяли наконец многовековую изоляцию на свободную торговлю с северными соседями и все преимущества современной золотоземельской цивилизации, и монополия на торговлю и взаимодействие с багряноземельцами, за счет которой Кэналлоа и приобрела свое влияние в Талиге и Золотых землях, благополучно ушла в небытие. Ройи и сапфиры в новые времена по-прежнему пользовались спросом, но уже не таким, чтобы целая густонаселенная провинция могла существовать за счет экспорта драгоценных камней. И к тому моменту, как пост соберано занял честолюбивый и энергичный Алваро Алва, Кэналлоа давно уже сделалась тихой, захолустной провинцией, промышляющей в основном виноторговлей и рыбной ловлей и славящейся исключительно памятниками старины и золотыми пляжами. Молодого соберано это никак не устраивало. Он принялся развивать машиностроение. Невзирая на замечания скептиков, что поезд давно ушел и пытаться догонять Придду, Савиньяк и Валмон в этом отношении просто глупо. Нельзя не отметить, что за пятьдесят с лишним лет своего правления соберано Алваро это утверждение успешно опроверг. И что не всем в Кэналлоа это нравилось. Многие предпочли бы по-прежнему видеть свою провинцию (по-кэналлийски говорили — «страну») ленивой и беззаботной, а кэналлийцев — веселыми бездельниками, которые по полдня проводят в сиесте, а в остальное время пляшут и поют, чем смотреть, как на земле солнечной Кэналлоа один за другим растут промышленные гиганты.       Сам Рокэ не знал, нравится ему это или нет. Когда он родился, это была уже данность. Школьниками их водили на тракторный завод, где с конвейера сходили новенькие, сверкающие трактора и комбайны с кабинами всех цветов радуги, и в проектное бюро, где рождались будущие кэналлийские самолеты. Трактора его позабавили, самолеты — заворожили, но, в любом случае, все это было не его. Тут от него ничего решать и не требовалось. Его задача была в другом.       Кэналлийскому машиностроению нужны были надорская сталь, надорский алюминий, надорская медь и олово. И пока был жив герцог Эгмонт, никаких вопросов с этим не возникало. Эгмонт был человек спокойный, рассудительный, достойный наследник древнего рода Окделлов, и на Алваро Алву, похоже, взирал с легкой завистью и благоговением — как на человека, способного на такое, что самому Эгмонту и в голову бы не пришло. Но Эгмонт безвременно погиб во цвете лет (папенька по этому поводу две недели кипел и плевался ядом, как ведьминский котел), а с его вдовой, которая взяла на себя управление всеми надорскими делами «вплоть до совершеннолетия наследника», внезапно возникли сложности. Мирабелла Окделл была скорее решительна, нежели умна, и в голове у нее водились идеи. Вполне резонная мысль, что торговать с Дриксен, возможно, удобней, чем с Кэналлоа (особенно если наконец-то проложить тоннель через Южную Гаунау — проект носился в воздухе последние лет двести, и дело осложнялось только тем, что самой Гаунау этот тоннель нафиг не сдался, а затевать такую масштабную стройку на чужой территории за свой счет ни Дриксен, ни Талиг не спешили) накладывалась на тот прискорбный факт, что герцогиня, увы, была ревностной эсператисткой, и сотрудничать предпочитала с собратьями по истинной вере, а не «с этими южными дикарями, которые в душе до сих пор язычники». Поэтому все совместные проекты и договоры о сотрудничестве после смерти Эгмонта не то чтобы отменились — на это герцогиня пока что не решалась, — но как-то застопорились и увязли в бесконечных проволочках. А дело было вовсе не шуточное: речь шла о миллионных контрактах и планах на десятилетия вперед, и любое Мирабеллино «да, но...» или «я подумаю об этом завтра» обходилось соберано в пару месяцев жизни — которые в его возрасте и без того наперечет. И все это «ради будущего моих детей», как оно всегда и бывает у дам подобного рода. (Само собой, что у детей их мнения на этот счет никто не спрашивал).       Понятно, с каким нетерпением ждали в Кэналлоа совершеннолетия герцога Окделла. Но наступление заветной даты ровным счетом ничего не изменило. Герцог окончил Лаик, вернулся на родину — и тут же отправился обратно в Олларию, продолжать образование в университете. А бразды правления по-прежнему крепко сжимала в стальных руках почтенная Мирабелла Окделл.       — Ну и сами понимаете, я тут больше ничего поделать не могу, — говорил рэй Мурильо. — Герцогиня Окделл менять ничего не намерена, она находит выгодным балансировать между нами и Дриксен. Ну и пусть бы балансировала, но ведь она же еще и палки в колеса ставит! Пять лет назад это было еще относительно приемлемо, но теперь, вы знаете, обстановка изменилась...       И тут рэй Мурильо тоже был прав. Международная обстановка, еще пять лет назад практически безоблачная, в последнее время мрачнела и затягивалась тучами буквально на глазах. Откуда ни возьмись, точно прыщи на лбу унара-первокурсника, повылезали все старинные, сто лет как забытые конфликты и неулаженные разногласия. Все, кому не лень, вспоминали старые обиды, выясняли, кто кому больше задолжал, поигрывали мускулами и доставали из чуланов прадедовские шестоперы. В этих обстоятельствах вопрос, куда именно поедет надорская сталь и алюминий, на юг, в Алвасете, или в Эйнрехт, чтобы стать «Рупертами» нового поколения, из чисто экономического становился уже политическим.       — И в общем и целом, ми сеньор, вся надежда на то, что именно вы сумеете найти общий язык с юным герцогом Окделлом и заставить его действовать самостоятельно, помимо его почтенной матушки.       Рокэ угрюмо кивнул. «Вы куда умнее и добросовестней, чем пытаетесь показать... куда умнее и добросовестней...», крутилось у него в голове последние три дня без перерыва. Скажи ему кто-нибудь еще неделю назад, что на него это так подействует, он бы только на смех поднял. За кого вы его принимаете, что он вам, мальчишка зеленый, неоперившийся птенец? А ведь подействовало. Соберано, опытный, прожженный интриган, точно знал, куда ударить.       Отец никогда его не хвалил. Ни разу в жизни. Все, на что он мог рассчитывать — это небрежное: «Ну что ж... приемлемо. Хотя вы могли бы и лучше». Всю жизнь, всю жизнь лихорадочно тянуться за этим «лучше», подпрыгивать, лезть вон из кожи — и никогда, ни разу не достать, не ухватиться. А вот Рамон... А вот Рубен... А вот Карлос... Чего бы он ни достиг в свои тринадцать, семнадцать, двадцать лет — братья давно уже достигли большего. А то, в чем братья его обойти не могли — это все баловство, слова доброго не стоившее. Ради отцовской похвалы Росио двадцать раз готов был свернуть горы — но раз за разом понимал, что никакой похвалы не дождется. Не заслужил. Не достоин. И вот теперь, внезапно услышав, что он, оказывается, умный и добросовестный, он попался на эту похвалу, будто рыба на крючок. И трепыхался четвертый день, не в силах сорваться. Готовый сделать все, чтобы суметь, оправдать, доказать: да! Да, я такой! Чтобы услышать это еще раз.       Хотя дело вовсе не в уме и добросовестности. Не льсти себе, Росио: все дело в том, что у кого-то очень красивые синие глаза и ресницы как у девчонки. Свои, ненакрашенные. И только такой наивный идиот, как он, мог подумать, что если один из птенцов гнезда Воронова вдруг утащил за собой с королевского приема через потайную дверь герцога Ричарда Окделла, этого так-таки никто и не заметит. Можно поручиться, что лекцию о достоинствах надорской упряжной в полутемной дворцовой конюшне слушали как минимум три разных шпиона. Как и все, что было потом. «Все-таки хорошо, что я не стал ему отсасывать», — подумал Рокэ. Не то чтобы ему было не наплевать, кто там что увидит и услышит, но от мысли, что эта запись очутилась бы потом в компьютере соберано, стало очень и очень не по себе. Хотя если объективно... то лучше бы отсосал прямо там. И чтобы все кончилось раз и навсегда. Тогда бы он не сидел сейчас в Надоре, в представительстве Кэналлоа, понимая, что его нарочно нацепили на крючок отцовской похвалы и закинули, как живца, чтобы выволочь сопливого герцога. Почему бы и нет: речь даже не о Кэналлоа, а о судьбах Талига! В таком деле все средства хороши, пригодится и никчемный младшенький, фат и шалопай. Пусть Росио покрутит хвостом перед носом у мальчишки, пусть герцог Окделл потеряет голову и согласится сразу на все, что ему предложат. А если этот роман кончится тем, чем обычно кончаются все подобные истории Росио — что ж, оно и к лучшему. Соглашения будут подписаны, контакты между предприятиями установлены напрямую, цепочки поставок отлажены, и никакое вмешательство Ричарда Окделла и его мамаши ничего уже не изменит. А Ричард Окделл поплачет и с горя согласится на какой-нибудь полезный для страны брак по договору, как в старые добрые времена. А Росио может и дальше резвиться в свое удовольствие. Так ведь, папенька?

 

* * *

      Почтенный замок был построен, как замки строиться должны: среди неприступных скал, на утесе, за которым виднелись другие вершины, еще более неприступные. Город стоял немного в стороне, и даже пестрые кварталы бетонных новостроек только робко подступали издалека к подножию Надорского замка, словно морские волны в начале прилива. Сразу видно, что основатель крепости думал больше о безопасности, чем о возможности грядущего расширения и продажи участков под застройку. Новое, более современное (то есть середины нынешнего Круга) крыло здания его потомки впихивали на имеющуюся территорию чуть ли не коленкой. Впрочем, оно и к лучшему: несмотря на близость метро и прочей цивилизации (от конечной станции до ворот замка при желании можно было дойти пешком в разумное время), подъезжая к замку по шоссе, запросто можно было перенестись на четыреста лет назад. Мысленно, разумеется: Рокэ был человек временами здравомыслящий и прекрасно понимал, что конец Круга Скал не самое приветливое место. Вблизи, впрочем, замок выглядел намного гостеприимней, чем казалось издали. Откуда-то пахло свежими булочками, из раскрытого по-летнему окна лились нежные, лирические звуки «Dies irae» из Пятого реквиема Гроссфихтенбаума*, наигрываемого перстами робких учениц.        Рэй Мурильо, как единственный человек, давно знакомый со всеми присутствующими, любезно взвалил на себя основную тяжесть светской беседы. Вдовствующая герцогиня строго держалась в рамках приличий и говорила исключительно о погоде и о том, хорошо ли гость доехал (реплики вроде «Спасибо, хорошо, верхом было бы дольше» и «Нет, самолет разбился над морем, сижу в спасательной шлюпке» Рокэ благоразумно оставил при себе: даже он понимал, что бывают случаи, когда остроумие неуместно). Молодой герцог, поздоровавшись и будучи представлен по всем правилам («Ричард Окделл, владыка Надора — Рокэ Алва, младший сын соберано и мой преемник на посту посланца Алвасете, но вы, должно быть, знакомы?») предпочитал помалкивать — вряд ли оттого, что дулся, вероятней всего, от смущения. Но наконец рэй Мурильо, улыбаясь, заметил:       — Возможно, молодым людям скучно здесь сидеть и слушать нашу болтовню, может быть, вам хочется прогуляться?       Отчего Рокэ почувствовал себя мальчишкой, которого отсылают из-за стола, когда начинаются разговоры не для детских ушей. Ну спасибо, дядюшка! Хотя он и в самом деле соскучился, тем более, что ничего важного сейчас не обсуждали — и обсуждать не станут: первый визит всегда чисто светский, из вежливости. Серьезные разговоры начнутся потом, и не в гостиной, а в кабинете.       А вот откровенно поговорить с Рич... с Окделлом имело смысл прямо сейчас. Они молча вышли на веранду, молча спустились по лестнице, ведущей в сад, молча пошли по дорожке, которая вилась, старательно огибая каждый куст, чтобы сад, растущий на краю утеса, казался побольше. Вдалеке, за городом, собирались тучи, отчего солнечный свет тут, над замком, выглядел слишком резким и неверным.       — Что ж, — начал Рокэ, когда они свернули за пышно разросшиеся сирени и их стало не видно от замка, — как видите, свое обещание я сдержал, и даже намного раньше, чем рассчитывал. Недели не прошло, а я уже в Надоре и, видимо, надолго. Впредь будьте осторожнее со своими желаниями, юноша!       Зря он с этого начал: судя по тому, как вспыхнул ушами Окделл, желание было более чем искренним. Что ж! Будем рубить этой собаке хвост одним махом.       — Если вы думаете, будто я прилетел на крыльях любви, то вы ошибаетесь, — сухо добавил Рокэ. — В моем возрасте у любви обычно отпадают крылья и отрастают лапки. Шустрые и цепкие. Если бы я хотел любви, я бы себе нашел что-нибудь поближе и понадежнее.       — А почему тогда вы?.. — выдавил мальчишка.       — Государственная необходимость. Так что не обольщайтесь. Я не к вам, я к Надору. Еще вопросы?       Он развернулся и уставился на Окделла в упор. На парне лица не было. Разревется или нет? А если разревется, что ты будешь делать, а, Росио?       Нет, не разревелся. Стерпел. Стиснул губы в ниточку и процедил:       — Вопросов не имею, эр Алва.