Поле и два идиота

Лето в этой глуши обычно наступало как-то неожиданно. Бац! — и как будто кто-то врубил огромную жаровню прямо над головой, да и забыл, гад, выключить её! Никакой тебе плавной смены сезонов: просыпаешься майским утром, а на улице — уже кромешный ад. Воздух — как густой кисель, дышать тяжело, обжигает всё внутри. Асфальт на дорогах за городом течёт, воняет какой-то химией мерзкой. Трава на свалках жухлая жмётся к земле, лишь бы не сгореть. И везде эта грёбанная пыль! Забивается в каждую пору, скрипит на зубах, лежит слоем на забытых всеми стройках и покосившихся детских площадках. Майк эту пыль терпеть не мог, скорее даже ненавидел. Она была частью той жизни, от которой он постоянно бегал, как черт от ладана. Жизни, где обои в съёмной халупе уже давно потрескались (кстати, скоро его выставят оттуда вместе с барахлом), где в подъезде вечно воняет дешёвым пивом, где мать смотрит с укором, но уже давно отчаялась, где на счету телефона — одни нули, и его отключают раз в пару недель. Он был нищий. Но не как какой-нибудь там художник с Монмартра, а как бомж под вокзалом. Спал где придётся, таскал продукты в супермаркетах (не потому что крутой, а потому что жрать охота), а если вдруг где-то и появлялись деньги, тут же их спускал на выпивку или на какую-нибудь дурь покрепче. Его жизнь — сплошные мелкие взрывы. Взрывал он, как правило, всё вокруг. И ещё себя заодно. Мог устроить дебош в какой-нибудь забегаловке из-за того, что кофе холодный (и схлопотать от охранника, а потом две недели ходить с фингалом, рассказывая байку про драку с тремя амбалами). Мог нарисовать баллончиком на стене мэрии какую-нибудь гадость и подписаться — типа, след в истории решил оставить. Или мог полезть в драку с местными отморозками, хотя понятно, что шансов нет, и его отметелят так, что потом в травмпункт ползти да кровью харкать где-нибудь в кустах. А потом, как очухается на больничной койке, сразу медсестру спрашивает: «Уилл приходил? А звонил хоть?». Уилл… Это была его точка опоры. И проклятье одновременно. Если Майк был ходячим хаосом, то Уилл пытался этот хаос хоть как-то обуздать, обложить мягкими подушками, чтобы совсем не развалился. Хотя, конечно, попытки были обречены на провал. Уилл жил сам в районе получше — денег немного, но стабильность. Учился заочно в колледже (вроде что-то с компьютерами, сам толком не понимал зачем), по вечерам развозил пиццу. Носил чистые, хоть и дешёвые рубашки, пытался вести бюджет, даже ходил к психологу из поликлиники (после одного конкретного случая с Майком). Вроде нормальный парень, чуть нервный, слишком тихий, но в целом — обычный. Но это только снаружи. Внутри Уилл был сплошным оголённым нервом. Он рос с ощущением, что занимает чужое место. Что его терпят из вежливости, из жалости, потому что выбросить такого несчастного на улицу — как-то не по-людски. Эта мысль сидела в нём глубоко, пустила корни, отравляла всё вокруг. Он сомневался в каждом слове, в каждом поступке. «А правильно ли я сказал? А вдруг они подумают, что я идиот? А не смеются ли они надо мной за спиной?». Этот дурацкий монолог не прекращался ни на минуту, превращая любое общение в пытку. И среди всего этого Майк был… чем? Спасением? Нет. Полным крахом? Тоже не совсем. Майк был единственным человеком, в котором Уилл не сомневался. Потому что Майк его не терпел из жалости. Майк его ненавидел. Обзывал, унижал, выставлял дураком, использовал как кошелёк и жилетку. И в этой ненависти не было фальши. Не было этой мерзкой, лицемерной вежливости нормальных людей. Это была грубая и животная правда. И Уилл, словно наркоман, тянулся к этой правде, потому что она, как ни странно, давала ему ощущение, что он вообще существует. «Если он меня так ненавидит, значит, я хоть что-то значу. Значит, я как-то влияю на его жизнь. Пусть даже плохо». А ещё была жуткая привязанность. Та самая, болезненная. Майк, при всей своей жестокости, был до ужаса привязан к Уиллу. Он мог ночью, пьяный в хлам, приползти к нему под окно и стучать, пока тот не откроет. Мог весь день издеваться, а вечером купить шоколадку (украденную, конечно) и кинуть с презрением: «На, жри, а то совсем тощий стал». А когда Уилл однажды попытался всё закончить (после того как Майк, в очередном припадке, разбил его старый ноутбук — единственную ценную вещь), Майк устроил такое шоу, что стало реально страшно. Звонил сто раз в час, дежурил у подъезда, писал в соцсетях всякие угрозы то в адрес Уилла, то в свой собственный («Я умру, и ты будешь виноват!»), нарисовал на двери квартиры кровью сердечко с их именами. Это не было любовью. Это была потребность владеть, контролировать, быть центром вселенной для этого одного человека. И Уилл… Уилл сдался. Потому что эта одержимость была отражением его собственной зависимости. Они были двумя частями какого-то сломанного механизма, которые, сцепляясь, только ломали друг друга сильнее. И вот, в один из таких невыносимо жарких дней, когда солнце палило нещадно, а воздух дрожал над раскалённым асфальтом, всё и началось. Майк не выходил на связь три дня. Для Уилла это было привычным, но оттого не менее болезненным испытанием. Он ходил по квартире, как тень, постоянно проверял телефон, слушал каждый шорох в подъезде, представлял самые дурацкие и страшные сценарии: Майка забрали в полицию, Майка сбила машина, Майка убили в драке, Майк просто нашёл кого-то и ушёл навсегда. Последняя мысль терзала сильнее всего. От неё всё сводило внутри, и холодели руки. На четвёртый день, под вечер, когда Уилл почти смирился с тем, что придётся идти в морг или в полицию, пришло сообщение. Не текст, а фотография, снятая на старую камеру телефона Майка. На фото — бесконечное и золотое поле пшеницы. И на нём, как-то криво, наспех — селфи Майка. Лицо бледное, под глазами синяки, волосы пышные. Но глаза… глаза горели странным, болезненным огнём. Не пьяным, а каким-то острым да безумным. Под фото — метка. Координаты где-то за городом, в чистом поле. И текст. «Приходи. Если не трусишь. Есть кое-что показать. Или совсем задохлик?». Уилл перечитал это сообщение раз десять. Сердце колотилось где-то в горле. Злость (опять эти игры, опять дёргает за ниточки!) боролась с облегчением (жив!) и с той мерзкой да предательской радостью, что его позвали. Что он снова нужен. Он почти чувствовал, как крючок, вонзившийся в него много лет назад, дёргается, тянет его туда в это поле, к этому человеку. Он попытался сопротивляться. Сел за стол, даже попробовал включить ноутбук (новый, в кредит, который теперь выплачивать года три), сделать вид, что занимается учёбой. Но буквы расплывались перед глазами. В голове звучал этот хриплый, издевательский голос: «Если не трусишь».

***

Через сорок минут он уже выходил из автобуса на пыльной остановке «Полевая 3-я», последней перед бескрайними зданиями. Дорога заканчивалась, дальше — грунтовка, а потом и она терялась среди пшеницы. Солнце садилось, но жара не спадала. От земли поднимался горячий пар. Уилл шёл, и пыль забивалась в кроссовки, липла к потной шее. Он ругал себя последними словами. Идиот. Конченый идиот. Снова бежит по первому зову, как пёс. Но ноги несли его сами по себе, будто по накатанной колее. Он увидел стог сена издалека. Огромный, чёрный на фоне багрового неба, как курган какого-то великана. И фигуру на его вершине: Майк сидел, поджав колени, и курил. Дым поднимался тонкой струйкой в неподвижном воздухе. — Ну наконец-то! — крикнул Майк, не двигаясь. Голос его звучал неестественно громко в этой тишине. — Я думал, ты уже по старухам в автобусе бегаешь, сумки помогаешь носить. Или своему психологу жалуешься. Уилл молча подошёл к стогу. Он запыхался, а рубашка прилипла к спине. Он смотрел на Майка снизу вверх, и привычная смесь чувств нахлынула с новой силой: злость, раздражение, беспокойство и эта дурацкая, неубиваемая нежность. — Три дня, Майк. Три дня ничего. Где ты был? — В космосе, — отрезал Майк и усмехнулся. Он сполз вниз, срывая куски сена. Приземлился прямо перед Уиллом, пошатнулся. От него пахло потом, старым дымом и чем-то кислым да химическим. — Да ладно, если серьёзно, я осваивал новые территории. Смотри. Он полез в карман рваных джинсов, вытащил помятый пакетик. Внутри что-то болталось. Уилл наконец-то разглядел содержимое: две капсулы странной формы, самодельные, грязно-жёлтого цвета, будто их слепили из чего-то и покрасили дешёвой краской. — Это что? — спросил Уилл, и ему стало не по себе. — А это, дружище, дешёвый билет в рай. Местные знатоки называют «солнечный удар». Говорят, мир становится… проще и ярче. И всякие уроды вроде тебя перестают бесить. — Ты сошёл с ума, — тихо сказал Уилл. — Это же самоделка! Ты отравишься! — О, забота! — Майк картинно вздохнул, прижав руку к сердцу. — Как мило. Уилл переживает за свою собственность. Не бойся, вчера уже попробовал. — он ткнул пальцем в висок. — Здесь… тишина. Ни одной грёбанной мысли, ни одной. Просто цветной туман и кайф. Круче, чем водка. Дешевле, чем героин. И идеально для такого нищеброда, как я. Уилл смотрел на эти капсулы, как на ядовитых змей. Ему было страшно. Но вместе со страхом, почему-то, пробивалось другое чувство — любопытство. А вдруг и правда? Вдруг это способ заткнуть этот бесконечный дурацкий внутренний голос? Хотя бы на время? — И зачем ты мне это показываешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Потому что одному в раю скучно, — просто ответил Майк. Его взгляд стал пристальным, изучающим. Он видел колебания Уилла, видел этот интерес. И, как хищник, перешёл в атаку. — Потому что я хочу посмотреть, чего ты стоишь. Ты же вечно жалуешься, что я тебя не считаю за человека. Что я тебя использую. Вот тебе шанс. Раздели со мной это. Стань таким же отбросом, как я. Или… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — или убирайся к чёрту прямо сейчас. И больше не приходи никогда. Выбирай. Это был любимый приём Майка: поставить их привязанность и странные отношения на кон. И Уилл, как всегда, повёлся. Мысль о том, чтобы уйти навсегда, вызвала у него не облегчение, а животный ужас. Без Майка его жизнь теряла всякий смысл, становилась пустой, как лицо его отца раньше за ужином. Он не мог этого допустить. — Давай, — выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло. — Что? — спросил Майк, притворяясь, что не расслышал, и наклонился ближе. — Я сказал, давай. Дай мне эту гадость. Майк стоит как вкопанный с этим пакетиком в руке. Его глаза, и так сияющие от предвкушения и наркоты, будто сузились. Ухмылка стала еще шире, но в ней теперь не только презрение, а что-то более острое, почти как голод. — Ну вот, — выдавил он хрипло, и голос сорвался на какой-то интимный шепот. — Вот и смелость нашлась. Только не чтобы мне в табло дать, когда я твой ноут разбил, а вот на это. Круто. Это по-нашему. Дрожащими пальцами (дрожит он не от страха, а от переизбытка энергии, от этого «солнечного удара», который уже вовсю циркулирует в крови) вскрывает пакетик. Высыпает одну капсулу на грязную ладонь, потом вторую. Желтоватые и кривые комочки лежат, как ядовитые конфетки. — Правила простые, — говорит Майк, не сводя взгляда с Уилла. — Вместе. Чтобы сразу стартануть. И чтоб ты не слился в последний момент, трусишка. Уилл только кивает. Говорить не может, горло сдавило. Внутри все кричит от ужаса, но этот крик тонет в странном возбуждении от риска и от невозвратности. От того, что сейчас он перейдет черту, после которой не будет пути назад к той жалкой нормальности, которую он изображал. И еще — от близости Майка. От его запаха, от этого вызывающего взгляда. Он ненавидит его в этот момент больше всего на свете. И хочет его — тоже больше всего на свете. Эти два чувства сплелись в мертвый узел где-то под ребрами. Майк протягивает руку. Капсула лежит на середине ладони, в этом углублении между линиями судьбы и жизни, вся в грязи. — Держи, — бросает он коротко. Уилл берет и подносит ко рту. Касание их пальцев — как разряд тока. Капсула легкая, как пушинка. Горький запах пластика и химии бьет в нос. — За наши херовые проблемы, — глухо произносит Майк, поднимает свою капсулу, как тост, и забрасывает в рот. Глотает с усилием без воды, а кадык дергается. Уилл повторяет за ним. Горечь обжигает язык, он еле сдерживает рвотный позыв, глотает. Холодный комок проходит по пищеводу. Первые секунды — ничего. Слышно только, как бешено стучит сердце, и тишина поля внезапно становится оглушительной. На себе взгляд, чувствуя тяжесть этого взгляда, Уилл чувствует, как по спине бежит холодный пот. Он хочет что-то сказать, чтобы разрядить обстановку, но слова застревают в горле. А потом начинается не тепло, как он ждал, а волна. Не изнутри, а снаружи, будто воздух вокруг них стал густым, вязким и ударил по всем чувствам сразу. Шелест пшеницы превратился в безумную симфонию, каждый стебелек скрипит да поет свою тонкую ноту. Запах — сладковатая пыльца, прелое сено, соленый пот на коже Майка, далекий дым — все это разделилось на отдельные слои, которые Уилл почти может потрогать. Цвет — закат, который только начинался, вдруг вспыхнул ядерным пламенем. Небо из багрового стало фиолетовым, а потом синим, и по нему поползли полосы зеленого, как на гнилом дереве. Пшеница засветилась изнутри, каждый колосок стал маленьким фонариком, мерцающим золотым и кровавым. «Солнечный удар». Теперь Уилл понимает, почему так назвали. Это как будто тебя вырвали из обычной жизни и кинули в другой мир, где все слишком реально, слишком много всего. И в центре этого мира — Майк. Его лицо не стало мягче или красивее. Наоборот, черты заострились, как будто их нарисовали слишком четко: заметной стала каждая пора на его бледной коже, каждый шрам (их много: над бровью, на щеке, на губе), каждая веснушка на щеке. Его глаза, темные, почти черные, теперь кажутся бездонными колодцами, в которых отражается безумное небо. И в этих глазах Уилл видит то же, что и сам чувствует: животный восторг, страх и ненавистную тягу. — Бляя… — выдыхает Майк, и его голос звучит как будто в записи замедленной, будто говорят несколько человек сразу. Он качается и хватается за грудь Уилла, чтобы не упасть. — Видишь? Видишь, как оно? Все… настоящее. Уилл кивает и не может отвести взгляд. Его кожа горит там, где до него дотронулся Майк, будто оставил ожог. Внутри все дрожит, и сквозь этот гул пробивается старое чувство — желание причинить боль. Посмотреть, как эта надменная ухмылка превратится в гримасу боли, ударить, избить, прижать к земле и смотреть, как темнеют синяки на этой бледной коже. Это отвратительно, но и столь же естественно, как дышать. Этот их секрет — Майк провоцирует, чтобы его ударили. Уилл сдерживается, чтобы однажды сорваться. Это их язык. И сейчас, под кайфом, эта грань почти незаметна. Майк будто читает его мысли, отчего ухмылка становится хищной. Он отпускает грудь Уилла и медленно проводит рукой вниз к животу. — Чего молчишь? — шепчет он. — Хочешь меня ударить? Да? Я вижу по глазам. Руки трясутся? Ну давай. Я не буду сопротивляться. Он отходит к стогу сена и медленно опускается на спину. Золотистые стебли разлетаются вокруг него. Он раскидывает руки в стороны. Его взгляд, полный вызова, прикован к Уиллу. — Вот я лежу. Беззащитный, как ты всегда хотел. Докажи, что ты не слабак. Докажи, что в тебе есть хоть что-то, кроме жалости к себе. Это самая явная ловушка. Но Уилл слишком под кайфом, чтобы понять это. Подчинением и не пахло, наоборот, была чёткая позиция власти у того, кто провоцирует, того, кто контролирует ситуацию, даже когда беспомощен. «Бей меня, если сможешь. Но мы оба знаем, что после этого ты будешь моим еще больше». Уилл стоит над ним, тяжело дыша. Весь мир сузился до этой точки: он, Майк в сене, и ярость в его кулаках. Он видит, как на лице Майка небольшая паника от бездействия. Видит, как тот облизывает пересохшие губы. Видит шрам на ключице — тот самый, который Майк получил в драке, когда какие-то придурки начали приставать к Уиллу на остановке. Ненависть и что-то странное борются в нем. Рука сжимается в кулак. — Давай же, — шипит Майк. — Не тяни. Покажи, на что ты способен. Или я так и буду лежать здесь, смеясь над тобой. Это переполняет чашу. С тихим рыком Уилл падает на колени рядом с Майком. Не чтобы ударить, а просто чтобы быть рядом. Чтобы вдохнуть его запах, смешанный с запахом травы. Руки сами находят плечи Майка, впиваются в них. Майк резко выдыхает. Его глаза расширяются. В них не страх, а какое-то дикое удовлетворение. — Вот так, — хрипит он, не пытаясь вырваться. Его тело напряжено, но неподвижно. — Вот так лучше. Уилла трясет. Он смотрит в это лицо так близко, что может пересчитать ресницы. Видит каждую деталь, и желание ударить не проходит. Оно просто трансформируется — не хочется просто избить, хочется оставить след. Чтобы завтра Майк смотрел на синяк и помнил, кто его поставил. Рука поднимается сама. Не для сильного удара, а для более точного. Он целится не в челюсть, а туда, где шея переходит в плечо. И бьет не со всей силы, а так, чтобы было очень больно, чтобы остался синяк. Удар приходится с мягким звуком. Майк резко вдыхает, его тело дергается, мышцы живота напрягаются до предела. На бледной коже появляется красное пятно, которое темнеет на глазах. И тут случается то, чего Уилл, может, и ждал, но все равно был не готов. Майк стонет низко, но не от боли. Это стон наслаждения, ведь глаза закатываются, а когда открываются снова, в них стоят слезы. — Сильнее, — выдыхает он. — Сделай так, чтобы я помнил. Это слишком. Уилл чувствует, как его тело отвечает на этот стон. Острое возбуждение бьет в пах, заставляет его задрожать. Он больше не думает, он действует. Руки скользят вниз к краю футболки Майка. Он рвет ее, слыша звук бедной ткани. Обнажается живот, ребра, татуировка на боку. Уилл прижимается губами к синяку на плече, кусает. Майк воет, его бедра дергаются вверх, и Уилл чувствует сквозь одежду эрекцию. Все барьеры рухнули. Гигиена? Кому какое дело. Тут не место любви, только жажде обладания через унижение и боль. Этот грязный секрет — видеть на другом следы своего насилия. Уилл отрывается, тяжело дыша, и смотрит на Майка сверху вниз. Тот лежит, растрепанный, с синяком на плече. Его губы приоткрыты, глаза блестят. Он прекрасен в своем уродстве, и абсолютно беспомощен. И Уилл знает, что эта беспомощность — ловушка. — Нравится? — хрипло спрашивает Майк. — Заткнись, — говорит Уилл. Руки Уилла тряслись, когда он пытался расстегнуть старую пряжку ремня Майка. Пальцы совсем не слушались, дрожали, но злость придавала им сил. Вот и первая кнопка на джинсах со щелчком расстегнулась, будто выстрел в тишине их личного ада. Майк не помогал, но и не сопротивлялся. Просто лежал, откинув голову в сено, глаза закрыты, а дыхание было неровным, тяжелым и прерывистым. Нет… Не надо… Я не хочу этого. Это уже слишком. Это не игра больше, это… Мысли метались в голове Майка, как осы, пойманные в банку. Он всегда контролировал ситуацию. Даже когда сам подставлялся под драку — это был его выбор, его план. A сейчас все ускользало. Уилл, этот вечно сомневающийся и жалкий Уилл, действовал сейчас с какой-то новой и пугающей уверенностью. И от этого становилось страшно. Это значило, что баланс сил изменился. И еще страшнее то, что где-то в самой глубине, под слоем ненависти и бравады, появилось какое-то темное и стыдное желание, чтобы это случилось. Чтобы его взяли силой, сломали его сопротивление и делали все, что захотят. Чтобы сняли с него ответственность. «Я не хотел, меня заставили» — идеальное оправдание даже для себя самого. Уилл стянул с него джинсы и трусы одним резким движением. Вечерний воздух, еще теплый, коснулся голой кожи. Майк вздрогнул, но не от холода, а от уязвимости. Чувствовал на себе сверлящий взгляд Уилла, полный злобы, которую он сам же годами в нем разжигал. — Смотришь? — выдохнул Майк, пытаясь вернуть хоть немного контроля через сарказм. Но голос дрогнул, получился хриплым и слабым. — Нравится вид? Все твое, доволен? Уилл ничего не сказал. Скинул c себя рубашку и штаны торопливо, почти небрежно. Пуговицы полетели в стороны, одна ударила Майка по щеке. Его тело было чуть менее худым, с меньшим количеством шрамов, чем у Майка, но сейчас оно стало напряженным, угловатым и опасным. В глазах было что-то вроде мутной, бешеной злости, как и у Майка, но с чем-то еще… Он опустился между расставленных ног Майка. Никакого тепла, никакой нежности, никакой подготовки, только насилие. Уилл плюнул себе в ладонь и грубо смазал себя, его движения были резкими и злыми. Будет очень больно, Майк знал это. Сжал зубы, вцепился пальцами в сено по бокам. Мышцы живота и бедер напряглись, готовясь оттолкнуть и защититься. Нет… Нет, нет, нет. Останови его. Скажи стоп. Ударь его. Вырвись. Ты можешь. Ты же… Тело не слушалось, вместо этого оно было предательски возбуждено. Член стоял, дергаясь на животе, выдавая постыдное желание. А разум, словно после солнечного удара, тонул в противоречивых чувствах: страх смешивался с азартом, отвращение — с любопытством, а гордость боролась c потребностью быть сломленным. Уилл пристроился. Кончик уперся в напряженное место. В последний раз он посмотрел на Майка, встретился с его диким взглядом, полным ненависти и мольбы. — Этого ты хотел? — прошипел Уилл. В его голосе звучала горькая победа. — Чтобы я стал таким же, как ты? И он сильно двинулся вперед. Жесткий и резкий толчок сбил брюнета с колеи. Первое ощущение — боль. Резкая вспышка в спине. Майк закричал, как раненый зверь. Тело выгнулось дугой, оторвалось от земли, пальцы впились в плечи Уилла, оставив царапины. Глаза закатились, и на секунду в голове стало пусто. Господи. Все кончено. Он меня разорвёт на части. Возможно убьёт. Надо… Надо его остановить… Но затем, сквозь боль, пробилось глубокое, неприличное и шокирующее ощущение. Жар заполнил все тело. Чувство, которого он никогда не испытывал. И какое-то гадкое удовлетворение от того, что Уилл больше не церемонится, что просто берет, что хочет. И что Майк больше не должен думать, ничего решать и притворяться. Он может просто быть тем, кого используют. И в этом есть своя уродливая свобода. Уилл замер на мгновение, давая ему привыкнуть, но в его глазах не было жалости, только злость. Злость, которая теперь нашла выход. И он начал двигаться, сначала медленно, но потом все быстрее и злее. И Майк сломался. Его внутренний крик затих да захлебнулся. Зато появились ощущения обжигающие и всепоглощающие. Боль не исчезла, она горела в каждом движении, но переплелась с удовольствием. Каждое движение Уилла, каждый вздох и каждое прикосновение его горячей кожи — все вместе складывалось в неправильный, но идеальный механизм наслаждения. Майк перестал сдерживаться. Хриплые стоны вырывались из его горла. He слова, а просто звуки, отпущенные на волю ощущений. — А-а-ах… Ч-черт… Вот… Так… — он сам не понимал, что говорит. Его руки, которые еще недавно пытались оттолкнуть Уилла, обвились теперь вокруг его шеи. Ноги обхватили его бедра. Он требовал больше, глубже и жестче. Он вел себя, как шлюха, и знал это, но ему было все равно. Ярость и боль превратились в чистое наслаждение. Он поднимал бедра навстречу каждому толчку, извиваясь в сене, и кусал кулак, чтобы не закричать слишком громко. — Да-а-а… Вот так, с-сука… Р-разорви меня… — пробормотал он почти без сознания. Он смотрел на Уилла снизу вверх: на его перекошенное лицо от злости, на сжатые челюсти и капли пота на груди. И в этот момент Майк не ненавидел его, а… наоборот. Обожал эту силу, эту потерянную власть над собой и эту абсолютную подлинность того, что происходит. Уилл увидел это, и стал еще более яростным. Он прижал запястье Майка к земле над головой и схватил его за бедро, почти до синяка впиваясь пальцами в кожу. Он трахал его не как любимого человека, а как врага и вещь. Майк позволял это, даже просил об этом всем своим существом. Злость, наркотик, боль и удовольствие — все сплелось воедино где-то в животе. Майк почувствовал, как поднимается волна. Пытался сдержаться, но больше не мог. — Я… Я сейчас… — успел он хрипло сказать, и его тело затряслось в судорогах. Волна накрыла с головой, выжимая из легких крик. Было больно и стыдно. Уилл почувствовал спазмы Майка, издал рык и, сделав еще несколько глубоких толчков, кончил. Его тело напряглось и рухнуло на Майка. Наступила тишина, слышно было только их тяжелое дыхание. Запах секса, пота, пыли и раздавленной травы висел в воздухе. Опьянение отступало, оставляя после себя пустоту и начинающуюся боль. Майк лежал под ним, не двигаясь. Мысли набросились на него: стыд, замешательство и остаточное удовлетворение. Он смотрел в небо и чувствовал, как по щеке катится слеза. He от боли, а от того, что все закончилось так, как он и боялся, и желал.

***

Черт, ну и ночка выдалась… Похмелье, как будто его трактором переехали, противный привкус во рту, и стыд — хоть в петлю лезь. Майк, как обычно, в своем репертуаре — вместо того, чтобы что-то менять, он просто заталкивает все случившееся куда подальше под толстенный слой цинизма и привычной агрессии. Очухивался он рывками, словно ловил сигнал хренового радио. Сперва — дикий холод пробирал до костей, каждая мышца ныла. Потом накатила боль тупая, разливающаяся по всему телу, что пульсировала в висках, затылке и пояснице. А хуже всего — там, в самом низу, где все саднило и болело с каждым ударом сердца. И запах… Тошнотворный, кислый, знакомый до ужаса: перегар, пот, земля, сперма и какая-то химозная сладость — отголоски этого чертового «солнечного удара». Майк открыл глаза. Небо над ним было не багровым, как после вчерашнего пойла, а каким-то мутно-серым, предрассветным и безжизненным. Он лежал на боку прямо в сене — коллсья кололи щеку, воняло пылью и гнилью. Все тело болело так, будто его сначала разобрали на части, а потом собрали обратно, перепутав все детали. Воспоминания нахлынули грязной и липкой волной. Не цельной историей, а обрывками: яркая вспышка перед глазами, хриплый голос Уилла, привкус крови на губах от укуса, жуткая, разрывающая боль при первом разе, а потом… потом это чертово, всепоглощающее удовольствие, стоны, которые он не мог сдержать, полная потеря контроля. Майка пронзило жгучим стыдом, аж дыхание перехватило. Он сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в этом мерзлом поле. Рядом кто-то зашевелился. Уилл. Майк не осмелил повернуться, но чувствовал его присутствие каждой клеточкой кожи на спине. Слышал тяжелое и неровное дыхание. Значит, тоже очнулся, и тоже все помнит. Тишина между ними была густой и вязкой, аж давила на уши. Нужно было что-то сказать. Что? «Извини?» — бред какой-то. «Что это было?» — еще тупее. Они оба прекрасно знали, что это был финал их долгой и запутанной истории, и взрыв, к которому они шли годами. Только вот Майк не из тех, кто признает какую-то логику, кроме своей собственной. И уж точно не собирается выставлять себя на посмешище при свете дня. Стыд нужно было срочно превратить во что-то другое — в злость да презрение, в старую добрую маску придурка. Он с силой оттолкнулся от земли, перевернулся на спину. Боль пронзила все тело, но он стиснул зубы, не издал ни звука. Уилл сидел в нескольких метрах, прислонившись к стогу сена. Одетый… Ну, как одетый. Натянул на себя свои рваные тряпки, которые теперь висели на нём, как на пугале. Лицо серое, под глазами — красные круги, взгляд пустой, смотрит в никуда. На шее краснели свежие царапины — следы пальцев Майка. Майк посмотрел на него. И знаете, что он почувствовал, увидев эти следы? Не раскаяние, а какое-то странное чувство собственничества. Потом это чувство сразу же сменилось яростью на себя, на Уилла, на весь этот мир, где единственное, что ему доступно — это причинять друг другу боль. — Ну чё, — голос прозвучал хрипло, как будто он лет сто не разговаривал. — Повеселился? Уилл медленно поднял на него глаза, и ни следа не осталось от вчерашней ярости. Только опустошение и какая-то зверская усталость. — Отвали, Майк. — О-о, — Майк изобразил удивление, пытаясь приподняться на локте. Каждое движение отдавалось болью где-то в глубине. — Уже разговариваешь по-другому? Вчера ты вроде героем был. — он буквально выплюнул эти слова. — А сейчас что? Похмелье? Стыдно? Думаешь, как ты людям в глаза смотреть будешь, такой весь из себя… испорченный? Уилл сжал кулаки, но не двинулся с места. Казалось, у него тупо не было сил даже на то, чтобы злиться. — Заткнись. Просто заткнись. — Ага, щас, — Майк усмехнулся, и усмешка получилась кривой и жалкой. Он сел, скрестив ноги, пытаясь выглядеть как можно более расслабленно, будто ему совсем не больно. Его измятые и грязные шмотки валялись рядом. Он схватил футболку, увидел огромную дыру на боку, фыркнул. — Круто. Я эту тряпку в секонде за копейки взял. Теперь вообще на помойку. Спасибо, уёбок. Он начал натягивать джинсы. Ткань больно терла чувствительную кожу, и он чуть не захныкал от боли, но сдержался. Все его движения были резкими и угловатыми, как нарочно. Словно он говорил, что все в порядке. Ничего страшного не случилось, просто очередной хреновый день. — Ты хоть помнишь, что было? — тихо спросил Уилл, не глядя на него. Вопрос повис в воздухе. Майк на секунду замер, застегивая ремень. Помнит? Да он помнил все. Каждый стон, каждое касание, каждый миг позорной слабости. Это было выжжено у него в памяти, как кислотой. — Что было? — он попытался сделать удивленное лицо, повернулся к Уиллу. — А, ты про то, как мы с тобой, как последние бомжи, валялись в поле и отрывались от какой-то самопальной дряни? Помню. Дебильный трэш. Больше не буду. — он пожал плечами, и от этого движения его снова прострелило болью в спине. — Хотя… тебе, наверное, понравилось. Ты же вчера расцвел, как майская роза. Такой весь решительный. Прямо порнозвезда. Он встал. Ноги подкосились, мир поплыл перед глазами. Отходняк от «солнечного удара» набирал обороты — тошнота, головокружение, такое ощущение, что мозг высох и трескается, как земля в пустыне. И все-таки он удержался на ногах, выпрямился во весь свой рост. Стоял, покачиваясь, как пьяный, и смотрел на Уилла сверху вниз. — Вставать собираешься? Или тут прописался? Может, памятник нам поставить? Здесь два придурка трахнулись в пшенице. Уилл поднял на него глаза. В них промелькнула искра не вчерашнего гнева, а чего-то более горького и более усталого. — Ты конченый, Майк. Просто конченый. — Да ладно! — Майк засмеялся, но смех получился сухим и каким-то злым, совсем невеселым. — Ты только сейчас заметил? Я думал, ты с первого дня понял. Майк полез в карман, нащупал смятую пачку сигарет и зажигалку. Сигареты были поломаны и мокрые. Он все равно засунул одну в рот, чиркнул зажигалкой несколько раз, пока не высек огонь. Первая затяжка обожгла легкие, голова закружилась еще сильнее. Но это было хоть что-то привычное. Хоть какая-то опора в этом дерьме. Он стоял, курил и смотрел, как Уилл, с трудом, поднимается на ноги. Каждое его движение было медленным и осторожным. Майк видел, как тот морщится от боли, как пытается на что-то не опираться. И внутри у него что-то дрогнуло. Не жалость. Нет, жалости он не чувствовал. А что-то вроде… признания. Да, ему тоже досталось. Квиты. Но признать это вслух — значило признать, что что-то значительное произошло. А Майк уже решил: ничего такого не было. Это лишь еще один инцидент, и очередной этап их бесконечной войны. — Куда теперь? — пробормотал Уилл, отряхивая солому и землю с одежды. Голос был совсем безжизненным. — Да хрен его знает, — Майк выпустил дым в серое небо. — Я, например, думаю, где бы достать еще этой дряни. «Солнечный удар», блин. Название дебильное. Больше похоже на простое похмелье. — Ты с ума сошел, — сказал Уилл без всякого энтузиазма. — Чуть кони не двинули, а ты хочешь еще? Майк резко повернулся к нему. В его воспаленных глазах вспыхнула привычная агрессивная искра. — А тебе какое дело? Ты кто такой, чтобы мне указывать? Вчерашний насильник? — Он бросил сигарету на землю, растоптал ее. — Иди к своему психологу. Расскажи ему, как тебя накачали в поле, и ты чуть ли не изнасиловал своего любимейшего друга. Послушаем, что он тебе скажет. Это был удар ниже пояса. Даже для Майка — он понял это по тому, как дернулось лицо Уилла. Но отступать было поздно, нужно было добить, чтобы заглушить в себе стыд и чтобы восстановить хрупкие границы. — И вообще, — он сделал шаг ближе, и от него пахло табаком, потом и безнадежностью. — Забудь, что было. Это была ошибка. Глюк. Наркотики. Ты для меня никто. Понял? Никто. Так что не воображай. Он видел, как его слова ранят. Видел, как Уилл сжимается внутри, как его взгляд снова становится пустым и отстраненным. И в этот момент Майк почувствовал не триумф, а горькую и леденящую пустоту. Он выиграл этот раунд. Все вернулось на свои места. Он снова был тем же самым ублюдком, каким был всегда. А Уилл снова его жертвой, его вещью, его проблемой. Но победа оказалась ненужной, потому что где-то глубоко внутри, за горой цинизма и агрессии, спряталось знание. Знание о том, что было, и оно никуда не денется. Оно будет гнить внутри, отравляя каждый следующий день, каждую следующую ссору, все последующие попытки убедить себя, что ничего не было. — Ладно, — тихо сказал Уилл. Он больше не смотрел на Майка. Просто развернулся и пошел прочь по дороге. Шел медленно, еле волоча ноги, сгорбившись. Майк смотрел ему вслед. Рука сама потянулась — остановить? Договорить? Сказать что-то еще? Но он сжал ее в кулак, засунул в карман. Нет, так нельзя. Любая слабость сейчас — это смерть и признание поражения. Это признание того, что вчерашняя ночь что-то значила. Он остался один в поле. Рассвет постепенно разгорался, окрашивая серое небо в грязновато-розовые тона. Пшеница, примятая ими обоими, напоминало ему очередное место преступления. Майк достал еще одну помятую сигарету да закурил. Боль постепенно утихала, но оставалась тяжелым фоном. Отходняк давил на виски. Было мерзко, пусто и страшно одиноко. Он по-прежнему был тем же самым придурком. И Уилл, наверное, сейчас ненавидел его еще больше. А может, наоборот, привяжется еще сильнее — через эту новую и свежую рану. Все было, как всегда. Ничего не поменялось. Только глубоко внутри, в самой черной, самой охраняемой клетке его души, теперь жил новый демон. Демон, помнящий, что значит потерять контроль. И как это — найти в этой потере то, от чего до сих пор, несмотря на всю боль и стыд, сжимается живот от запретного и непрошеного желания. Майк резко дернул головой, как отгоняя наваждение. — Идиот, — прошипел он сам себе. — Просто конченый идиот. И, подняв воротник рваной куртки, он поплелся в противоположную от Уилла сторону — в город, навстречу новому дню, который, скорее всего, будет точной копией вчерашнего с одним только отличием — напоминанием о том, что даже в аду бывают особые пытки, которые называют близостью.