Якорь

— Розанов, соберись, блядь! — грубый окрик соратника по команде.       Да. Собраться бы не помешало. Сегодня даже соперники в недоумении: куда подевался этот невозмутимый русский богатырь? Почему Розанов еле плетется по катку, без конца врезаясь в борты. — Сука, ты под дозой, что ли? — кричат ему над ухом. — Ага. И медосмотр перед матчем как-то прошёл, верно? — Тогда какого хуя ты исполняешь? Играй, мать твою! — Нахер послан.       Илья бы рад играть. Так, как он всегда умеет — быстро, безжалостно, метко, не оставляя шансов соперникам. Он оглядывается на негодующие трибуны. Что бы ты сказал, чертов Холландер, если бы я раздавал свои футболки направо и налево… И сейчас какая-нибудь актриска или певичка щеголяла с моей фамилией на груди и спине, там, где под футболкой следы от моих засосов.       Илья знает… Они не общались неприлично давно, но ему не составило труда выяснить, что сегодня Шейн летит из Канады в Бостон. Кажется, чартерный рейс. Без команды. Почти инкогнито. Какого хрена это волнует Илью? Может быть, так, отголоски былого. Вряд ли они вернут то, что было. Тот чумовой секс, когда хотелось на коленях ползти друг к другу, до крови скребя ногтями пол. Значит, теперь всегда придется безнадежно выкрикивать его имя, пока передёргивает в душе, а потом сползать по запотевшим стенкам душевой и захлёбываться тоской и отчаянием.       Я ненавижу тебя, Холландер. Я так чертовски тебя ненавижу, что схожу по тебе с ума. Это какой-то особенный вид пытки: знать, что сам всё проебал, похерить твои чувства, в которых ты мне почти признался на той смотровой площадке, запретить тебе влюбляться в себя… а потом задыхаться от ревности, без единого шанса все исправить. — Хрена себе, чуваки, видели новости?       До Ильи не сразу доходит, кто и что так всех взбудоражили после игры. После игры, которую продули. Не без помощи вялого Розанова. — А чё там, чё там? — Ого! — Стойте, тут пишут, что по имеющимся данным на борту, возможно, находился Шейн Холландер. — Слыхал, Розанов? Если повезёт, тебе больше не придется делить с этим аутистом пьедестал почёта!       Илья ожидал чего угодно. Типа, «Шейн Холландер объявил о своей помолвке» и всё в таком роде.       Но не этого.       Сообщения о том, что борт, выполнявший рейс из Оттавы в Бостон, разбился, едва взлетев.       Первое, что делает Илья, это, наконец-то собравшись, бьет кулаком в морду последнего говорившего.       Второе… он не помнит, как оказывается в такси, везущем его в аэропорт. Уже по пути туда он строчит, как сумасшедший, сообщения, которые все до одного остаются непрочитанными. Он не соображает, что пишет. Из всей сумятицы помнит только одно: «Я хочу, чтобы ты был моим якорем. Я хочу быть твоим».       Илья не знает, зачем сорвался в аэропорт. Кого он встречает? Если это правда, если самолёт разбился и выживших нет, то кого он намерен ждать?       Он вспоминает их последнюю встречу. В доме, который Илья купил для него. Хотя не решился сказать об этом. А теперь слишком поздно. — Поворачивайте, — рычит он таксисту. — Мне нужно в другое место.       А как теперь возвращаться домой? И какой это дом, если тебя там больше никогда не будет?       Илья запрещает себе открывать телефон и читать новости. И, не дай бог, обсуждения в социальных сетях. Вроде бы, на экране всплывало что-то от Светланы. Но даже её сейчас он не вынесет.       Он покидает такси и на разваливающихся глиняных ногах шагает к дому. А когда поднимает голову, едва не падает наземь, словно увидев призрака.       Ну почти. Учитывая недавние новости. — Э-э… привет. Знаю, что не должен был приходить сюда. Но там эта авиакатастрофа… я подумал… Ну, чисто предположил… вдруг ты… переживаешь? — последнее Шейн произносит особенно скромно, розовея своими милыми щеками, как спелая клубничка. — У меня ещё телефон сдох, и…       Шагов десять. До него. Может, пятнадцать. Но надо ведь ещё пройти их. Или проползти. Розанову всё равно. Из последних, неведомо откуда взявшихся сил, он бредёт к нему, спотыкаясь на последнем шаге и налетая, наваливаясь на Шейна. — Чёртов ублюдок! — ревёт Илья, обнимая его за шею, да так сильно, что Холландер выглядит едва дышащим. — Вдруг я переживаю?! Вдруг?! — Рыдает он, уткнувшись ему в плечо. — Знаешь, зачем я сюда ехал сейчас? — Илья хватает его за грудки и орёт, тяжело дыша в лицо испуганно и ошеломлённо смотрящему на него Шейну. — Чтобы выпилиться к хуям! Потому что я не хочу дышать этим грёбаным воздухом, если ты не будешь делить его со мной.       Илья отпускает его толстовку и снова обнимает Шейна, шепча навзрыд: — Я хочу быть твоим якорем, Шейн. Потому что это конец.       Шейн выдыхает и, наконец, обнимает его в ответ. Гладит по спине, целует взмокшие кудри и шепчет в ответ: — Успокойся, Илья. Я полетел другим рейсом. Как у вас говорят в России? «V rubashke rodilsya»? Да?       Илья кивает, размазывая слёзы по плечу Шейна. — Вот видишь. Я так хотел, чтобы у нас было что-то общее, кроме хоккея и секса… что даже начал подучивать русский. — Дурак… и, это, не читай там, когда телефон включишь, я впопыхах, на нервах, столько бреда слезливого понаписал. — Хорошо. Не буду.       Илья отрывает лицо от его плеча и, обхватив ладонями лицо, целует. Жадно и глубоко. Так, как нравится обоим. Как бывает только в первый и последний раз в жизни. Но для них — Илья больше не допустит иного — всё только начинается.