Поле и два идиота

Жара в городе стояла просто зверская, дышать нечем! Но при этом Майку было жутко холодно, будто внутри него кто-то все вытащил и вместо этого навалил мокрого пепла. Он бредет по этому раскаленному асфальту, а каждый шаг отзывается такой тупой, ноющей болью, что думать об этом даже не хочется. А стыд… Стыд липкий и тяжелый, как мокрая шерсть, как будто сердце в нее обернули. Он пытается его стряхнуть, растоптать, чтобы злость хоть какая-то появилась, но этот стыд только глубже въедается. Три дня он не появлялся у Уилла, ни звонка, ни строчки. Впервые за столько лет он сам оборвал эту ниточку, такую гнилую нить, что их связывала. Обычно-то Уилл такие паузы устраивал, пытался сбежать, что ли, отдышаться. А Майк в такие моменты готов был на стену лезть, цирк устраивал, только бы вернуть Уилла обратно в свою орбиту. А тут сам стал тем, кто прячется. И это такое жуткое, новое чувство. Не власть, а какая-то беспомощность. Не контроль, а паника дикая. Ночевал черт знает где: сначала на лавочке в парке, пока мент не прогнал, потом — в подъезде какого-то дома, пока жильцы не выставили. А потом вообще на заброшенной стройке, в коробке из-под холодильника. Ел что попало — фрукты какие-то воровал с прилавков, объедки из мусорки за столовкой доставал. Деньги, если удавалось стащить или найти, тут же спускал на самогон в пластиковых бутылках — дешевый, вонючий, аж все внутри прожигает. Он пил не чтобы кайфануть, а чтобы уснуть. Чтобы хоть на пару часов вырубиться и не видеть этот грёбаное поле во сне, эти глаза Уилла, сначала злые, как у дьявола, а потом… пустые. Но сны, сволочи, предавали его. Возвращали не боль, не унижение, а то самое запретное чувство. Когда ты себя теряешь, растворяешься в чужой злости, в чужом желании. Он просыпался в холодном поту, и с постыдным возбуждением, от которого рычать хотелось от бессилия на самого себя. Мастурбировал потом в темноте, грубо да быстро, представляя не ласку, а опять эту боль, этот хриплый голос, царапины на спине. Кончал со стоном, в котором больше ненависти, чем чего-то приятного, и сразу тошнило жутко. На четвертый день до него дошло, что так больше нельзя. Надо что-то делать. Что-то, что заглушит этот вой внутри. И вспомнил про «солнечный удар». Тот самый самопальный дурман, который их к этому полю и привел. Но он не для того, чтобы снова кайфануть. Нет. А чтобы доказать себе, что он еще может. Что он хотя бы свое разрушение контролирует. Что Уилл и все, что с ним связано, — это просто глюк на фоне его обычного падения в бездну. Найти барыгу не составило труда. В их районе этим промышлял один паренек по кличке «Кислый». Тощий, дерганый, весь в прыщах и с такими глазками, что было тошно. Торговал всякой гадостью из подпольной лаборатории в гараже. Майк нашел его прямо у этих гаражей за авторемонткой, где всегда воняло бензином и горелой резиной. — Тебе чего? — пробурчал Кислый, увидев Майка. Он его побаивался. Майк непредсказуемый, а Кислый любил, чтобы все было ясно, особенно с клиентами. — Солнечного удара. Две дозы, — хрипло сказал Майк, засунув руки в карманы. Денег-то у него не было. Но был план. — Деньги вперед, — Кислый покосился на него. — Знаю я тебя, Майк. Дашь товар, а потом ты как сквозь землю провалишься. — Деньги будут, — Майк шагнул к нему. От него несло перегаром, потом и злостью. — Дашь сейчас — через час принесу. Не дашь… — он оглядел этот хлипкий гараж. — У тебя тут проводка старая, смотрю. И баллончиков с краской полно. Одна искра — и весь твой бизнес в труху вместе с тобой. Это был чистой воды блеф. У Майка не было ни спичек, ничего. Но он смотрел на Кислого таким безумным, пустым взглядом, что тот дрогнул. Было видно, что Майк готов на все. А Кислый, при всей своей мелочности, на такое не был способен. — Ладно, черт с тобой, — проворчал он и полез в тайник в разбитом холодильнике. — Но если через час тебя тут не будет, я ребят своих найду. Они тебе ноги переломают. Для начала. Он протянул Майку два маленьких, грязных пакетика с этими желтыми капсулами. Майк схватил их, сунул в карман, кивнул и, ничего не сказав, ушел. Сердце колотилось бешено. Он не собирался возвращаться с деньгами. Он вообще не знал, что будет делать. Просто шел и сжимал в кармане смерть в упаковке. Пришел на ту же свалку на окраине, где часто тусовался. Куча ржавого железа, битого кирпича и постоянная, жуткая вонь. Его место — заброшенный вагончик от грузовика, без колес, со стертыми стеклами. Залез туда, свернулся калачиком на полу, усыпанном осколками и птичьим пометом. Достал пакетики. Капсулы лежали на ладони, такие же уродливые и кривые. Вспомнил, как они лежали на ладони Уилла. Как тот смотрел на них со страхом и… любопытством. Майк стиснул зубы. Нет! Не думать о нем. Это просто химия, просто способ вырубиться. Может, навсегда. Закинул одну капсулу в рот, не раздумывая, и проглотил. Горький вкус заполнил все. Ждет минуту, две, пять. Ничего. Только привычная тошнота от голода и похмелья. Разочарование острое подступило к горлу. Значит, и это не работает. Даже этот «солнечный удар» был фокусом на один раз, и теперь ему не поможет ничего — ни забыться, ни даже создать видимость контроля. И тогда, движимый злостью, он высыпал вторую капсулу себе в рот и проглотил тоже. «Ну давай, убей меня», — подумал он, бросая вызов небу, городу, всему миру. «Посмотрим, что у тебя получится». Эффект был уже не волной, а ударом кувалды по голове. Мир не заиграл красками, как в тот раз. Он просто разлетелся на острые и режущие куски. Все звуки — гул поезда, лай собак, чьи-то крики — слились в кашу, в которой он слышал только свое сердце, стучащее как барабан. Стены вагончика поплыли, закружились, то приближаясь, то удаляясь. В животе скрутило так, что он согнулся пополам и застонал. А потом начались галлюцинации. Он увидел Уилла. Не просто вспомнил, а как будто он стоял перед ним. В дверях вагончика. Лицо не такое пустое, как тогда утром, а злое, перекошенное. Глаза горят. — Доволен? — сказал Уилл, и его голос звучал прямо в голове холодно и четко. — Лежишь тут, как червь. Ждешь, пока тебя затопчут. Ты же этого хотел? Чтобы тебя сломали? Чтобы кто-то взял на себя ответственность за твое дерьмовое существование? — Заткнись, — прошипел Майк в пустоту, сжимая кулаки. Но видение не исчезало, напротив. шагнуло ближе. — Я сделал то, о чем ты меня просил все эти годы, — продолжал голос. — Перестал тебя жалеть. Стал относиться к тебе так, как ты заслуживаешь. Как к вещи. И тебе понравилось. Признайся. — Нет! — закричал Майк, и его голос прозвучал каким-то чужим и слабым. Он отполз в угол, натыкаясь на острые куски металла. Видение преследовало его. — Ты конченый, Майк. Ты сам это знаешь. Вся твоя злость, вся твоя бравада — это просто крик о помощи. Крик человека, который хочет, чтобы его остановили. Чтобы его прижали к земле и заставили замолчать. И я это сделал. И ты благодарен мне за это. Глубоко внутри. Боль в животе стала просто невыносимой. Майка начало выворачивать. Ему с трудом удалось доползти до дыры в полу вагончика, его вырвало — желчью, водой и чем-то еще, очень горьким. Слезы сами текли по лицу, смешиваясь с рвотой. Он рыдал, захлебываясь, бился головой о ржавую стенку, пытаясь выгнать этот голос и это лицо. Неправда! Неправда! Я ненавижу его! Я презираю его! Он слабак! Он ничтожество! Он… Но слова теряли смысл. Оставалось только животное ощущение правды в том, что говорил Уилл. Правды, которую он не мог принять, потому что это означало конец. Конец тому Майку, каким он себя знал. Тому, кто жил за счет ненависти.

***

Отходняк был в тысячу раз хуже. Он пролежал в вагончике весь день и всю ночь, в полубреду, то замерзая, то обливаясь липким горячим потом. Галлюцинации сменились кошмарами, в которых он снова и снова переживал ту ночь, но уже без капли удовольствия — одна только боль, стыд и этот взгляд Уилла, все понимающий. Утром, когда сознание хоть немного прояснилось, его ждало новое открытие: ему захотелось увидеть Уилла. Не чтобы унизить, не чтобы поругаться. А просто… увидеть. Убедиться, что он существует. Что все это не сон, что есть хоть один человек, который видел его таким — сломленным, настоящим. И этот человек — Уилл. Это желание было страшнее, чем любая ломка. Оно грозило разрушить все его защитные механизмы. И Майк, как всегда, решил бороться с ним привычным способом — атакой. Он дополз до колонки на окраине свалки, умылся ледяной водой, напился из-под крана, хотя вода воняла ржавчиной. Потом, собрав последние силы, поковылял в сторону дома Уилла. Он не знал, что скажет. Просто шел туда, как зомби, ведомый этим новым и невыносимым желанием. Уилл жил в обшарпанной хрущевке. Майк стоял напротив подъезда, прислонившись к бетонному забору, и курил. Руки дрожали. Он ждал, что Уилл выйдет — на работу, в магазин, просто подышать. Ждал часа два — солнце палило нещадно, а его все равно колотило от озноба. И вот дверь подъезда открылась. Вышла не Уилл, а соседка, бабушка с сумкой-тележкой. Майк, словно подтолкнутый кем-то, шагнул к ней. — Бабуль, — голос сорвался. — Тут Уилл… Он дома? Женщина испуганно посмотрела на него — грязного наркомана с лихорадочным блеском в глазах. — А вам зачем? — спросила она с подозрением. — Я… друг. — Друг? — фыркнула она. — Какой же вы друг, молодой человек, на себя посмотрите. Уилл три дня назад уехал. Собрал вещи и уехал. Сказал, что к родственникам. А по-моему, он от кого-то сбежал. От таких друзей, как вы, наверное. Мир вокруг Майка пошатнулся. Звуки стали тихими, как будто в ушах вата. — Уехал? — переспросил он. — Уехал, уехал. И слава богу. Хороший парень, тихий. А тут кто-то по ночам под окнами шатался, в дверь скребся… Неприятно. Может, он из-за этого и сбежал. Она что-то еще говорила, но Майк уже не слушал. Он развернулся и пошел прочь, сначала медленно, потом быстрее, почти бегом. В ушах звенело. Уехал. Сбежал. От таких друзей. Он не выдержал того, что они сделали, не выдержал Майка, и сбежал по-настоящему. Без угроз, без истерик, просто собрал вещи и уехал. Майк бежал по улицам, не видя ничего вокруг, спотыкаясь. Горький, истеричный смех вырывался из его горла. Ну конечно! Он и есть та самая зараза, от которой бегут. Та самая язва, которую вырезают. Он думал, что Уилл привязан к нему навсегда, что эта связь неразрывна. А оказалось, что и у самого терпеливого человека есть предел. И этот предел — увидеть того, кто тебя мучает, сломленным и получить над ним власть. Видимо, Уиллу стало страшно. Страшно от того, что он увидел в Майке. И еще страшнее — от того, что он увидел в себе самом.

***

После его ухода в голове не просто звенела тишина, а стоял какой-то гул. Будто назойливый комар над ухом. Словно этот гул поселился не только в ушах, но и в костях, и даже, казалось, в самом центре сознания Уилла. Он снял комнату на окраине, в районе, где все дома были похожи друг на друга — серые, унылые коробки, с облупившейся штукатуркой. И везде этот запах жареного лука, который доносился из открытых окон. Комната оказалась крошечной. Там помещалась только узкая кровать, стол, стул и старый шкаф с дверцей, которая вот-вот отвалится. Окно выходило прямо на глухую стену соседнего дома, поэтому в комнате всегда царил полумрак, будто кто-то забыл включить свет. Первое время Уилл будто впал в ступор. Мог проспать по шестнадцать часов, а потом просыпался в холодном поту от жутких снов. Ему все время снилось то поле, лунный свет, отражающийся на спине Майка, его взгляд — сначала дерзкий, потом полный боли, а в конце — совершенно пустой. Вот эта пустота пугала больше всего. В ней не было ни злости, ни обиды, даже привычного раздражения. Вообще ничего. Как будто в тот самый момент, когда Уилл перешел эту черту, он выжег в Майке все чувства, которые их связывали. И теперь перед ним — пустой сосуд, который он сам же разбил. Он пытался заставить себя поесть. Покупал самые дешевые консервы, хлеб, молоко. Жевал все как будто без вкуса, просто чтобы заглушить голод. Тело требовало еды. Но после этого его начинало тошнить, и он подолгу сидел на холодном полу в ванной, глядя на ржавые разводы на стене, пока эти приступы не проходили. В голове крутились одни и те же мысли, как белка в колесе, в котором вместо прутьев — острые ножи. — Ты это сделал. Ты стал тем, кем всегда боялся быть. Ты воспользовался его слабостью. И сделал из этого оружие. — Но он же сам этого хотел! Он годами провоцировал меня! Он сам все это устроил! — А ты поддался. Ты дал ему то, что он хотел. И тебе… тебе понравилось в тот момент это чувство власти. Чувство, что ты наконец-то можешь ответить не словами, которые он не слушает, а действием. А потом ты увидел его лицо. И понял, что уничтожил в нем все человеческое. Ты не остановил чудовище. Ты создал пустоту. И теперь эта пустота живет внутри тебя. Чтобы заглушить этот внутренний монолог, он включал старый телевизор, который показывал программы с помехами. На экране мелькали лица ведущих, реклама, какие-то сериалы с закадровым смехом. Все это казалось чужим, каким-то плоским и ненастоящим. Ничего не трогало, ничего не имело значения. Мир сжался до размеров этой комнаты и воспоминаний о том поле. Иногда, в редкие минуты просветления, ему приходила мысль позвонить Майку. Он брал свой дешевый телефон, который купил специально, чтобы его не могли засечь. Набирал номер, который знал наизусть. И что сказать? «Прости?». Это будет неправда. Он не жалел о том, что сделал. Он жалел о том, кем стал. «Вернись?». Зачем? Чтобы все началось сначала? Чтобы снова увидеть в его глазах страх или, что еще хуже, предвкушение? Нет. Звонок ничего не решит. Он просто покажет, что они все еще связаны. А Уилл хотел порвать эту связь навсегда. Именно поэтому он и сбежал. Но этот побег не работал. Все дело не в Майке и не в его старом трейлере. Проблема была в самом Уилле. В том, что он обнаружил в себе в ту ночь на поле. Какую-то темную, звериную тягу причинять боль тому, кого… кого он… Он не мог закончить эту мысль. Любовь? Привязанность? Зависимость? Все эти слова слишком простые и чистые, чтобы описать ту грязную и болезненную связь, которая держала их вместе столько лет. Это была не любовь. Это был симбиоз, где один — паразит, а другой — хозяин. И в ту ночь они поменялись местами. И Уилл с ужасом понял, что роль паразита, который питается чужой болью, подходит ему даже слишком хорошо. На пятый день он вышел из комнаты. Не потому что ему этого хотелось, а потому что закончились сигареты, а без них было совсем невыносимо. Он поплелся в ближайший круглосуточный магазин, как будто на автомате. На улице было душно и жарко. Он шел, уставившись в землю, не замечая никого вокруг. И тут он его увидел. Вернее, сначала почувствовал этот знакомый холодок на затылке, будто кто-то целится ему в спину. Он поднял голову. Напротив, прислонившись к фонарному столбу, стоял Майк. Он выглядел совсем по-другому. Похудевший, грязный, в какой-то мятой одежде, будто с чужого плеча. Но глаза… глаза горели тем самым безумным огнем, который Уилл узнал бы из тысячи. Он смотрел прямо на него. У Уилла сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом подскочило к горлу, бешено колотясь. Мир сузился до одной точки. До этого взгляда. Внутри все кричало, чтобы он бежал куда глаза глядели. Но ноги вдруг стали ватными. Он стоял, как кролик перед удавом. Майк медленно, как будто специально, нарочито, оттолкнулся от столба и пошел через дорогу. Не по переходу, а прямо по асфальту. Машины резко тормозили, сигналили. Он не обращал внимания. Уилл отступил на шаг, врезался в витрину магазина. Отступать было некуда. Майк остановился в метре от него. От него пахло потом, грязной одеждой, дешевым пойлом и чем-то еще — химическим, горьким. «Солнечный удар». Он снова начал принимать наркотики. — Нашел, — сипло сказал Майк. Голос был сорванным да чужим. В нем не было злости или насмешки, только какое-то жуткое осознание. — Что… что тебе нужно? — выдавил из себя Уилл, словив себя на мысли, что звучит жалко. Майк наклонил голову, рассматривая его, как будто редкую диковинку. — Ты сбежал, — просто сказал он. — Я думал, ты… сильнее. А ты сбежал как крыса. Это должно было задеть и должно было вызвать гнев. Но Уилл почувствовал только ледяную усталость. Да. Он сбежал. Он крыса. И что дальше? — Я не хочу тебя видеть, Майк, — постарался сказать твердо Уилл. — Просто уходи. Майк усмехнулся. Усмешка получилась кривой и жалкой. — Не хочешь? Кто орал мое имя по ночам? Это не я, Уилл, эьо ты. Ты сидишь у меня в голове. Ты не сбежал, просто поселился у меня в голове. Он ткнул себя пальцем в висок. На пальце была кровь. — И знаешь что? Там тесно и темно. И ты все время орешь. Рассказываешь, какой я мусор. О том, что ты сделал. О том, что тебе понравилось. — Замолчи, — прошептал Уилл. По спине пробежали мурашки. Это было слишком близко к правде. — Не буду, — Майк сделал шаг вперед. Теперь они стояли почти вплотную. Уилл почувствовал его горячее дыхание с примесью химической горечи. — Ты это начал, зашел в эту дверь, и ты не можешь просто так выйти. Потому что я… я теперь знаю. Знаю, что ты такой же, как и я. Только строишь из себя человека, а внутри… внутри такая же черная дыра. И она голодная. Майк резко вскинул руку. Уилл инстинктивно зажмурился, ожидая удара. Но удара не последовало — чьи-то грубые и липкие пальцы легонько коснулись его щеки. Этот контраст между грязью, безумием и этим жестом был настолько неожиданным, что Уилл открыл глаза. Майк смотрел на него с каким-то звериным пониманием, лишенным всякой логики. — Мы принадлежим друг другу, — прошептал он. Голос стал тише, но от этого только страшнее. — Ты пытался сбежать от этого, я пытался сбежать от этого. Но не получается. Пальцы скользнули ниже к шее Уилла, легли на горло, где пульс был слышен. — Ты мог меня убить тогда, — продолжил Майк, и в его глазах снова вспыхнул тот огонь, который Уилл видел при лунном свете. — У тебя были все причины. И все возможности. Но ты этого не сделал. Почему? Уилл не мог ответить. В горле словно что-то застряло. Он чувствовал, как его сердце бьется под чужими пальцами. Это было невыносимо интимно и отвратительно. — Потому что тогда все закончится, — сам ответил на свой вопрос Майк. — А ты не хочешь, чтобы это заканчивалось. Так же, как и я. Мы оба застряли в этом аду. И единственный способ существовать в нем — быть вместе. Он убрал руку, и на шее Уилла осталось противное ощущение жжения. Сделал шаг назад. Его взгляд снова стал отстраненным, будто он где-то далеко. — Я найду тебя снова, — сказал он просто, как будто сообщал прогноз погоды. — Ты можешь каждый день переезжать, менять города, меня имена. Я все равно тебя найду. Потому что я знаю, как пахнет твой страх. И он развернулся и пошел, не оглядываясь, растворившись в толпе, как призрак. Уилл стоял, прислонившись к витрине, и его била мелкая дрожь. Вокруг кипела обычная жизнь: люди с пакетами, смеющиеся подростки, гудели машины. А он чувствовал себя так, словно его только что выпустили из клетки с диким зверем. И самое страшное — он знал, что Майк не врет. В его словах была жуткая и извращенная правда. Он купил сигареты, вернулся в свою комнату, закрыл дверь на все замки, которых было целых два — один крепкий, другой навесной и ржавый. Сел на кровать. Его так трясло, что он с трудом смог прикурить. Мы принадлежим друг другу. Ты такой же, как я. Я знаю, как пахнет твой страх. Эти слова звенели у него в голове. Он закрыл глаза и сразу же увидел поле, лунный свет, и свое отражение в пустых глазах Майка — отражение монстра, которым он стал. И тогда четкая, холодная, и неоспоримая мысль, которая все эти дни пряталась где-то в глубине сознания, вырвалась наружу. Если это правда… если мы действительно обречены на этот ад… если я и правда такой же, как он… тогда зачем все это продолжать? Он всегда считал себя хоть немного, но лучше и чище. Может, и слабее, но зато хоть немного морально выше. Он был жертвой, мучеником, терпевшим боль ради какой-то странной извращенной любви. Сейчас же все это рухнуло. Он увидел свое истинное лицо, и оно было ужасным. Жить с этим дальше? Каждый день просыпаться с этой мыслью? Каждый день ощущать вкус чужой боли на губах? Каждый день ждать, что он снова появится и напомнит кто они на самом деле? Нет. Это было невозможно. Мысль появилась не как порыв отчаяния, а как логичный и неизбежный выход. Единственный способ разорвать эту цепь. Если он исчезнет, то Майк потеряет и свое зеркало да свое оправдание. Может, тогда и он… впрочем это уже не имело значения. Главное — всё прервать. Он встал с кровати и направился к рюкзаку. Порылся там в кармашке и нашёл. Там лежал маленький раскладной, но острый нож, который купил давным-давно для безопасности, не предполагая, что будет им когда-нибудь пользоваться. Он сел на пол, прижавшись к холодной кровати. Снаружи опускались сумерки и становилось темно. Он открыл нож, лезвие которого отразило тусклый свет. Нож может покончить со всем этим шумом и болью. Уилл приложил лезвие к запястью, где вены отчётливо проступали через кожу. Он надавил немного, и появилась розово-красная полоска. Уилла не покидало чувство холода. Чувство усталости поглощало его. — Это правильно, — подумал он, — Это единственный выход. Ты был последней мразью разрушивший жизнь Майка. Ты не заслуживаешь жить. Просто сделай один глубокий и точный надрез, пока всё не кончится. Он закрыл глаза. В его голове всплывали воспоминание о Майке, когда тот еще улыбался. А потом вся боль, страдания, отчуждение. Уилл стиснул рукоять ножа. Его дыхание стало глубже, словно нырял в глубину, готовясь к тому, чтобы не просто порезать вены, а разорвать нить, связывающую его с этим бесконечным кошмаром. И словно в ответ на его решимость, в дверь постучали. Была царапающая серия ударов, словно кто-то отчаянно пытался достучаться до него. Тук-тук-тук-тук… Будто кто-то бился лбом о дерево. Уилл замер. Сердце, уже почти остановившееся, заколотилось с бешеной скоростью. Кровь пульсировала в висках. Стук повторился уже громче. Дверь задрожала, повинуясь ветхим петлям. — Уилл, — голос снаружи был приглушенным, хриплым, и до боли знакомым. Майк. Он нашел его снова, но не где-то на улице, а здесь — у порога его последнего убежища. — Открой. Я знаю, что ты тут. Уилл застыл, словно каменный. Пальцы побелели от напряжения, сжимая рукоять. Мозг говорил игнорировать, ведь Майк уйдет. Он должен уйти. — Я слышу, как ты дышишь, — продолжал голос за дверью. — Как мышь, попавшая в капкан. Открой, Уилл. Давай поговорим, как взрослые. «Как взрослые.» Ирония этих слов горчила. Взрослые не доводят друг друга до грани. Взрослые не преследуют друг друга по всему городу. Взрослые не стоят по ту сторону двери с ножом, готовой перерезать запястья. — Уходи, — прохрипел Уилл. — Просто уходи, пожалуйста. За дверью повисла тишина. Затем послышался звук скольжения, будто кто-то медленно опустился на пол, прислонившись к двери спиной. — Не могу, — просто сказал Майк. Голос его теперь едва доносился снизу, словно он сидел на корточках в коридоре. — Пытался. Не получается. Я сам говорил — ты у меня в голове. Но ещё… ты теперь у меня в крови. В прямом смысле. После того поля я чувствую тебя под кожей. Уилл почувствовал волну тошноты, прокатившуюся по спине. Он опустил оружре, но не выпустил его из рук. Лезвие всё ещё мерцало в полумраке, обещая скорый выход. Но этот выход казался сейчас таким же недостижимым, как и прежде. — Что тебе нужно от меня? — спросил он, в голосе звучала беспомощность, которую он больше не пытался скрывать. — Чего ты хочешь? Чтобы я попросил прощения? Чтобы я сказал, что мне жаль? Хорошо. Мне жаль. Мне ужасно жаль. Я сломал тебя. Я сломал нас обоих. Тебе этого достаточно? За дверью раздался короткий, сухой звук, похожий на смешок, но лишённый всякого веселья. — Извинения? — переспросил Майк. — Ты думаешь, всё дело в извинениях? Ты ничего не понимаешь. Абсолютно ничего. Он замолчал, и Уилл услышал за дверью его тяжёлое дыхание, словно после долгого бега. — Мне нужна истина, — наконец сказал Майк, и в голосе его впервые прозвучала не наигранная надломленность, а какая-то детская, обнажённая растерянность. — Только истина. Один вопрос. Ответь искренне. И я уйду. Клянусь. Уилл медленно поднялся с пола. Ноги дрожали. Он подошёл к двери, не открывая её, и прижался лбом к холодной поверхности. Между ними была всего лишь эта тонкая преграда. И всё. — Какой вопрос? — прошептал он. Пауза затянулась. Словно Майк собирался с духом, чтобы произнести что-то очень важное. — В тот момент… — начал он, и голос его дрогнул. — Когда ты смотрел на меня сломанного. Когда ты видел эту… пустоту. Тебе было страшно? Страшно от того, что ты наделал? Или… — он набрал воздуха в грудь, словно ныряя в леденящую воду, — …или тебе стало легче? Потому что ты победил? Потому что я перестал быть опасным? Острый и безжалостный вопрос повис в воздухе, как нож в руке Уилла. Он пронзил все слои защиты, всю ложь, которую Уилл говорил сам себе. Это был вопрос не о Майке. Это был вопрос о нём самом и о самой тёмной части его души. Уилл закрыл глаза. Перед ним снова возникло то поле, лунный свет, его тень, нависшая над согнутой фигурой Майка. И чувство… Да, чувство, не одно, а целая гремучая смесь: ярость, вырвавшаяся наружу, отвращение к себе, и да… да, чёрт возьми, облегчение. Дикое, первобытное, животное облегчение. Словно копившееся годами напряжение, страх, унижение — всё это вырвалось одним мощным, грязным потоком. И на секунду, всего на одну проклятую секунду, стало тихо да пусто. И в этой пустоте был ужасный и чудовищный покой. Он не хотел признавать это даже самому себе. Но теперь, когда этот вопрос висел между ними, словно приговор, отрицать было невозможно. — И то, и другое, — выдохнул он. — Мне было страшно до дрожи и до тошноты. И… да. Было облегчение. Потому что ты наконец замолчал. Потому что ты перестал быть… собой. Стал просто… телом. Проблемой, которую можно решить. И это… это самое отвратительное, что я когда-либо чувствовал. За дверью воцарилась гробовая тишина. Даже дыхание Майка стихло. Уилл ждал, ждал взрыва, проклятий, ударов в дверь, безумного смеха. Но ничего не происходило. А потом он услышал тихий и прерывистый звук. Сначала не понял, что это. Потом до него дошло. Это был Глухой, сдавленный, полный такой безысходной муки плач, что у Уилла перехватило дыхание. Он никогда не слышал, чтобы Майк плакал. Даже в детстве, даже когда тому было по-настоящему больно. Майк рычал, дрался, громил всё вокруг, но никогда не плакал. Но сейчас он плакал. Сидя на полу в грязном коридоре общежития, прислонившись спиной к двери человека, которого он довёл до края, а тот в свою очередь довёл до края его. Этот звук был страшнее любых угроз, страшнее насилия. Он прожигал дверь, стены, все защиты Уилла и достигал самого сердца, до той раны, которая никогда не затягивалась. Древний инстинкт заставил его руку потянуться к защёлке. Пальцы коснулись холодной стали. Он замер. Не надо, это ловушка, стоит открыть дверь, и всё начнётся снова. Но плач за дверью не прекращался. Он становился тише, но от этого только пронзительнее. Это был звук абсолютной потери и человека, который увидел своё отражение в самом грязном зеркале и не выдержал этого. Уилл открыл замок. Щелчок прозвучал невероятно громко в тишине комнаты. Он потянул дверь на себя. Майк сидел на полу, обхватив колени руками, спрятав в них лицо. Плечи его мелко вздрагивали. От него по-прежнему разило потом, грязью и химией, но сейчас это не имело значения. Он казался маленьким и хрупким. Совсем не тем титаном разрушения, каким Уилл его всегда видел. Уилл стоял в дверном проёме, сжимая нож в руке. Он смотрел на спину Майка, на его спутанные волосы и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Стена отвращения, страха и обиды, за которой он пытался спрятаться, рассыпалась в прах. Остались всего два сломленных человека в грязном коридоре и правда, невыносимая и удушающая, повисшая между ними. Он медленно опустился на корточки, не пытаясь приблизиться, соблюдая дистанцию. Пол под ним был липким. — Майк, — тихо позвал он. Тот вздрогнул, но не поднял головы. — Я получил ответ, — прохрипел Майк, его голос был приглушён руками. — Теперь уходи. Оставь меня. Как и обещал. Уилл покачал головой, хотя Майк и не видел этого. — Не могу, — прошептал он и понял, что говорит самую чистую правду. Такую же чистую и ужасную, как и ту, что он сказал только что. — Потому что ты прав. Мы заслужили этот ад. И единственный шанс либо сгореть в нём, либо… — он запнулся, не зная, как закончить фразу. Либо найти выход? Какой выход мог быть? Майк медленно поднял голову. Мокрое от слез и грязи лицо, опухшие красные глаза, но в них не было безумия. Была усталость такая же глубокая, как у Уилла. — Тогда зачем? — спросил он, и в его голосе слышалось искреннее недоумение. — Зачем ты открыл дверь? Чтобы посмотреть, как я рыдаю? Чтобы убедиться, что сломал меня окончательно? Уилл посмотрел на орудие в своей руке. Лезвие всё ещё блестело, напоминая о другом, более простом решении. Он медленно, очень медленно, положил его на пол возле себя и оттолкнул, так что он заскользил по линолеуму и ударился о противоположную стену коридора. — Нет, — тихо сказал он. — Я это сделал, потому что понял, что если ты умрёшь здесь, на этом полу… или если умру я, с этим ножом… то мы так и останемся на том поле. Застрянем в том моменте, как духи. А я… я не хочу быть духом, Майк. Я устал быть призраком своей собственной жизни. Он не знал, понял ли Майк. Не знал, возможно ли вообще что-либо понять в их ситуации. Но он сказал это и выпустил слова наружу. И впервые за много дней, недель, а может, и лет, он почувствовал не облегчение от возможного конца, а маленькую и дрожащую искорку чего-то ещё. Не надежды — на надежду не осталось сил. А просто… признания их совместного падения и их общей ямы. И того, что возможно выбраться из неё, если выбраться вообще, придётся вместе. Потому что в одиночку они уже доказали — ничего не выйдет. Всё началось не с яркой вспышки, нет. Это было скорее похоже на тихий, но неумолимый поток реки, которая долго искала своё русло и вот, наконец, нашла. Они не обсуждали это вслух, не делали громких заявлений и не устраивали прощальных речей. Просто сидели в полумраке той самой комнаты. Молчание между ними превратилось в язык, понятный без слов. Уилл поднялся и подошёл к старому рюкзаку. Он достал почти полную пачку сигарет, зажигалку и две помятые бутылки воды. Поставил всё это на стол. Затем вернулся к двери, поднял нож. Лезвие блеснуло в полумраке. Он посмотрел на Майка. Тот неподвижно смотрел в ответ, словно высеченный из камня. В его глазах не было вопросов, только понимание. — Вместе? — тихо спросил Уилл. Майк медленно кивнул. Раз, но уверенно. — Вместе. Так и надо. Всё это как-то само собой разумелось. Если их связь — это болезнь, то смерть — единственное лекарство, которое можно принять одновременно. Если их история — замкнутый круг, то они разорвут его в одной точке, вместе. Не будет ни жертвы, ни палача. Никто не останется, чтобы мучиться воспоминаниями. Только абсолютная симметрия. Последнее, что они сделают вдвоём. Уилл сел на пол, прислонившись к кровати. Майк переполз через комнату и сел напротив, так близко, что их колени почти касались. Пространство между ними исчезло. Осталась только эта маленькая точка соприкосновения — тепло, пробивающееся сквозь ткань джинсов. Уилл протянул нож рукоятью вперёд. Майк взял его. Его пальцы, загрубевшие и немного грязные, сомкнулись на стали. Он повертел лезвие, рассматривая, как тусклый свет из окна отражается на полированной поверхности. — Красивый, — хрипло сказал он. — Простой. — Да, — согласился Уилл. Он чувствовал странное спокойствие. Словно все бури внутри него стихли, оставив после себя гладкую поверхность спокойного озера. Страха не было. Только решимость и… предчувствие вечного покоя. — Как? — спросил Майк, поднимая глаза. В них не было ни вызова, ни страха. Просто обычное любопытство, будто они выбирали дорогу для прогулки. Уилл задумался. Вены на запястьях казались слишком банальными. По шее… нет, это слишком грязно, слишком много крови, и кто-то может не успеть, заставив другого ждать. Он хотел, чтобы всё было синхронно. — В сердце, — сказал он наконец. — Одновременно, глубоко и быстро. Чтобы не было времени на боль. Просто, чтобы… выключиться. Майк кивнул, словно это было самым разумным решением в мире. — В сердце. Ладно. — он переложил нож в левую руку, примерился. — Ты левый, я правый? Или наоборот? — Я правша, — сказал Уилл. — Держи. Их пальцы на миг соприкоснулись — кожа Майка была горячей и сухой. — Держи вот так. Без жалости ударим в сердца друг-друга. Ладонь Майка закрыла рукоять, пальцы Уилла легли на тупую сторону лезвия. Теперь острие смотрело в центр груди Уилла, чуть левее. Они держали смерть вместе, как странный и страшный талисман. — А ты? — спросил Майк. Уилл свободной правой рукой нашёл в кармане куртки, висевшей на спинке стула, свой старый складной нож. Не такой острый, но для этого дела подойдёт. Теперь они сидели, скрестив руки: левая рука Майка с одним ножом направлена в грудь Уилла, правая Уилла с другим ножом — в грудь Майка. Острие второго лезвия упиралось в грязную футболку Майка над тем местом, где бьётся сердце. Они образовали смертельный крест. В комнате стало очень тихо. Даже звуки города за окном отступили, словно приглушённые толщей их решимости. Они смотрели друг другу в глаза. И в этот момент, в последние мгновения, Уилл увидел кое-что, от чего у него перехватило дыхание. Уголки губ Майка дрогнули. Потом медленно, неуверенно поползли вверх. Это не была обычная саркастическая усмешка, к которой он привык, не кривая гримаса боли. Это была настоящая улыбка. Слабая, измученная, но невероятно искренняя. В ней была благодарность, облегчение и какая-то детская радость от того, что он не один. Что они вместе до самого конца. Уилл почувствовал, как по щекам покатились горячие слёзы. Они текли беззвучно, оставляя дорожки на коже. Он не пытался их вытереть. Он смотрел на эту улыбку, на это преображённое лицо, и сердце его сжалось. — Я… — голос сорвался. Он сделал глубокий, дрожащий вдох. — Я никогда не был так рад увидеть твою улыбку, Майк. Слова прошептал, в них было настоящее изумление и нежность, которую он так долго прятал. Он думал, что уже ничего не чувствует, кроме усталости, но это… это его поразило. Улыбка Майка стала шире, в его глазах тоже блестели слёзы. — Да ну? — прошептал он. В его голосе прозвучала давно забытая нотка — смущение. — А я… я никогда не думал, что кто-то может быть рад её увидеть. Они молчали, глядя друг на друга. Мир за пределами комнаты перестал существовать. Остались только они вдвоём и этот странный, страшный и прекрасный момент понимания. — Готов? — тихо спросил Уилл. Майк кивнул. — Готов. Они оба глубоко вздохнули, последний раз ощущая вкус воздуха, смешанного с пылью и запахом старого линолеума. Уилл почувствовал, как пальцы Майка сжимаются на рукояти ножа. Его собственные пальцы ответили тем же. Он видел, как побелели костяшки на руке Майка, сжимающей нож. — Раз, — прошептал Уилл. Майк не отрывал от него глаз. — Два. Острие ножа уже впивалось в ткань футболки Уилла. Он чувствовал то же самое давление на своей груди. Уилл собрался с духом. Это было совместное решение. Он открыл рот, чтобы сказать «три». Но прежде чем слово сорвалось с губ, Майк наклонился вперёд, и не надавил на нож. Он поцеловал его. Губы Майка были сухими и потрескавшимися, с привкусом соли и чего-то горького. Но поцелуй был нежным, бесконечно нежным. Это был поцелуй прощания, благодарности, прощения и чего-то, для чего у них никогда не находилось слов. Уилл замер, но ответил, закрыл глаза, позволив ощущению заполнить собой всё. В этот миг не было страха. Не было сожаления, только эта совершенная близость. Поцелуй длился вечность и мгновение. Когда Майк отстранился, его губы были влажными от их слёз. Он снова улыбнулся. — Три, — тихо сказал он вместо Уилла. И они резко ударили друг-другу острием в грудь. Боль была острой, но короткой. Уилл почувствовал, как лезвие разрезает кожу и мышцы, встречает ребра и входит внутрь. Одновременно он вложил всю силу в свою руку, чувствуя, как лезвие пробивает плоть Майка. Они не закричали, только выдохнули. Уилл смотрел в глаза Майка. Тот смотрел на него. Улыбка не сходила с его лица. Тёплая волна разлилась по груди Уилла, сменяясь холодом. Силы покидали его. Он почувствовал, что Майк тоже слабеет, его хватка ослабевает. Они начали склоняться друг к другу. Их лбы соприкоснулись, дыхание стало прерывистым, темнота наступала с краев зрения. Последним, что почувствовал Уилл, было тепло щеки Майка против своей и его шепот. — Вместе… Потом тьма накрыла их полностью, поглотив и боль, и свет. Они остались сидеть на полу в комнате, склонившись друг к другу, скрещенные руки сжимали ножи. На лицах обоих застыли следы слёз. И на лице Майка та самая улыбка. Тишина в комнате стала абсолютной. Снаружи, за окном, окончательно стемнело.