Слишком по-гейски. Мне нравится

***

      Они проебутся.       Однозначно где-то проколятся, и очевидным это становится уже во время полёта. За час удаётся прийти только к одному общему знаменателю, который единогласно решено взять за основу легенды (о рыцаре и драконе, кто есть кто — догадайтесь сами). История знакомства претерпевает некоторые изменения, обвешивается романтическими мелочами как витрины магазинов гирляндами в предрождественскую неделю, но суть остаётся прежней:       — Нас познакомил твой друг, Джисон, который встречался с моим братом. Ты увидел мои фотки в соцсетях и понял, что это любовь. Всё верно?       Феликс неторопливо обматывает шёлковый платок вокруг бледной шеи, прячет уголки с кисточками за борта шубы. Зимы в Тэгу солнечные и холодные, и эта аляпистая тряпка его вряд ли спасёт, когда они выйдут наружу. Но информировать об этом Хёнджин не планирует, он молча забирает увесистый чемодан с ленты и вертит в голове вариации ответа. Ничего едкого, как назло, не находится.       Колёсики с жалостливым скрипом опускаются на плитку пола багажного закутка, а настроение Хвана опускается куда-то чуть ниже уровня плинтуса. Почти как рисованный ртутный градусник на дисплее мобильного — стоило выключить авиарежим, как дайджест погоды, немного подумав и прихуев, рухнул до нижней границы. Минус десять на электронном термометре перекрывается плашкой уведомления. Входящее от мамы с — вот тут очередь прихуеть доходит и до Хёнджина — извинениями и просьбой добраться самостоятельно, потому что у отца что-то там сломалось. То ли минивэн, то ли система семейных ценностей.       — Обсудим в такси.       Хван решительно топает в сторону выхода. Бросает, не оборачиваясь:       — Советую надеть шапку.       О пальто между лопаток ударяется звонкое мальчишеское Но у меня нет. А надо было прогноз погоды смотреть. Ничего, мать выдаст. И пиздюлей за отмороженные уши, и шапку с нормальным шарфом взамен платка, явно стыренного у дочки цыганского барона.       Чем, простите за бестактность, набит этот сундук на колёсах, если не тёплой одеждой?

***

      — Джинни, ты куда вообще смотрел? Он же уши так себе отморозит!       Обрушивается с порога, едва за ними закрывается входная дверь дома. Сразу после мам-пап это Феликс и перед Ага, я тоже соскучился. Хёнджин даже шнурки не успевает развязать, а уже опиздюливается. Просто восхитительно! И было бы за что? За то что его «парень» стоит у порога, мнёт свою блядскую сумочку покрасневшими пальцами и робко зыркает из-под веера ресниц. Вы только гляньте на него — агнец божий!       Волчара в овечьей шкурке.       Линзы отцовских очков транслируют нескрываемое сочувствие, мол крепись, сын, я с ней уже тридцать лет живу (ну или что-то другое, в чём хочется видеть толику поддержки и сострадания). Он подпирает плечом одну из стенок просторной прихожей. А маман деловито сканирует Хвана — шапка, из ворота пальто торчит облако шарфа, в карманах припрятаны перчатки — и поджимает губы. Первый проёб официально зафиксирован:       — Я думала, что воспитала тебя более заботливым и учтивым.       Ага, а Хёнджин думал, что никогда не переступит порог дома с кем-то вроде… — он стягивает пальто и поворачивается всем корпусом к Феликсу — …барби. Кукольные глазки-пуговки, пушистые ресницы, щёки подёрнуты нежным румянцем. Сюда бы ещё розовую шубейку, для комплекта. Губки бантиком складываются в самую невинную улыбку, когда Феликс торопливо расстёгивает приличного окраса шубу и несвойственным ему голосом выдаёт:       — Не волнуйтесь, госпожа Хван, Вы хорошо воспитали сына. Джинни очень заботливый, — ледяная ладошка укладывается на поясницу, скользит влево. Пальцы впиваются едва ли не до боли. — Поможешь, милый?       Он весь так и лучится добродушием, как июльское солнце в зените. Бесит! Нижнее веко под правым дёргается. На периферии зрения всплывающая ошибка на лицах отца и так вовремя спустившегося из комнаты мелкого — нужная реакция не найдена. Чонин с любопытством наблюдает, как его старший брат (которого и раньше-то в пример никогда не ставили) помогает своему парню раздеться. Феликс выныривает из меховой херни и кутается в цветастый платок.       А Хван играет на ставки с самим собой — интересно, насколько его хватит? По ощущениям, не хочется даже разуваться. Если таксист не успел уехать достаточно далеко, Хёнджин готов заплатить по двойному тарифу, чтобы вернуться в аэропорт и вылететь в Сеул ближайшим рейсом. Потому что маман уже примеряется взглядом к тонкости феликсовых запястий — ужин обещает быть очень плотным и из-за стола их не выпустят, пока все блюда и миски не опустеют.       — Ты слишком добр к нашему Джинни, с ним нужно быть построже, — языком ещё так звучно цокает, что Хвана на мурашки пробирает похлеще чем от мороза. — Пойдём, я дам тебе тёплую одежду и сделаю какао. Ты любишь какао, Феликс?       Если кому интересно, то Хёнджин обожает какао. Но кто б его спрашивал, да? Маман тянет оторопевшего Феликса — ей богу, оленёнок в свете фар — в сторону кухни. Оставленный без внимания отец под шумок растворяется в текстурах коридора, а Иенни всеми силами пытается не заржать. Получается хреново, кстати.       — Даже не начинай!       Шикает на него Хван, когда из кухни доносится бренчание ложек и громыхание верхних ящиков гарнитура. Мама варит потрясающее какао, Хёнджин почти не завидует Феликсу. Он молча волочит чемодан к лестнице на второй и старается не встречаться взглядами с братом.       Этот толком не начавшийся уикенд ему уже решительно не нравится.

***

      Подготовка к небольшому семейному ужину идёт полным ходом. Масштаб пиздеца с каждой минутой ширится, обстановка в доме на грани идиотизма, а Хёнджин идентифицирует себя оленем со свитера, который мама подарила Феликсу. Сама вязала. Ему тоже перепал свитер и ещё одна порция пиздюлей за то, что… и почему ты так долго скрывал от нас такого чудесного парня?       «Чудесный парень» вертится под ногами маман, выполняет какие-то мелкие поручения типа перемыть овощи, нарезать кубиками сыр — Феликс, ты здорово справляешься, нашему Джинни очень повезло — и травит по пути байки из студенческой жизни. А мать хихикает дурочкой-первокурсницей и светится как тот таз, в который отправляются мытые огурцы с капустой. Ладно, история про институтский рождественский спектакль и порванные на сцене штаны Санта-Клауса действительно забавная. Хван даже поулыбался, пока его не выперли из кухни с вполне себе резонным:       — Хватит прохлаждаться, иди лучше отцу помоги.       Если отец в чём и нуждается, то явно не в помощи. Смотреть ролик про рыбалку на ютубе, ныкаясь в гараже под предлогом поиска каких-то украшений для дома — с этим папа и сам успешно справляется. Он только палец к губам прикладывает, когда Хёнджин распахивает дверь, ведущую из прихожей в гараж, и возвращает всё своё внимание тихому бормотанию ведущего. Удочки и опарыши остаются за пределами дома, а Хван уносит отцовский секрет в гостиную.       И куда здесь ещё украшения вешать?       Их дом уже выглядит как один из отделов на рождественском маркете. За окном в темноте сумерек гирлянды подсвечивают разномастными огоньками тонкий слой снега на придомовых дорожках. В углу гостиной ёлка под потолок, вариативность игрушек — от деревянных щелкунчиков из детства с облупившейся местами краской до новых огромных шаров, расписанных снежинками и облепленных глиттером, как ногти Феликса. На шторах ещё гирлянды — персональный ад эпилептика. Видимо, мать поставила целью сначала ослепить всех этим сиянием, а потом ослепнуть самой от счёта за электричество.       Хёнджин не против, не ему же платить. Отца немного жаль, конечно, но сам выбирал. Хван теснит оккупировавшего диван малого и пялится в экран смартфона.       — А разве Рождество празднуют не двадцать пятого?       Иенни ставит на паузу какую-то игрушку, откладывает джойстик и смотрит на Хёнджина как на умалишённого. Будто не в одной семье росли.       — А разве нас это должно волновать? Мы даже не католики. Мама сказала сегодня, значит будет сегодня. А завтра вся эта толпа припрётся.       Выходит, что этим вечером у них тихие семейные посиделки. Желание сгонять в супермаркет за бутылкой чего-то сорокоградусного подаёт первые робкие признаки жизни. Эдакий росток смирения в непаханном поле окружающего абсурда.       — Она столько наготовила?       В арку дверного проёма виден коридор и часть кухни. Стол заставлен какими-то лотками, из-за них торчит белобрысый пучок. Мама мельтешит туда-сюда, тараторит что-то. Слов не разобрать, но по интонациям внеочередная порция дохуя ценных указаний. Голосом Феликса — где-то на границе баритона и баса с лёгкой хрипотцой, от которой за рёбрами резонирует — только порно сюжеты озвучивать или разводить додиков в какой-нибудь конторке телефонных секс-услуг. Но явно не чеканить Так точно, будет сделано.       — В этом году она решила половину заказать. Побоялась, что твоему парню, — малой рисует пальцами кавычки в воздухе и паскудно лыбится, будто знает больше положенного, — Не понравится её еда.       Совесть шлёт привет и начинает поёбывать мозг размышлениями на вольную тему. Идеи крутятся вокруг насколько ж я дерьмовый сын, что напряг всю семью как мелкая крошка снега за окнами, подхватываемая потоками ветра. И тот, и другой хоровод — до тошноты и потенциального самобичевания по итогам выходных.       — Не привози его больше. Он плохо влияет на неё.       Немой вопрос во взгляде, и шкет кивает в сторону кухни. Хёнджин выгибает шею, чтобы расширить угол обзора.       — Она что, сюсюкается?!       Картина маслом: мама опирается о столешницу, рассматривает что-то на экране собственного мобильного, зажатого в чужих ладошках, и причитает. Феликс тычет пальцами по дисплею, объясняет увлечённо. Интересно, что он показывает ей в её же телефоне? Где найти видосы с котиками? Онлайн доставку овощей со скидкой пятьдесят процентов? От чего ещё эта вечно нахмуренная женщина может выглядеть настолько довольной и умиляющейся?       Ответ не заставляет себя долго ждать. Из кухонного проёма показывается мамино лицо:       — И почему ты не говорил, что у тебя есть инстаграм? Феликс помог мне зарегистрироваться.       …а мобила Хвана вибрирует новым уведомлением: @hot_mrs_hwan follow you       Ему не жить!       Хёнджин подрывается с дивана под улюлюканье брата и вылетает из гостиной. Пятки вот-вот прошибут деревянные половицы. Костяшки хрустят, кожа на них натягивается от остервенелости, с которой Хван сжимает кулаки. Мама на выходе из кухни осаживает тёплой улыбкой и ласковым похлопыванием по плечу.       — Мне было любопытно, как вы познакомились, и… Не сердись на Феликса.       О! Нет, конечно, Хёнджин не будет на него сердиться. Он его просто придушит и зароет тело на заднем дворе. И плевать, что земля промёрзла, а лопаты в их доме отродясь не водилось. Хван собственными руками готов вырыть яму этому… этому… Из-за груды лотков высовывается хитрая котёночья морда. Феликс стреляет глазками из-под выбившихся прядей отросшей чёлки. Высветленный волос контрастно обрамляет бронзу кожи, кончиками лижет веснушки на скулах.       Искры озорства по чернилам радужки, и запредельная искренность улыбки как подсечка.       — Сказал, что влюбился в тебя после этой фотки.       Перед поплывшим от гнева взглядом растянутая на весь дисплей фотография. Хёнджин фиксит сбитый фокус, присматривается — тот самый снимок, где он с кроссовком на башке. А под ним уже семь лайков, последний от Феликса дополняет свежий сегодняшний от мамы. Которая, видимо, решила учтиво ретироваться на безопасное расстояние, потому что Хван только сейчас ощущает, как от напряжения свело челюсть.       Феликс поднимается со стула, оставляет на столешнице инстинкт самосохранения и разделочную доску с огрызками чего-то на вид несъедобного. Короткие пальцы небрежно касаются небольшого кармашка на футболке-поло, чуть выше соска. Хван шумно пыхает носом и силится сдержать нарастающее раздражение.       — Да брось, твоя мама крутая! Она и на меня подписалась.       — Вот сам и будешь ей объяснять, откуда в твоём аккаунте столько цветов.       Собственный голос скатывается до какого-то шипения. Между гласных — ядовитая желчь. Хёнджин перехватывает наманикюренные пальчики, что выводят узоры на груди, пересчитывая плетение нитей. Что он вообще себе позволяет? На них даже не смотрит никто, можно не притворяться. Феликс неопределённо хмыкает себе под нос, приподнимается на носочки и шпарит жаром шёпота по мочке уха.       — Только не говори, что ревнуешь…       Отстраняется и ржёт в голосину. Придурок!       Маленькая ладонь юрким зверьком выскальзывает из цепкого хвата — собственным пальцам будто как-то прохладнее становится. Неуютно. А Феликс возвращается к нарезанию неидентифицируемого продукта и уже спокойнее поясняет, роняя слова под лезвие кухонного ножа:       — Это я к маме летал, в Австралию. Дарил ей в день прилёта букет и ещё один сестрёнке — на день рождения.       Звучное вжух-вжух, по доске прокатываются плоские кругляши чёртового баклажана — как он вообще мог не узнать? Белобрысая макушка, тотальное молчание, и Хёнджин чувствует себя идиотом. Он понятия не имел, что мать Феликса живёт в Австралии. Он даже не удосужился расспросить его о семье, полностью сосредоточившись на погружение в дебри своей родословной.       Остаётся только надеяться, что эта оплошность не выйдет ему боком. Ну и… что у него будет возможность узнать о Феликсе чуть больше. Например, откуда в довесок к кошко-брату взялась ещё сестра? И что его мать забыла на другом краю глобуса? Это даже любопытно. Непонятно, почему, но просто как данность — интерес к персоне Феликса распускается бутонами японской камелии по зиме.       М-да, приплыли.

***

      К моменту, когда желудок от голода начинает привариваться к позвоночнику, выясняется, что большая часть сегодняшних заготовок была сделана на завтра. А на ужин у них запечёная индейка — насколько уместно будет ляпнуть, что это вообще-то не тот праздник? — салат из овощей, какая-то подлива, рис и… баклажаны. От одного запаха внутренности Хвана готовы вывернуться наизнанку. Как в детстве, когда ему было пять, и он впервые продемонстрировал семье своё отношение к этому овощу. Мама пожимает плечами, выкладывая тушёное месиво из сковороды в глубокую миску:       — Феликс сказал, что любит баклажаны.       — Я не люблю баклажаны!       Но кого это ебало, правда?       — Ради своего парня потерпишь.       Там как будто должно было быть продолжение, что-то в духе я же ради тебя терпела… и длиннющий перечень всех хёнджиновских проёбов за долгие двадцать семь лет жизни. Но то ли у маман запал иссяк, то ли Феликс и правда на неё «плохо» влияет. Мама по-доброму улыбается и всучает Хвану полную чашу персонального издевательства. Глаза закатывает и вздыхает устало:       — Господи, ну не хочешь — не ешь. Никто тебя не заставляет. Просто поставь на стол.       Да, ему доверили самое ответственное — сервировку, пока Феликс после пары часов, проведённых в роли стажёра-поварёшки при именитом шеф-поваре, отдыхает. Приводит себя в порядок или пудрит нос. Чёрт знает, что он там делает, но в доме наконец-то становится привычно тихо. Никакого дурацкого смеха и бесконечной болтовни — как шуршащие помехи радиовещания, аж голова разболелась.       Кажется, даже малой в гостиной притих.       Хёнджин, само собой, всё делает не так. Мама несколько раз исправляет его косяки, но молчит, не отчитывает — подозрительно спокойно. Настолько, что в какой-то момент это даже начинает напрягать. Салфетки лежат не с той стороны от тарелки, а ей и дела нет: перекладывает, выставляет бокалы, суёт Хвану вилки с ножами и проверяет духовку. Запах обалденный. И почему они раньше никогда не готовили индейку на Рождество? Идея гениальная!       — Я хотела разделать и с подливой потушить, но Феликс сказал, что будет вкуснее целиком запечь.       Ну, конечно же, Феликс… Никуда от него не деться. Мать очарована, и как будто бы в этом и была цель, но Хёнджин отчего-то бесится.       Через полчаса стол накрыт на пять персон, по центру — огромная тушка с румяной корочкой, как в старых американских фильмах про день благодарения. Рот полнится слюной, а на сером трикотаже поло красуются два жирных пятна. Отец на своём законном месте — во главе стола — всячески прикидывается ветошью, стараясь не отсвечивать. Это не сложно — начищенное фамильное серебро сияет так, что аж в глазах рябит. Так что на початую бутылку пива в батиной ладони даже внимания никто не обращает.       Хван возится с допотопным штопором, пробка делится на две неравные части, одна из которых остаётся в бутылочном горлышке. А в субтитрах на мамином лице красноречивое какой же ты у меня криворукий. Можно было бы обидеться, но Хёнджин не успевает — в просторную кухню вваливаются мелочь и… Феликс.       — Я тебе говорю, просто нафарми в следующий раз побольше. Потом уже можно на мид идти, но саппорты у вас, конечно, те ещё нубяры. Твоим друзьям бы скилы прокачать…       От переизбытка незнакомых слов на пару предложений мозг трещит аккурат посередине, с закосом под два куска пробки, что валяются на столе. Вино оставляет узор из красных крапинок поверх вышивки скатерти — ему пизда, но это не принципиально. Потому что малой лыбится от уха до уха и, горделиво подбоченившись, заявляет:       — Феликс помог мне аппнуться! Круто, да?!       Ага, Хван сейчас уссытся от восторга! И пока все рассаживаются, а Чонин не прекращает трещать о том, насколько Феликс хорош в какой-то там онлайн-игрушке, Хёнджин гоняет между висков единственную мысль И ты, Брут!       Надежда остаётся только на отца. Он — кремень! Кремень же?

***

      Нет.       Не кремень.       И очевидным это становится ещё до десерта.       Бряцанье серебра о керамические борта тарелок — и куда подевались привычные палочки? — звон бокалов, пара тостов из серии За всё хорошее и против всего плохого, чириканье мелкого пиздюка: всё про игры и про то, что его классуха старая мразматичка. Феликс играюче отбивает самые каверзные вопросы мамы, каждый ответ подкрепляет незатейливой шуткой и своим фирменным звонким смехом. Допрос с пристрастием оканчивается полнейшим принятием с маминой стороны, когда она делает очередной глоток красного полусухого и мечтательно выдаёт:       — Ой, было бы здорово, если бы вы и на новый год смогли к нам приехать. Обещают много снега в этом году.       Хёнджин давится рисом. Это всё, конечно, потрясающе, но у него вообще-то лимит на встречи с роднёй. И на банковской карте — услуги Феликса на регулярной основе ему не по карману. Отец осторожно похлопывает между лопаток и как-то благодарно улыбается. Гордиев узел сомнений разрубается одной фразой. Шёпотом и на ухо:       — Спасибо, что делаешь маму такой счастливой.       И до Хвана, наконец-то, доходит. Папе вообще всё до пизды — вся эта суета, содержание разговоров, сраные баклажаны, которые он тоже не ест, ворчание матери в его адрес (пивная бутылка на столе её, видите ли, не устраивает). Даже ориентация старшего сына и чёртовы блёстки на ногтях пацана, которого привели в их дом на смотрины. Весь ужин отец молчит и не сводит умиротворённого взгляда с мамы, которая хохочет над каждой шуткой Феликса и над их глупыми перепалками с Чонином.       Для папы главное — счастье этой женщины.       Он уже по дефолту принял Феликса. Просто потому что с его появлением дом ожил, а мама будто лет на двадцать помолодела. И плевать, что через несколько минут она всех запряжёт убирать со стола, мыть посуду, а кого-то (Хёнджина, конечно же) ещё и скатерть застирывать отправит. Сейчас мама сидит притихшая, попивает вино, а отец ею любуется. Довольный-довольный.       Всеобщее молчание на удивление не давит и ощущается вполне естественным. Сидящий по левую руку Феликс гоняет кусочки баклажанов по дну тарелки, с любопытством зыркает поочерёдно на родителей и улыбается краешком губ. Хван не пялится, просто… просто под столом чужая острая коленка притирается к его собственной, а Феликс украдкой подмигивает, когда отец по-джентльменски подливает маме вина в бокал. Им не подливает — у Феликса уже и без того от пары глотков задний фон веснушек порозовел. Смотрится, кстати, мило.       Перспектива дожить до десерта без приключений рушится братовым внезапным инфо-вбросом:       — Кста-а-ати, мам! А ты не хочешь показать Феликсу альбомы?       Это вот вообще нихуя не «кстати»! Хёнджин злобно прищуривается, будто так прицел будет лучше и взглядом можно будет просверлить мелкому засранцу черепушку. Иенни невинно улыбается — в ямочках на щеках спрятано по демону. Вот же предатель, а ещё брат называется!       — Точно! — оживляется мама, — Феликс, если ты не устал…       — Что Вы, госпожа Хван, я с удовольствием посмотрю на детские фотографии Джинни.       Ласковые нотки в голосе сродни шёлку — что-то вроде шёлковой удавки, затягиваемой под кадыком. На колено по-хозяйски укладывается горячая ладонь, пальцы ведут от чашечки выше по напряжению мышц, как по направляющим. Феликс ластится домашней кошкой, бодает виском плечо и едва ли не мурлычет:       — Ты же не против, милый?       Глаз начинает мелко подёргиваться. Хёнджин пытается скинуть с себя крашеную макушку, пока скрытая от лишних глаз пятерня Феликса под столом уже впивается в ляжку — не выходит. Выходит только нервно дёрнуть плечом и на недоумённый взгляд мамы ответить натянутой до сведённых челюстно-лицевых улыбкой. И приобнять своего парня за плечи. Вынужденно. И вымученно.       — Ликси, — аж горло спазмом сводит и язык к нёбу приклеивается от сладости обращения, но Хван продолжает. — Нам ещё надо помочь маме убрать со стола и помыть посуду.       Хёнджин готов перемыть всю имеющуюся в доме посуду. Даже ту, что в коробках на чердаке. Даже в ледяной воде, в тазу, на улице, под снегом, без моющего средства — как угодно! Лишь бы не детские фотки… Озадаченность на мамином лице подкидывает крохи веры в потенциальное спасение, если бы не одно «но». Сидящее во главе стола и лениво протирающее свои очки «но». И с какого-то рожна такое доброе (может, потому что ему разрешили пить пиво вместо вина, хрен знает):       — Вы и так сегодня пол дня на кухне торчали. Идите с мамой пообщайтесь, а мы тут приберёмся с Чонином. Поможешь отцу?       Мелкий кривит лицо, а Хван с Феликсом давятся синхронным смехом гиены.       Всё-таки есть в этой жизни справедливость.

***

      Мама усаживается по центру дивана, выкладывает с одной стороны от себя четыре увесистых тома, с другой — похлопывает ладошкой по обивке, приглашая Феликса. Хёнджин мостится на пол, откидываясь спиной на диван и вклинивая голову ровно между мамиными и феликсовыми коленками. Обзор — говно, но так даже лучше. Особого желания смотреть на себя с брекетами или в футбольной форме у него нет, если честно.       Хван бы с удовольствие махнулся с Иенни. Из кухни доносится журчание воды о металлическое дно раковины и папин ворчливый голос. Малой опять не промывает как следует вилки, а опиздюливаться потом от матери придётся отцу, как старшему. Некоторые вещи в этой семье с годами не меняются.       Страницы шелестят хрустящим целлофаном, распахивая перед чужим любопытствующим взглядом историю одной жизни. Мама пролистывает медленно, комментирует что-то по ходу. Феликсу будто бы даже интересно. Вкрадчивость баритона ласкает слух:       — О, Джинни занимался плаванием?       — Да, но быстро бросил. Увлёкся футболом.       Судя по голосу, мама даже гордится немного. Хван гнёт шею, заглядывая в недра архива. На фотке мокрый пиздюк лет четырёх, в плавательных трусах и с медалькой, лыбится беззубым ртом. И подпись внизу на специальной плашке для пометок — детские городские соревнования, март 2003.       — Ты такой довольный тут…       Хорошо, что не добавляет «милый». От этого слова скоро потряхивать начнёт. Ещё один беглый взгляд на фото, просто чтобы убедиться, что не показалось — действительно, довольный. Можно даже сказать счастливый.       Хм…       Что случилось с тем жизнерадостным весёлым пацаном с фоток? В какой момент всё успело пойти по пизде и главное — почему Хёнджин этого совершенно не помнит? В башке бардак из обрывков воспоминаний.       Вот он в школьной форме, звезда класса, гордость выпуска. Вот он поступает в лучший университет страны и переезжает в Сеул. Первый курс, ненавистный матан и любимая физра. Джисон с его гейскими шутками, которые позже оказываются нифига не шутками. Хвану двадцать и мама просит его встретиться с дочкой её друзей, сводить куда-нибудь, показать город. Несколько свиданий с обязательным отчётом после каждого — Йеджи хорошая, но Хёнджину не то чтобы особо нравится. Мамин взволнованный голос в телефонной трубке и заискивающее ну ты присмотрись получше.       Хван и присмотрелся. Йеджи красивая и заслуживает чего-то более достойного, чем дело не в тебе, просто я, кажется, гей. Расставание, что не оставило шрамов. И мысли о влюблённости как о чём-то, что показывают в кино. Примерно такое они с Йеджи и смотрели на летних каникулах в полупустом зале родного Тэгу, когда его пальцы мокли в её трусах, а по заднику черепушки прокатывалось сплошное нихуя, помноженное на сожаление об отсутствии влажных салфеток.       Следующие два года как корова языком слизала. Учёба, учёба, учёба. Диплом, выпускная церемония с пьяными однокурсниками. Практика в одной из неплохих компаний финсектора — чёрный костюм, белая рубашка, работа от звонка до звонка на левого дядю. Первая зарплата спущена на покупку акций, потому что Джисон я прям жопой чую, что нам повезёт. Им повезло. В финансовом плане.       А по личным ощущениям — как будто не очень. Хёнджин даже не может вспомнить, какие у него увлечения, кроме новых сделок, котировок на бирже и сраного приложения для клиентов, которое уже второй год разрабатывает Сынмин. Единственное перманентное желание Хвана — выспаться и чтобы от него все отъебались. Если это и есть взрослая жизнь, то это отстой… Немного обидно, что того карапуза никто не предупредил о перспективе подобного расклада.       Даже у Хана есть какая-никакая жизнь. Свидания всякие, клубы, кошатник тот же. Ладно-ладно, его зовут Минхо, Хван помнит. Они и в отпуск вместе как-то летали, пока трое хвостатых — сунь-дунь-плюнь или как их там — драли своими когтищами хёнджиновский диван. В Таиланд или Вьетнам, но это не суть. Туда, где тепло, вкусные коктейли в пузатых бокалах и можно безбоязненно целоваться на пляже. И нет, Хёнджин не завидует, но, возможно, — чисто теоретически — ему бы тоже хотелось целоваться с кем-то на пляже.       Зрачки утыкаются в мягкость феликсовых губ. Растянутая от уха до уха улыбка, красный от вина в уголках. Хван инстинктивно сглатывает, дёргает кадыком и отрывает макушку от диванной обивки.       Кажется, он отвлёкся, потому что мама о чём-то весело щебечет, пока Феликс делает вид, что слушает. Облизывает свои преступно большие губы и пялится на Хёнджина. Откровенно пялится, глаза в глаза. И на днище его зрачков такое пламя, что уберите-ка подальше альбомы и прочую макулатуру, пока тут весь дом к хуям не сгорел. Хвану вот уже как-то жарковато становится.       Или это всё вино?

***

      — А здесь Джинни пять. Он тогда расхлестался на велосипеде и неделю ходил в бинтах и обклеенный пластырями. Папа его мумией дразнил.       Первый том персональной энциклопедии позора Хван Хёнджина подходит к концу. Выдержка закатывается куда-то под диван.       А можно ещё немного выпить?

***

      — Феликс, а твои родители хранят альбомы с детскими фотографиями?       И на втором раунде семейного буллинга посредством фотокарточек кубок чемпиона по бестактности отправляется к госпоже Хван из Тэгу. Хёнджин прячет смущённый взгляд в ворс ковра у дивана, испанский стыд — не его любимое ощущение. Феликс же складывает губы в карикатуру улыбки. Получается натянуто, не покупается даже маман.       — После развода родителей мы много переезжали, и распечатанных фотографий не сохранилось. Но у меня есть электронный альбом.       Бодрится.       Рот уголками едва ли не за уши цепляется, мол это не та история, от которой кому-то должно стать грустно. Но почему-то становится. То ли Феликс настолько дерьмовый актёр, то ли истинные эмоции за маску не помещаются — на лице улыбка, а от тоски во взгляде стынут щиколотки.       Хван тянется к альбому — перелистывает страницу и тему разговора — выворачивает шею, чтобы получше рассмотреть снимок.       — А здесь у меня что с лицом? Тоже разбился? Чего у меня все губы в кровище?       Срабатывает — маман отвлекается, а пальцы Феликса сжимают плечо крепко-крепко. На полях остаётся заметка «расспросить Джисона о семье Ли», непонятно для чего. Просто надо и всё тут, хоть обосрись. Сверху в макушку прилетает едва слышное Спасибо, потому что мамин внезапный смех даже шары на ёлке колышет.       Она пытается отдышаться и тараторит сбивчиво, но всё с той же улыбкой:       — Если бы! Ты их моей помадой любимой накрасил! Бабушкину шаль ещё нацепил и заявил, что выйдешь замуж за соседа. Хорошо, что господин Чхве не слышал… Ох, и намучалась я с тобой!       И это абсолютно точно не та история, которую нужно рассказывать при посторонних. Такие тайны уносят в могилу! По ощущениям Хёнджин уже очень близок — он готов от стыда под плашки паркета закопаться. Уши горят, лицо наверняка пошло аляповатым орнаментом и до милого робкого стеснения там ой как далеко! Мама продолжает посмеиваться, а Феликс молчит.       Поднимать взгляд ссыкотно, если честно, но Хван как та кошка, которую любопытство сгубило — стреляет глазами снизу вверх, прикрывая ползущую по щекам красноту ладонью. Феликс мягко улыбается, оглаживает пальцем спрятанный за полиэтиленом плёнки снимок и ловит его взгляд своим. Нечитаемым и глубоким.       Склоняется, приобнимая за шею. От низкого шёпота по загривку пляшут мурашки:       — У меня есть парочка помад в косметичке, оттенки другие, но…       Вот же зараза! Насмехается!       Но бесит даже не это. Бархат подушечек цепляет воротник поло, скользит по коже, на ходу подсчитывая количество мурашек; они только множатся совершенно предательски. Хёнджин не выдерживает. Подскакивает на ноги, игнорируя поплывшую перед глазами картинку — не до рябящей гирлянды ему. И не до альбомов. Что за дурацкая затея вообще?       Уже на выходе из гостиной бросает:       — Спать пора. Завтра досмотрим.       В спину прилетает мамино взволнованное Чего это с ним? А по вискам, как молотом по наковальне, стучит единственная мысль: это ничего не значит, он всё ещё не гей!

***

      Дверь в комнату тихонько поскрипывает петлями. Ночник высвечивает тёплым жёлтым крадущуюся мальчишескую фигуру. Из Хёнджина актёр ещё хуже, чем из Феликса — даже спящим притвориться толком не может. Он отодвигается к стене и откидывает край одеяла. Приглашающе. Старая полуторка хрустит ламелями под весом второго тела. Феликс осторожно присаживается на край кровати, выглядит немного расстроенным:       — Извини.       Пальцы стискивают край свитера. Губы поджаты, как у провинившегося школяра.       — Я не хотел тебя обидеть.       — Всё нормально.       Врёт Хван. Самообман — штука опасная. Один раз повёлся и всё, годы в плену кривых убеждений обеспечены. Феликс ожидаемо не ведётся. Слишком умный для своих лет.       — Мне не следовало так шутить…       — Давай спать.       Хёнджин даже не пытается отсечь излишнее раздражение — интонации колючие как еловые ветки. Или проволока, которой на манер мишуры украшен забор, что Хван годами выстраивал между собой и внешним миром. Феликс, наверное, не заметил таблички «Не влезай — убьёт», что ж его проблемы. Хёнджин отворачивается, впериваясь взглядом в тиснение обоев, а тепло из-под бока пропадает.       Шагов за спиной не слышно. Застыл что ли?       Становится немного совестно. Хван бубнит больше в блядский узор на стене, чем Феликсу:       — Мама там тебе пижаму оставила. На стуле.       Скрип колёсиков по ламинату, шелест одежды. Хочется перевернуться и посмотреть. Зачем? Хёнджин без понятия. Он просто ёрзает, шуршит простынями и ненавидит подушку, будь она неладна — слишком мягкая. Сейчас бы башку свою дурную под неё запихнуть и спрятаться от собственных мыслей. И от Феликса, который уже щёлкает выключателем и укладывается рядом. Притирается жопой к жопе. Горячий, как конвекционная печка.       Хван вытягивается вдоль стеночки — руки по швам, дыхание по пизде пошло. Пытается отодвинуться, чтобы хоть какой-то зазор между их телами оставить. Чтобы личное пространство не было столь беспардонно заполнено кем-то… кем-то…       Интересно, как от него сейчас пахнет? Также сладко?       — Если тебе неудобно, я могу поспать в гостиной на диване. Или можешь развернуться и…       Слова тонут в скрипе пружин. Нос тянет воздух в жалких сантиметрах от чужого затылка — также сладко. Даже ещё лучше. Голову кружит, как от вина, тело мурашит. Но приятно. Хорошо, что окна зашторены, а Феликс лежит спиной и не видит стыдливого румянца. Кажется, Хёнджину ещё никогда не было настолько неловко. Но Феликс добивает, словно мысли умеет читать. Даже те, которые Хван от самого себя пытается сныкать.       — Если хочешь, можешь обнять. Я никому не расскажу.       Забавляется.       Хёнджин придвигается ближе, опоясывает, вжимая угловатыми лопатками в грудину. Сердце сейчас прошибёт к хуям рёбра, так колотится. Язык сухой и скребётся о нёбо, давит из себя оправдывающееся:       — Мне просто руку некуда деть.       — Знаю. — Феликс хмыкает и добавляет шутливо, — Твоя мама просила не шуметь, так что обойдёмся без шестого пункта из списка.       И вздыхает глубоко. Томный выдох с едва различимым а-а-ах, и яйца Хвана звенят от внезапно нахлынувшего возбуждения.       Ёбаный джинглбеллс какой-то.