Короткое надорское лето

      Алва вскрикивал и стонал от каждого толчка. Он предупреждал, что так и будет — «Я довольно громкий в постели, не пугайся; когда я отдаюсь любви, я мало что соображаю». Зато Дик, неожиданно для себя самого, сознавал все происходящее остро и отчетливо, словно бы за двоих. И собственное жгучее, огненное возбуждение, и Рокэ — Росио — под собой, с его тонкими, словно бы птичьими, косточками, и сильные, точеные ноги, заброшенные ему на плечи, и лицо Росио со страдальчески заломленными бровями, закушенной губой — Дикон подумал бы, что ему плохо, если бы Рокэ время от времени не повторял: «Ах! Еще! Еще, сильнее!» Черные волосы, разметавшиеся по подушке, этот сложный, неповторимый запах Рокэ, и протяжный стон, с которым он кончил... и громкий, назойливый, уверенный стук в дверь.       — Герцог Окделл, откройте! Откройте немедленно! Откройте, не то я велю выломать замок!       Дик содрогнулся в сладкой судороге, на несколько мгновений замер, переживая экстаз. Стук не прекращался, и он неимоверным усилием воли заставил себя очнуться.       — Матушка, я... я не могу открыть! Я не один!       — Откройте, я сказала!       — Нт... нрв... — неразборчиво проговорил Росио.       — Что?       — Не открывай, — повторил Рокэ, начиная приходить в себя и вспоминать, где он, кто он и что он. — Не станет она дверь выламывать.       — Ты ее не знаешь...       Дик встал, поспешно кутаясь в простыню, подошел к двери и повернул ключ в замке — исключительно затем, чтобы объясниться. Может, он хотел выйти за дверь и спокойно поговорить наедине... Леворукий его знает, что он хотел. В любом случае, стоило щелкнуть замку, дверь распахнулась так стремительно и неотвратимо, словно ее битюг лягнул, а не толкнула знатная эрэа. И в спальню вломилась вдовствующая герцогиня Окделл.       Дик примерно представлял, на что способна матушка, но и то его застигло врасплох. А уж Рокэ-то и подавно был удивлен и раздосадован. Он даже не подозревал, как далеко может зайти благородная эрэа, обороняющая честь семьи. Торговка из рыбных рядов некоторые вещи говорить все-таки постесняется или хотя бы побоится, порядочная дама во всеоружии собственной праведности не остановится ни перед чем.       Поначалу он лежал молча и слушал. Но когда герцогиня дошла до «Я ждала от вас семьи и внуков, а вы... вы выросли гайифцем! И было бы с кем! С проституткой, которая спала с половиной Талига!», это его почему-то задело.       — А вам, никак, обидно, что вы оказались в другой половине? — лениво протянул Рокэ, встал и начал разыскивать свои вещи. Да, прямо так, пусть любуется его голой жопой и всем, чем природа одарила. В конце концов, если она не стесняется, почему он должен?       — И я пригрела эту тварь у себя в доме! — захлебнулась возмущением герцогиня. — Позволяла ему общаться со своими дочерьми!..       Так, судя по всему, вот эта растерзанная тряпочка и есть его трусы. Видимо, когда дошло до трусов, им с Диконом было уже не до церемоний... Ладно, к кошкам трусы, обойдемся без трусов. Великие предки трусов не носили, и мы не будем.       — Вы совратили подростка!* — гремела эрэа. — Я на вас в суд подам! Ричард порядочный юноша из приличной семьи, по своей воле он бы никогда не связался с такой блядью...       Рокэ подобрал брюки, натянул их, медленно, аккуратно застегнул молнию. Не хватало еще сгоряча прищемить себе кое-что. То-то смеху будет!       — Если вам, эрэа, угодно было получить потомство от своего производителя, — сказал он, надевая футболку, — вам стоило пораньше озаботиться случкой.       Надел ботинки на босу ногу — сделаем вид, что так и было, не шарить же по углам в поисках носков! — подхватил куртку и вышел. Краем глаза он заметил, что Дикон стоит весь белый, белее своей простыни. И пусть его! Если парень к восемнадцати годам не умеет постоять за себя и возразить мамаше — так и поделом дураку.       И только в коридоре Рокэ обнаружил, что натянул футболку задом наперед. Картинка очутилась на спине, а поперек груди наискосок, точно портупея, красовалось размашистое: «ЭТО НЕ ВАМ!» Ну и подумаешь. Не переодеваться же теперь.

* * *

      Следующие несколько дней миновали как в тумане. В мерзком, сыром, душном болотном тумане. Рокэ не взялся бы даже сказать, «несколько» — это сколько, не взглянув на календарь. Он что-то делал, как-то жил, выполнял даже какие-то служебные обязанности, но все это машинально, не приходя в сознание. Вдобавок еще и солнечная летняя погода сменилась дождями — ровными, унылыми, бесконечными северными дождями, от которых каждый новый день был похож на предыдущий как две капли воды. Рокэ по торкскому опыту знал, что дожди эти вполне могут идти до самого Осеннего Излома, и, не переставая, смениться холодными осенними ливнями. Это Надор, детка!       Дика он не видел. Мирабеллу встречал пару раз на каких-то деловых мероприятиях. Сухо здоровался, получал такой же сухой ответ. Вражда враждой, а этикет этикетом. Неважно, как сильно вы друг друга ненавидите — в официальной обстановке вы будете безукоризненно вежливы. Мирабеллу Рокэ ненавидел до кровавой пелены перед глазами. Он подозревал, что это взаимно, но ему было плевать. Честно говоря, сейчас ему было плевать почти на все, кроме глухой, ватной пустоты, образовавшейся на месте Дика. Это было даже не больно.       Самое противное, что ему, несмотря ни на что, приходилось каждый день мотаться в замок. Эль Ниньо по-прежнему стоял там, а лошади все равно, что у тебя стряслось — ее надо работать. Или не все равно? Мориск все эти дни был подозрительно тих и покладист, прямо на себя не похож. Оно и к лучшему: Рокэ не был уверен, что сумел бы сейчас справиться с норовистой лошадью так, как надо, не повредив ни ей, ни себе. По уму стоило бы, конечно, переставить коня на другую конюшню — не притравили бы, часом, с Мирабеллы станется! — но сил не было не только на то, чтобы искать новое место для постоя, но и на то, чтобы поручить это Диего. Рокэ прекрасно понимал, как это выглядит со стороны — но ему было плевать и на это. Он приезжал в раннюю рань, когда весь замок еще спал, кроме конюхов, лошадей и поварихи, пекущей булочки к завтраку — со стороны кухонь тянуло рассветным ароматом свежих сконов, век бы их не видать. Рокэ втайне от себя ждал увидеть Дикона — но Дикон не выходил. Видимо, наконец-то отсыпался.

***

      И вот после нескольких — скольких? — дней этой тошнотворной маеты как-то раз Рокэ сидел у себя в кабинете, механически проглядывая какие-то важные бумаги (рэй Мурильо, очевидно, не замечая, что происходит, решил свалить на него очередную порцию представительских обязанностей), когда на столе запиликал переговорник.       — Я зайду? — спросил рэй Мурильо. — Тут подошли кое-какие бумаги, подпись ваша нужна.       — Разумеется! Хотите, я сам приду? — сказал Рокэ, удивляясь, что его вообще спросили. Обычно бывший посланник приходил без предупреждения, дружески здороваясь с секретарем в приемной.       — Да нет, я лучше зайду. Я тут не один... идемте-идемте, ну как же без вас, — сказал Мурильо кому-то у себя в кабинете.       И зашел. «Кое-какие бумаги» оказались договоренностями о надорских поставках, толстенной папкой толщиной с Кубьерту, теми самыми, подписания которых папенька тщетно добивался как бы не со дня безвременной гибели герцога Эгмонта. По словам Мурильо, герцог Окделл сам позвонил ему, распорядился подготовить все документы и три недели — Леворукий, неужто уже три недели прошло?! — сидел вместе с ним, разбираясь, вчитываясь и внося необходимые поправки. Рокэ взвесил папку на руке — и невольно охнул. На то, чтобы просто подписать их во всех нужных местах, и то ушло не меньше четверти часа — сколько же потребовалось, чтобы вникнуть и разобраться?       Когда последняя страница была подписана и папка закрыта, рэй Мурильо сообщил, что теперь осталось только утвердить этот пакет документов на ближайшем заседании, но это уже чистая формальность, подхватил папку и исчез за дверью, будто так и надо. А Рокэ с Диконом впервые с того дня остались вдвоем.       — Ну вот, — сказал Дикон, глядя не на Рокэ, а куда-то ему через плечо, в окно, где, впрочем, не показывали ничего занятного, кроме причудливой сетки дождевых капель. — Видите, документы готовы. Можете уезжать.       — Вот теперь, — медленно произнес Рокэ, — я в самом деле чувствую себя проституткой, которой заплатили за работу. Может, я и спал с половиной Талига, но плату за это мне еще ни разу брать не доводилось.       — Да как вы смеете!.. — вскинулся Дик, и тут же снова ссутулился и отвел взгляд. — Я же не поэтому, Рокэ... Я просто... Тебе тут плохо, скучно, и дожди еще эти... я же все понимаю, от этого дождя мне и самому не по себе. Я хотел, чтобы ты... чтобы ты был свободен. Ты сюда приехал договориться об этих кошкиных поставках — ну и вот, я обо всем договорился. Это же не только ради тебя, это и ради Талига тоже. Я... я расспрашивал рэя Мурильо, и эра Рокслея, и эра Давенпорта... все так и есть, как ты говорил. Вот, я все сделал как надо. Теперь ты свободен. Лети, куда хочешь. Лети, моя ласточка, сердце мое.       — Идиот! — рявкнул Рокэ. — Это что еще за Дидерих?! Не смей мне тут сопли развозить! Можно подумать, я ради этих сраных бумаг тут целое лето с тобой...       Он сгреб герцога Окделла за плечи, тряханул хорошенько и прижал к себе. Эта сцена была бы много убедительней, если бы Дик мог доверчиво уткнуться ему в плечо — а так, из-за разницы в росте, вышло, что это Рокэ уткнулся лицом в плечо Дика... и, каррьяра, как же ему этого не хватало!       — Росио, — сказал наконец Дик у него над ухом, — прости меня, но ты же понимаешь, что я не могу просто взять и порвать с матушкой? Я... я понимаю, что настоящий мужчина должен уметь... вот это все, но только я не умею. Я не настоящий мужчина, наверное, я так не могу. Вот ты бы на моем месте, наверное, просто взял, повернулся и ушел, а я...       Рокэ тяжело вздохнул и наконец отлепился от плеча Окделла, чтобы заглянуть ему в глаза.       — На вашем месте, юноша, — печально сказал он, — я бы поступил совершенно так же, как и вы. И это ужасно. Но мы что-нибудь придумаем. В конце концов, мои предки были великими полководцами — неужто же я не найду способа взять верх над одинокой беззащитной женщиной?