Короткое надорское лето

      Есть же на свете люди, которые умеют идеально выбрать время для звонка: как нельзя более невовремя! Братец Рамон как раз из таких. Да, он позвонил в девять утра — но это было девять утра выходного дня, и не спрашивайте, во сколько Рокэ лег накануне, потому что этого он и сам не знал. Как и того, сколько именно «Черной крови» они выпили на семерых. За пару ящиков он мог поручиться, но вот дальше…       Рокэ со стоном выполз из кровати, похлопал по плечику Дикона — лежи-лежи, я сейчас, — и вышел в соседнюю комнату, чтобы не будить парня. Приняв на себя все обязанности герцога, Дикон в итоге пахал за двоих: три-четыре дня в неделю он проводил в Олларии, в университете, а в пятницу летел домой, в Надор, разгребать накопившиеся дела, которых нельзя было решить по сети. Да плюс еще диплом по госуправлению («Могли бы и исполнение герцогских обязанностей зачесть как дипломную работу! Один договор с Кэналлоа чего стоил!» — ворчал иной раз Рокэ), да плюс еще все-таки какая-никакая личная и светская жизнь… Прошлую ночь именно светской жизни они и посвятили, в итоге Дикон сейчас лежал бревном, а у Рокэ немилосердно трещала голова. Во сколько же Рамон-то вскочил, если у них два часа разницы? И что ему приспичило? С папой что-то?!       — Что с папой? — это было первое, что озвучил Рокэ, плюхнувшись на софу и ответив наконец на звонок.       — Все в порядке с папой, — угрюмо ответил Рамон. — Я тебе по другому поводу звоню.       Рокэ молча ждал, не торопясь вставлять банальное «А что случилось?»       — Исабель, — коротко сказал Рамон. Так, будто остальное Рокэ и сам понять должен. Зря. Ничего Рокэ не понял.       — Белочка?! А что с ней?       Белочка была младшая из дочерей Рамона, пожалуй, самая любимая из племянниц Рокэ — любимая за стервозный и упрямый норов, по сродству душ, так сказать. Рамон ее, несомненно, тоже любил, но слишком уж они с дочкой не сходились характерами.       — А ты не знаешь? — в голосе братца послышались зловещие нотки — так ворчит, погромыхивая, наползающая гроза над морем.       — Я — нет. А должен?       — Не знаю. Приезжай.       — Это в смысле — приезжай? Зачем?       — Она с тобой поговорить хочет.       — Может, лучше вы к нам?       — Нет.       Веское, свинцовое «нет» упало и кануло, словно камень на дно колодца. И Рокэ понял, что стряслось в самом деле что-то поганое. Будущий соберано в целом был суров, и Рокэ временами тихо радовался, что успел сбежать на противоположный конец Талига до того, как Рамон воссел в папочкино кресло, но разыгрывать Дидериха на пустом месте он был все же не склонен. Если Рамон такой, на то есть причина. Хотя при чем тут он, Рокэ?       Еще пятнадцать минут спустя, взбодрив себя сперва горячим, потом ледяным душем, поцеловав храпящего Дикона и поуютней укутав его одеяльцем, Рокэ уже ехал в аэропорт. Он как раз успевал на утренний рейс.       — Так что случилось-то, можешь ты мне объяснить наконец?       Последний раз Рамон так смотрел, когда пятилетний Росио открыл банку туши на его архитектурный проект, трехмерную модель Музея воздухоплавания (нечаянно!) Как будто опять несколько месяцев кропотливого труда пошло насмарку.       — Исабель беременна, — уронил он все тем же свинцово-ровным тоном. — На пятом месяце. Нарочно протянула до тех пор, что аборт делать поздно.       — Ну, видно, у нее есть на то свои причины, — невозмутимо пожал плечами Рокэ. — Не переживай, прокормим. А кто счастливый отец?       — Я думал, что ты.       — Я?! — Рокэ подлетел из кресла, и только журнальный столик помешал ему немедленно вцепиться брату в галстук. — Я?! Белочку, я?! Совсем охуел?! Да я… да она… да она мне как сестренка! Она как дочка мне! Да ты… да я… ты давно по морде не получал, да?!       Рамон еще несколько секунд смотрел на него все тем же убийственно-тяжким взглядом, а потом лицо у старшенького как-то поплыло, смягчилось — и стало видно, что маркиз Алвасете не просто зол и гневен, а еще и расстроен, расстроен всерьез, до глубины души.       — Значит, не ты, — сказал он, опускаясь в кресло и взъерошивая свою безукоризненную прическу. — И на том спасибо. Ты не обижайся, Росио, ты пойми. Сперва она ходит и явно что-то темнит — по вам же насквозь видно, когда вы какую-то пакость задумали, что по тебе, что по ней. Потом у нее проблемы со здоровьем, а доктору показаться отказывается наотрез, мол, все в порядке, что-то съела не то, подумаешь. А потом она показывается доктору… и вот! И на все вопросы отвечает, что ей нужно поговорить с тобой, а больше она ни с кем разговаривать не хочет.       — «Я отказываюсь говорить без своего адвоката!» — мрачно хмыкнул Рокэ. Да, он обиделся, и все еще был обижен, хотя Рамон вроде как и извинился (на другие извинения, кроме «ты не обижайся», в их семейке рассчитывать не приходилось — ему бы это и в голову не пришло, кабы не Окделлы, у которых, наоборот, было заведено непременно проговаривать все эти «извини», «пожалуйста», «спасибо», «прошу прощения» и прочие «волшебные слова» из книжки для самых маленьких).       — Именно так, да. И я опять не понимаю, что происходит! Вот вечно с ней так!       — Ладно, — Рокэ встал, обошел спасительный столик и хлопнул брата по плечу. — Я понял. Пойду, поговорю. Она у себя?       — У себя. Я ей сразу сказал, как ты вылетел. Она сказала, будет ждать.       Белочка нашлась на балконе. В ее комнате был шикарный балкон, с которого так удобно вылезать прямо на ветви старого, раскидистого платана — и, между прочим, вовсе не Рокэ показал ей, как это делать, она все сама! В последние пару лет она по деревьям почти не лазила, а на балконе вместо этого развела целый сад, где все цвело даже зимой. Вот в этом-то саду, в кресле, под большим апельсиновым деревом в кадке, она его и ждала.       Рокэ подвинул второе кресло и сел напротив.       — Тебя поздравить или посочувствовать? — спросил он напрямик, не утруждая себя пустыми приветствиями.       Она ненадолго призадумалась, потом пожала плечами.       — Как хочешь. Сама не знаю.       — Ну ты молодец, конечно. Папочка твой едва не сбрендил.       — Отчего? Он не знал, что у женщин бывают дети?       — Нет, процесс ему примерно знаком. Но ты так качественно темнила, что он уверился, будто ребенок от меня.       Лицо у Белки вытянулось, челюсть отвисла, бархатно-карие глазища вылезли на лоб. Видно, для нее это тоже была новость. Рокэ почувствовал себя хотя бы частично отомщенным, потом спохватился, что беременным, наверно, так волноваться вредно, потом подумал и решил, что у Белочки психика крепкая, и не такое вынесет.       — Он нормальный вообще?! Ты же мне все равно как папа!       — Вот я примерно то же самое сказал.       — Ты его стукнул?       — Хотел. Не дотянулся.       — А жаль!       — Мне тоже, но тут уж ничего не попишешь. Ладно, давай по делу. Почему ты так хотела поговорить непременно со мной, и почему нельзя было позвонить мне самой, а непременно надо было впутывать Рамона? Что вообще за тайны алвасетского двора?       Белка ответила не сразу. Встала, подошла к перилам, посмотрела зачем-то вниз, села, налила себе крюшона, поболтала его в стакане, досыпала льда, позвенела льдинками, пить не стала. Только тут Рокэ сообразил, что она вроде как смущена. И даже, наверно, боится. По крайней мере, он сам бы все это сделал, если бы был смущен и боялся заговорить.       Наконец она перестала мяться и посмотрела ему в лицо — так она смотрела десять с лишним лет назад, когда молодой Рокэ учил племяшку фехтовать и Белочка готовилась сделать первый выпад.       И сказала:       — Ребенок — от Окделла.       И видя, что он молчит, немедленно перешла в наступление:       — Я хочу замуж за Окделла.       Вообще на свете довольно много Окделлов, но Рокэ даже не усомнился, о котором Окделле идет речь. Внутри опять стало тихо и глухо, пусто и темно. Будто сердце вынули и осталась одна пыльная коробочка.       Нет, он не питал иллюзий. Он понимал, что рано или поздно это должно случиться. Это он никто, четвертый сын, пятое колесо в телеге — а Дикон единственный сын и герцог Окделл, и, конечно, рано или поздно он женится, но… какого Леворукого прямо сейчас? Ему же всего двадцать! У них впереди еще должно было быть… И кто, и кто! Белочка! Его ненаглядная Белочка, девчонка-сорванец, растрепанные вихры, вечно ссаженные коленки… зачем ей Дикон?! Уже?!       — Так, Рокэ! — донеслось на дно колодца, в заливающую его топкую пустоту. — Ты не психуй! У вас же с Диконом все серьезно, да?       Все серьезно… не то слово, как серьезно. Рокэ окончательно переселился в Надор, снял и отремонтировал пригородную усадьбу, редкую в тех краях жемчужину «кружевного стиля» начала века, обжился, обзавелся наконец всем необходимым, включая вертолет — и уже окончательно утвердился в мысли, что остаток своих дней проведет в Надоре в должности кэналлийского посланника, верным соратником и правой рукой герцога Окделла. Уже даже вдовствующая герцогиня, кажется, смирилась, что Дикон у него в усадьбе проводит больше времени, чем в собственном замке. И тут!.. Рокэ стиснул зубы, чтобы не взвыть.       — Так вот, слушай, — продолжала Белка. Она все-таки взяла свой стакан с крюшоном и плеснула туда тюрегвизе.       — Не смей! — машинально среагировал Рокэ. — Тебе нельзя!       — Забей, я у доктора спрашивала — чуть-чуть можно. Так вот, слушай. Твоему Окделлу нужны наследники — так?       Рокэ молча поджал губы.       — Ну вот. А я тоже хочу ребенка. Может быть, даже двоих. Или троих. Я не решила еще. Ребенка я хочу, понимаешь?       Чего уж тут непонятного… Интересно, когда они успели? И почему Дикон ему ничего… да потому, что он никогда ничего не говорит, пока все не решено окончательно, вот почему. Потому что это Дикон, мать его Мирабеллу так-то через растак…       — А замуж, — продолжала Белка, решительно отхлебнув из запотевшего стакана, — замуж я на самом деле как раз не хочу. В смысле, вот так, как мама, и бабушка, и все женщины нашей семьи на двадцать поколений назад. Сидеть в очередном дворце и изображать из себя почтенную мать семейства. Ты меня с рождения знаешь — ну сам посуди, какая из меня мать семейства?       Перед глазами мелькнуло: тенистая веранда, солнце пробивается сквозь густой виноградный полог, золотя созревающие тяжелые кисти, где-то поблизости вопят играющие дети, и Белка, повзрослевшая, пополневшая, в ослепительном сиянии взрослой женской красоты, то ли месит тесто, то ли шинкует какие-то овощи… Рокэ прожил на свете уже достаточно долго, чтобы успеть повидать, как тоненькие девчонки-сорванцы превращаются в гордых и статных кэналлийских матрон. Отличная из нее мать семейства… но почему непременно Дикон?!       — Я понимаю, — сказала Белка, — я повела себя как настоящая свинья. Просто по-свински я себя повела. Прости меня, дядя Росио.       А вот это было ново. Неожиданно это было. Не по-нашему, не по-алвовски.       — Мы с ним встретились на вечеринке. Все выпили, кое-кто и сакоттой догнался… нет, не Дик, ты что, Дик ни-ни, он у тебя такой… примерный мальчик. И он был такой смешной… и мы разговорились о тебе. Сидели и целый вечер болтали о тебе, я ему столько всего нарассказывала… уж мне-то есть что порассказать, сам понимаешь. А потом он как-то вдруг взял и напился, я даже не ожидала, и мы ушли вместе. Ну, и я… в общем, так получилось. Извини. И я подумала, что раз уж так вышло… Что твой Дикон — идеальный муж для меня. Ему же тоже нужны дети. А жена не нужна. У него ты есть. И если я выйду за него замуж, то он наверняка согласится… ну, как сказать… не иметь претензий, вот.       «Ты, вообще, нормальная?» — спросил было Рокэ. А потом взял — и не спросил. Потому что его, во-первых, попустило, и разверзшаяся было внутри пустота вновь заполнилась так стремительно, что аж слезы вышибло. Все в порядке. Дикон его. Дикон по-прежнему его, никто его не отбирает… А во-вторых, он подумал хорошенько — и не увидел в предложенной схеме серьезных изъянов. А то, что она несколько безумная — так это же Белка придумала. Он сам не выдумал бы лучше.       — Это все хорошо, — сказал он, — но вообще-то детям нужен отец.       — Ага, — кивнула Белка. — Можно даже два отца. Ты знаешь, я всегда хотела, чтобы у меня был такой папа, как ты. Папа — он хороший, добрый, но он… такой серьезный! Душный такой. Я ему никогда в жизни ничего не говорила, потому что он сразу расстроится, рассердится и непременно что-нибудь предпримет. Даже когда ничего предпринимать не надо. А с тобой можно дружить. Это здорово, что у моего ребенка будет такой отец, как ты. Про Дикона я еще не знаю, какой он, а на тебя можно положиться. Ты, по крайней мере, сумеешь его научить как следует лазить по деревьям! Или ее. Я еще не знаю, мальчик это или девочка. Нарочно не узнавала.       — По деревьям, — сказал Рокэ, вставая и подходя к перилам, — ты его и сама прекрасно лазить научишь. Или ее.       Он протянул руку, погладил толстый сук, упирающийся в самые перила. В прошлом году, когда расчищали парк, этот сук хотели было спилить, но Белка устроила скандал, и дерево оставили в покое.       — Но ты имей в виду, — продолжал он, — это еще не факт, что Дикон согласится. Он действительно очень примерный юноша, положительный такой. Может, он еще захочет нормальную семью и… и вот это все.       Под ложечкой опять противно засосало при мысли, что будет, когда Дикон всего этого захочет. Что будет с ним, с Рокэ.       — Именно поэтому, — сказала Белка, — я и ждала, пока возврата уже не будет. Так или иначе, а ребенка я рожу, и это будет мой ребенок. Если даже Окделл его не захочет…       — Его захочу я, — твердо сказал Рокэ. — На меня ты всегда можешь рассчитывать.       — А я и не сомневалась!       И Белка улыбнулась так же солнечно, как десять лет назад, когда дядя Росио ловил ее в прыжке с нижней ветки.       Не в первый раз пришло в голову - и неприятно кольнуло, - что все его друзья как-то чересчур быстро взрослеют, и чем дальше, тем быстрей. Вот и Белочка уже взрослая женщина... и Дикон, его малыш Дикон, уходил от него все дальше в мир туго затянутых галстуков, безупречных костюмов, нудных бумаг и пустых, многозначительных разговоров - всего того, чего Рокэ всеми силами стремился избегать; и Рокэ все чаще замечал, что Дик глядит на него сверху вниз - и вовсе не потому, что выше ростом... А впрочем, если верить Белочке - у него еще будут те, с кем можно лазить по деревьям, кого можно учить ездить верхом и фехтовать на палках. Это утешало. Отчасти.