Слишком по-гейски. Мне нравится

***

      Если вам вдруг интересно, как происходит принятие себя, то… Хван Хёнджину тоже, блять, очень интересно. Потому что едва в набитой опилками башке успевает проскочить мысль о собственной гей-ориентированности (был бы тут Джисон, он бы непременно оценил шутку), как за спиной грохочет входная дверь, а между лопаток в тонкий трикотаж футболки прилетает разгневанное:       — Совсем дурак? Простыть хочешь?       Феликс стоит на крыльце — так-то тоже дурак-дураком — в одной блузке и мнёт в руках хваново пальто. Всклокоченный и сердитый, пыхтит под нос, как волчок заведённый. Хёнджин прячет улыбку в ладонь — это даже приятно, что за него вот так беспокоятся — и подходит ближе. К подошвам тапочек липнет снег, а язык пружинит о верхнее нёбо:       — Сам дурак. Чего выперся?       Звучное цоканье, и глаза закатываются аж до Сеула. Феликс вытягивает руки, мол на, держи, оденься хоть. И уже собирается развернуться, чтобы уйти обратно в дом, на этот ведьминский шабаш (который в цивилизованном обществе все почему-то упорно зовут семейным праздником). Холодно, или просто не хочет мешать чужой рефлексии.       Хван бормочет глупое Спасибо. Голос едва ли громче, чем скрип снега под ногами. Забирает пальто. Взгляд плутает между ступеньками крыльца. На второй трещина в деревяшке. На третьей — тапок, синий в красную полоску. Рядом с ним приземляется второй, точно такой же, а горячее дыхание Феликса виснет облачком пара в воздухе:       — Просто для информации — один поцелуй с парнем не делает тебя геем. Расслабься.       Ага, прям как гора с плеч сразу же. Глаза по-прежнему изучают двуцветный узор на тапочках. Вопрос вырывается сам по себе. Внезапно, но слишком отчётливо, как выстрел ружья в глухом лесу:       — Даже если мне понравилось?       Кашемир остаточным теплом дома греет ладони, мнётся между трясущихся пальцев. Хёнджин замирает — будто приговора ждёт. Давай же, не жалей, говори как есть. Хван почти готов принять эту правду. Если уж дядя Усач смирился, то чем он-то хуже?       — Даже если тебе понравилось.       Резюмирует Феликс и тихонько посмеивается. Зарывается пальцами в волосы, как щенка нерадивого за ухом треплет, но Хёнджину до одури приятно. Так приятно, что он инстинктивно ластится щекой к открытой ладони и жмурит глаза от непозволительного удовольствия. Под веками снова пляшет что-то отдалённо напоминающее фейерверк. Или бенгальские огни — такое же тёплое и яркое.       Как солнце…       Как Феликс…       Кончики пальцев проводят последний раз, цепляют небрежно мочку уха. Тепло скользит по щеке и пропадает, а Хван от неожиданности распахивает глаза. Взгляд снизу вверх — между ними две ступеньки и зажатое в руках пальто, но это ерунда. Важнее другое:       — Даже если я хочу повторить?       Контрольный в голову разрезает холодную пустоту вокруг на «до» и «после».       — Даже если ты… что?!       Хёнджин не оставляет пространства для мыслей и путей к отступлению — лестница трещит деревянными плашками ступеней под весом, пальто валится слева. Зрачки напарываются на сплошное беспросветное охуевание в чужом взгляде. Глаза в глаза. Хватает доли секунды: руки стискивают тонкий шёлк, пальцы требовательно впиваются в бока. Губы успевают поймать удивление выдоха — феликсово обескураженное А-ах Хван слизывает собственным языком.       И это самое вкусное, что он когда либо пробовал.       Не поцелуй — самоликвидация какая-то. Хёнджин сминает большие губы, дышит сбивчиво в щёку. Наслаждается тем, как Феликс притягивает его к себе за шею — алчно и бескомпромиссно. У него маленькие ладони и полное отсутствие стопора. От чмокающих звуков аж в ушах звенит, но Феликс добивает — стонет в раскрытый рот Хвана. И если бы можно было сдохнуть только от поцелуя, Хёнджин бы уже…       В башке война и залпы снарядов, сердце наяривает поршневым насосом в груди, а ладони заныривают под блузку и плавятся о жар кожи. Феликс прогибается в пояснице и льнёт ближе — весь горячий, податливый, как воск свечи. Под прикосновениями сам же и плавится, дрожит и гулко стонет, выбивая кислород из лёгких и всю дурь из башки. И целовать его — как добровольно сигануть под поезд: один раз и всё, и пиздец.       Хван не может остановиться.       Даже, когда слух улавливает скрип дверных петель, а реальность тащит за шкирку из пучины безрассудства маминым голосом:       — Вы бы хоть дождались, когда гости разъедутся.

***

      Остаток вечера напоминает пытку. Что-то в духе медленного поджаривания на огне. Только вместо костровища — распалённый поцелуями и шампанским Феликс. А святая инквизиция в лице всего семейства с наслаждением наблюдает за мучениями главного еретика.       Кто-нибудь, налейте ещё немного вина и попросите тётю Ерин прекратить строить из себя папарацци. На её телефоне уже с десяток кадров, и кроме уснувшей за столом бабули и пиздюков, дерущихся за последнего шоколадного Санту, в этом фото-репортаже имеются глупо лыбящиеся лица Хёнджина и Феликса. Чьё краснее не определит даже эксперт по колористике.       — Ну ты только глянь, какие они милые…       Шепчет тётушка Ерин и тычет экраном мобилы в лицо мамы, а Хван надеется, что это про мелкоту. Один уже с фингалом. Потому что меньше всего ему хотелось бы увидеть потом где-то на страницах семейных альбомов распечатанный снимок, на котором он зажимает своего… /мозг стопорится — нужное определение не найдено/ Феликса.       Его попробуй не зажимай, ага!       Сидеть рядом с Феликсом в одном кресле по ощущениям чуть сложнее, чем пробежаться босиком по углям, на ходу глотая шпаги и извлекая кроликов из рукавов — тот ещё фокус, знаете ли. Хёнджин как чёртов иллюзионист пытается держать свои руки на виду: они то и дело соскальзывают по плавной линии позвоночника (правая, предательница, так и норовит прошмыгнуть в зазор между топорщащейся блузкой и поясом брюк) или обнаруживаются в районе плотно сведённых мягких бёдер. Кончики пальцев вклиниваются между, а Феликс пытается спрятать глубокие вздохи за показушным смехом. Никто не ведётся. Крис, конечно, весельчак, но история про оставленную у родителей в Австралии собаку…       Короче, палятся они просто безбожно.       К десерту — оказывается, торт можно покупать не только на день рождения — никто уже не обращает внимания. Мать выносит чашки и предлагает пить чай. Тётушка Соён предлагает пить то, что пили. Решение принято почти единогласно, и семейный фарфор остаётся нетронутым, а перед Хёнджином и Феликсом выставляют одну тарелку с огромным куском кремового безумия. Вилка тоже одна. Видимо, в целях экономии воды на мытьё посуды.       Хван не фанат пирожных и прочей кондитерской фигни, но… когда Феликс открывает свой рот, касается кончиком языка зубцов вилки и обхватывает губами кусок бисквита, оставляя ровно половину на фамильном серебре и пачкаясь белым кремом… Хёнджин захлёбывается слюной. Под ширинкой джинсов липко и жарко. Тесно.       У него скоро косоглазие разовьётся — не смотреть просто невозможно. Собственные губы едва ли не в кровь искусаны, большой палец стирает остатки крема из уголков феликсового рта. Жест больше автоматический, неосознанный и совершенно, блять, неконтролируемый, но Феликс смотрит на него оголодалым взглядом. Зрачки-монеты перескакивают с лица на подушечку большого. Феликс облизывается и приоткрывает губы. Желание толкнуться между ними пальцем обрывается маминым спасительным:       — Положить вам ещё кусочек?       — Спасибо, госпожа Хван, я уже сыт. А ты, милый?       Ага, по горло — всей этой постановой.       Хёнджин от этого глухого осипшего голоса хочет биться башкой о столешницу. Это ёбаное наваждение какое-то. Хван только мотает головой из стороны в сторону и звучно сглатывает слюну.       Если он переживёт этот вечер, то официально может считать себя героем. Феликс — испытание на прочность, кара небесная за грехи всех прошлых жизней и ниспосланное на него благословение в одном лице. Демон-обольститель за фасадом детской непосредственности с узором из веснушек и обезоруживающей искренностью во взгляде.       Хёнджину — пиздец. Но он уже как-то и не возражает, если что.

***

      Гости разъезжаются ближе к одиннадцати. Когда за последними (Крис на удивление слишком крепко и долго жмёт его руку и предлагает как-нибудь сгонять вчетвером на барбекю — ага, разбежался) закрывается входная дверь, а отец уводит бабушку наверх в гостевую комнату досыпать до утра, Хван облегчённо выдыхает. Не страшит даже перспектива мытья посуды до полуночи.       Они справились! Ура!       А мыть посуду с Феликсом оказывается очень весело: вся кухня в брызгах, футболка почти насквозь сырая, на веснушчатой моське лыба — рот будто привязан к ушам за уголки. Его не огорчают даже пятна от какого-то соуса на белоснежности шёлка. Такое хрен выведешь, но Феликс продолжает улыбаться и напевает рождественские песенки под нос. А Хёнджин передаёт ему мокрые тарелки, наблюдает исподтишка, с какой особой, почти маниакальной, тщательностью натирается до скрипа керамика, и ощущает непривычное спокойствие. Комфорт на непонятном ему уровне — если не загоняться, то даже приятно.       Но Хван и не загоняться не совместимы по гороскопу. Мысли вертятся вокруг того поцелуя на крыльце. Губы нефантомно печёт — так и хочется вырвать из рук дурацкое полотенце, поймать в кольцо объятий и целовать.       Целовать-целовать-целовать…       Пока челюсть не вывалится нахрен. Это-то и пугает. В смысле даже не сам факт, что целоваться он хочет с парнем — об этом Хёнджин обязательно порефлексирует, когда вернётся в Сеул, может, к психологу сходит. Джисон советовал одного, но, судя по сегодняшнему разговору (не с ним, а с Минхо, в квартире которого внезапно обнаружился его друг), лучше бы выбрать другого терапевта. От этого толку мало, раз Хан снова вляпался в те же грабли. Или как там? Не суть.       Хвану страшнее от того, что Феликс… ну, это ведь всё часть плана. Он просто выполняет условия договора и максимально отрабатывает полученные деньги, пока Хёнджин медленно запекается внутри своей башки и варится в котле из так невовремя нахлынувших на него ощущений. Разве нет? Глупо надеяться, что тот поцелуй значит для Феликса хоть что-то, хоть половину от того, что он означает для самого Хвана.       — Кончай гонять эту фигню туда-сюда.       М?       Хёнджин выныривает из размышлений. Пустая раковина, тихое шуршание воды, пальцы переминают остатки средства для мытья посуды на губке. Скудные клочки пены утекают в водосток вместе с тревожными мыслями, когда тепло феликсовой ладони касается поясницы. На плечо укладывается острый подбородок — Феликс будто в попытке подтвердить свои догадки заглядывает в опустевшее металлическое корыто.       — Ну что ж, мы справились, да?       Это он про посуду?       Собственное Угу звучит как-то вымученно и устало. Тепло из-за спины пропадает, по кафельной плитке пола шаркают подошвы тапок. Уже на выходе из кухни Феликс останавливается:       — Ты не против, если я пойду в душ первым?       Хёнджин не против пойти туда вместе, но седьмой пункт из зелёного списка так и останется не реализованным. Хван только кивает в ответ и смывает пену с разбухших от блядского посудомойства пальцев.       Интересно, как выглядят эти веснушки на плечах влажные от воды? Или от испарины…       Мысли снова сворачивают не туда.

***

      Феликс даже не пытается сделать вид, что заснул. Интерес чужого взгляда слизывает капли, стекающие по грудным и плечам — Хван так торопился, что после душа толком не успел вытереться. Это всё страх. В ванной он провёл минут десять, а мылся из них дай бог чтобы три с половиной. Да, чёрт, он снова дрочил. И снова на Феликса. Если это войдёт в привычку, то психотерапевт ему точно пригодится.       Пижама болтается на спинке стула, а курсирующие по его телу зрачки взблёскиват неподдельным восхищением. Шумное дыхание и звонкий звук, с которым Феликс причмокивает губами и сглатывает, намекают — в целом, можно не одеваться. Как жаль, что Хёнджин туп и глух к намёкам: он поворачивается спиной, скидывает полотенце — одеяло шуршит чужим волнением. Феликс ёрзает в кровати, а Хван напяливает штаны, прикрывая голую задницу. Её аж подпекает от изучающего взгляда. Член в свободном хлопке пижамного укрытия снова крепнет.       Господь всемогущий, ему же не пятнадцать! Что этот пацан с ним творит…       Хёнджин не верующий, а потому Всевышний — если он и существует — клал на него с прибором, оставив наедине со своими демонами в темноте спальни. Один из них откидывает угол одеяла, когда Хван щёлкает кнопкой ночника и укладывается с краю. Теснит Феликса к стенке. Голос дрожит, язык вообще в отказ готов уйти, но Хёнджин проталкивает слова по глотке и давит из себя Спокойной ночи. Если кто-то из них двоих сможет уснуть. На всякий случай переворачивается на бок, спиной к Феликсу.       Почти демонстративно, но на транспарантах той демонстрации лозунг, видать, не правильный, или Феликс не умеет читать между строк. Он прижимается со спины и бубнит куда-то в зашеек Приятных снов. Мягкость губ ненароком касается кожи, а рука своей лёгкостью ложится поверх талии с намёком на то, чья сегодня очередь быть маленькой ложечкой. И, кажется, так Хвану нравится ничуть не меньше.       По шее стелется глубокое дыхание, лопатки упираются в грудную клетку, что ширится от каждого вздоха. А чуть ниже поясницы… ну, едва ли не ветер гуляет. Потому что Феликс благоразумно отводит подальше бёдра, давая такой ахуительный простор для полёта фантазии (ответ на риторический вопрос «почему?» рисуется в сознании порнушными картинками), что собственный член напрягается. Хёнджину не уснуть.       Он мог бы выспаться на крыльце под хлопьями снега. На скрипучем раскладном диване в гостиной. В душевой как лошадь в стойле, под дверью на коврике, за рулём минивэна в гараже — желательно перед этим его завести и поплотнее закрыть окна, потому что… сил нет терпеть это блядское сопение в затылок и тихий звук! Феликс просто приоткрывает рот и облизывает языком нижнюю, а Хвану хочется вздёрнуться на шнурке-подвязке из пояса штанов.       И это только его вина, что просторная пижамная рубаха сейчас валяется на стуле, прямо поверх такой же точно, только жёлтой, с узором из мордочек. А голая грудина Феликса приклеивается к его спине.       Блядский боже, какие же у него острые соски. Как бы не порезаться — так стоят от… от возбуждения? Ну, не от холода же?       — Тоже не можешь уснуть?       У Хёнджина непривычно севший голос и филиал пустыни Сахара во рту. Феликс утыкается носом в загривок — издевается, сука. Дышит шумно, тяжело. Рвано. Мелкий пушок на шее встаёт дыбом, член так и вовсе давно и прочно, фундаментально-таки, стоит. Низкие частоты шёпота резонируют вибрацией под диафрагмой.       — Ты так громко думаешь…       — Прости.       Почти рефлекторно. Глухо, как со дна бездны. Примерно там Хван сейчас себя и ощущает — бездна схлопывается вокруг него тесными объятиями Феликса. Он прижимается всем телом, полностью. Хёнджин готов взвыть. Между булок упирается чужой стояк, а башню срывает осознанием: у Феликса стоит на него. И это… это не мерзко, как ожидалось. Это настолько ахуенно, что Хван… можно он кончит от одних этих обнимашек? Вы не в праве его судить, ему очень надо!       Феликс безжалостен. Мажет поцелуями по шее, разбрасывая между ними слова:       — Не извиняйся. Мне всё нравится.       Поплывший мозг кое-как складывает из букв и слогов предложения. Горячая ладонь Феликса обводит поджатый от напряжения живот и пробивается пальцами под резинку штанов. Хёнджин едва держится, дрейфует на поверхности сознания и делает крошечные вздохи, чтобы не сдохнуть раньше времени. Потому что сухой жар пальцев смыкается кольцом вокруг его члена. Прямо под пульсирующей от возбуждения головкой.       Затылок мурашит честностью:       — Расслабься. Я просто помогу тебе немного. И мы сможем уснуть…       Хван не хочет «немного». Хван хочет всё.       Он цепляет феликсово запястье и вытаскивает руку из своих штанов. Вопросительное М? повисает между ними без ответа — Хёнджин разворачивается и глядит на Феликса. В темноте его зрачки как две пропасти. Смотри не наебнись ненароком.       — А кто поможет тебе?       Страшно пиздецки, но Хван делает метафорический шаг вперёд, снова. Добровольно. Целует первым, ошалело впиваясь в мякоть губ, лезет в жаркий мокрый рот языком, прижимается всем собой и едва ли не душит требовательностью отдачи. И Феликс отвечает, а Хёнджин…       …падает в эту бездну!       Руки скользят по телу, пересчёт рёбер пальцами, горячая кожа жжёт — да хоть до волдырей, Хвану не принципиально. Он мнёт бока, продолжает целовать напористо и самоотверженно — то ли крепость неприступную штурмом взять пытается, то ли сам в плен сдаётся. Хрен разберёшь. Спускается ладонями ниже, стаскивает дурацкие штаны. И те, и другие — ему хочется ближе. Ему хочется… он не знает чего, но знает Феликс.       Он прижимается пахом почти вплотную и слегка ведёт бёдрами из стороны в сторону, будто дразнится. И Хёнджина вшторивает от одного этого движения, потому что головка чужого члена марает липкостью предэякулята, проезжаясь по его стволу. Никакой стимуляции, но по ощущениям он уже на грани только от лёгкого притирания друг к дружке, бесконечности поцелуев и мысли, что распускается на подкорке бутонами ярко-жёлтых одуванчиков. Феликс хочет его, без договоров и условностей. Просто… вот так просто — хочет его, глупого-преглупого Хван Хёнджина.       — Можно?       Феликс отстраняется, заглядывает в глаза и размашисто проходится языком по раскрытой ладони. В башке короткое замыкание — ему можно вообще всё. Почти беззвучное Угу — не ответ, но тут сам диалог на уровне одноклеточных, а рука Феликса уже вклинивается между их тел. Феликсу едва хватает длины пальцев, чтобы сжать оба члена. Хвану — едва ли хватает запаса воздуха в груди, чтобы не задохнуться. Он ощущает чужой член всей длиной собственного, головка трётся о головку, короткие пальцы делают попытки в игру на двоих. Хёнджин ловит приход и толкается бёдрами. Левая инстинктивно убегает вниз.       Пальцы переплетаются, обхватывая оба члена — просто безумие какое-то. Но Феликс благодарно выдыхает и лезет целоваться, когда Хван направляет его руку, задаёт общий темп. Матрас истошно скрипит пружинами под покачиванием тел. Ближе, теснее. Прижаться друг к другу, склеиться. Под ладонью пульсирует, во всём теле искрит. Коленки глухо стукаются о чужие, Феликс вклинивает свою между ног Хёнджина — ему хочется ещё ближе. По всем плоскостям срастись, переплавиться в клубок из естественной смазки, пота, стонов и желания.       От Феликса пахнет зубной пастой, сладостью влажной кожи и почти инфернальным пиздецом. Хвану хочется им захлебнуться — этим запахом.       Этим Феликсом.       Он кусает за нижнюю. Рычит. Лижется. Поцелуи с привкусом металла на губах и проёбанной личности — Хёнджин растворяется. Вязнет и тонет в ощущениях, резче толкается бёдрами и надрачивает им обоим с каким-то бешеным ритмом. Остервенело и дико. Феликс едва успевает — подмахивает, позволяет вести за собой и скулит в раскрытый голодный рот Хвана:       — Я… Джинни, я… почти…       Резьбу срывает к хуям. Пальцы сжимаются плотнее, член Феликса дёргается, когда сам он замирает с тихим протяжным всхлипом. Такое сладкое, порочное А-а-ах ложится карамелькой на язык, а Феликс мелко-мелко трясётся и заливает их руки горячей спермой. И это… это полный разъёб, финиш…       Хёнджину хватает пары коротких движений и вскрика чувствительного к гиперстимуляции Феликса — судорога сковывает всё тело. По трахее прокатывается утробное рычание, Хван впивается в мягкие истерзанные губы и кончает. Долго. Мучительно долго, до звона в ушах и скрученного спазмами нутра.       Феликс не разрывает поцелуя, даже когда Хёнджина почти перестаёт трясти. Он зализывает языком искусанные губы Хвана — они оба какие-то дикие, будто с цепи сорвавшиеся — левой с нажимом давит на шею, под ухом. Не требовательно, скорее — умоляюще. Не отпускай, не оставляй меня без этого контакта. Хёнджин и не планировал, но…       — Кажется, надо снова в душ.       — Можем сходить вместе.       Довольный сонный шёпот Феликса обжигает щёку. Маленькие поцелуи, кончик носа трётся о висок — интересно, он всегда такой ласкуша или после оргазма особенно? Хёнджина вмазывает…       Огромный катарсис на узкой недополуторке в старой детской. Кубки на полках сияют позолотой начищенных боков, герои с выцветших постеров глядят почти ободрительно. За рёбрами ширится какая-то комическая нежность, а в голове становится пусто и легко.

***

      Просыпается Хван один. Кровать ощущается слишком просторной и холодной. Перепачканная спермой простыня липнет к бочине — до душа они вчера так и не дошли, ограничились влажными салфетками и, едва натянув обратно штаны, провалились в сон. Засыпать, вот так обнимая кого-то (не кого-то, а именно Феликса) — потрясающе. Настолько потрясающе, что просыпаться одному немного… обидно? Неприятно?       Как-то не очень, в общем.       Хёнджин не тратит время на размышления. Часы на прикроватной тумбочке показывают десять утра и нехуйственный потенциал опоздать на рейс. Судя по звукам из ванной, Феликс принимает душ. Судя по звукам из кухни — надежда на то, что бабушка нихрена не слышит без своего слухового аппарата была неоправданно опрометчивой.       — А я тебе говорю, что они вчера полночи стонали. Ты уверена, что это его друг?       Шипит бабуля, пока мать варит кофе. Хван вот, например, уверен, что у неё деменция прогрессирует. Или она усилено отказывается верить в то, что её старший внук оборзел настолько, что привёл в отчий дом пацана.       — Это его парень. Им сам бог велел стонать по ночам в таком возрасте.       Мамино ленивое, будто на отъебись, оправдание заставляет улыбнуться и немного покраснеть прежде, чем войти в кухню. Пахнет кофейными зёрнами и лёгкой, непонятно откуда взявшейся грустью скорой разлуки. Обычно Хёнджин торопится свалить побыстрее в Сеул, но сегодня, когда мама так по-доброму улыбается ему, а где-то наверху в их ванной намывается Феликс, уезжать совершенно не хочется.       — Джинни! Доброе утро. Выспался, сынок?       …или хочется. Что за подъёбки в интонациях? Собственная улыбка против воли делается шире, а маман уже едва сдерживается, чтобы не засмеяться в голос. Кофе норовит сбежать из турки.       Хван кивает и прячет смущённый взгляд в плетении салфеток на столешнице, пока бабушка подхватывает свою чашку и пытается незаметно улизнуть в гостиную. Если её спросить, то наверняка выяснится, что там какая-то дофига интересная дорама вот-вот начнётся, или выпуск новостей, который никак нельзя пропустить. В целом, Хёнджину сойдёт любая отговорка, лишь бы не пришлось выслушивать лично, как он и его «друг» мешали ей спать. Поэтому он ожидаемо не спрашивает. Мама тоже — за что ей отдельное спасибо.       Перед носом появляется кружка, горячий ароматный пар щекочет рецепторы.       — Феликс проснулся? Сварить ему кофе?       Вопрос элементарный, но заставляет задуматься. Хван вдруг резко ловит себя на том, что понятия не имеет о привычках и предпочтениях своего «парня». Ответить решительно нечего — вчера Феликс кофе не пил, они попросту выползли из комнаты, когда все уже позавтракали. А обычно? Пьёт ли он кофе по утрам? С сахаром или без? Наверняка с сахаром — губы растягиваются от уха до уха: Феликс сладкоежка и неженка, молока ещё, небось, доливает с полчашки.       — Джинни?       — Я не знаю.       Честно признаётся Хёнджин. Блядский кофе обжигает рот, сознание тоже будто кипятком ошпаривает пониманием всего масштаба паутины лжи, в которую он сам себя и запутал. Как мумию обернул за эти два дня, осталось только в саркофаг уложить да в музей выставить, чтоб показывать пиздюкам-школьникам. Надпись на табличке — пример самообмана, Южная Корея, XXI век.       Между рёбер скребётся и колется — совесть, будь она неладна. Мама как-то неопределённо хмыкает.       — Ладно, спрошу его, когда спустится. Вам бы поторопиться, отец уже возится с машиной. Сам вызвался вас отвезти, я с бабулей останусь, ты не против?       Она сидит рядом, помешивая сахар в своей кружке, и болтает-болтает-болтает. Хван слушает, но не слышит. Из гостиной орёт телевизор — диктор с упоением вещает о каком-то новом перспективном бойзбэнде. Хёнджин медленно закипает в вареве из мыслей и каком-то мерзком ощущении, что расползается по грудине. Оно же и подталкивает слова вверх по пищеводу. Правда жжёт изнутри кислотой, как при изжоге. Или всё дело в крепком кофе на голодный желудок?       Язык упирается в верхний ряд зубов:       — Мам… Феликс…       Дальше никак. Дальше — ссыкотно. Тыльную сторону ладони накрывает сухое тепло маминых пальцев. Беглый взгляд из-под чёлки, заранее провинившийся и опиздюлившийся по полной. Улыбка на мамином лице снова как в детстве — мягкая и понимающая.       — Тебе с ним очень повезло, сынок.       Да что ж за блядство-то такое? Не заслуживает он ни этого понимания, ни принятия, ни уж тем более маминой доброты. Хван не выдерживает.       — Мам, я не знаю, любит ли Феликс кофе. Я вообще ничего о нём толком не знаю. Феликс — актёр. Я нанял его, чтобы он изобразил моего парня, и получилось неплохо, — сбивчивый шёпот тирады нарушает тяжёлый вздох. Хёнджин подытоживает, закапывая себя полностью. — Я обманул вас. Прости.       Молчание в кухне густое и терпкое, как послевкусие свежесваренного кофе — также горчит на корне языка. Хван его нарушать не торопится; ждёт, пока до мамы дойдёт смысл каждого слова. Сейчас она переварит, а после… даже представить страшно, но лучше уж так, чем продолжать врать ей, отцу, Феликсу, себе, в конце-то концов.       Табуретку из-под задницы вышибает мамино ёмкое:       — Я знаю.       Э… то есть… что?!       Хёнджин вскидывает полный немого ступора взгляд. Мама в ответ всё также расслабленно улыбается, отпивает из чашки и крепче сжимает его ладонь пальцами — будто даёт понять, что не злится. Ну или что ему пизда. Хван по-прежнему не силён в считывании невербальных сигналов. Он вообще ощущает себя самым тупым представителем человечества. Потому что его мать или настолько прозорлива, или…       — Я видела его «анкету», заполненную твоей рукой, когда в первый день перед ужином заходила к вам в комнату оставить пижамы. Феликсу нужно быть осторожнее со своими вещами.       Голос ровный, улыбка на лице ширится.       Она не сердится. Она смеётся. Смеётся, блять! Во внешних уголках глаз морщинки-лучики, а тихий смех песчинками сахара осыпается в кружку. Хёнджин и до этого не понимал нифига, а сейчас и вовсе — сидит, разевает свой рот и не может ничего сказать. Как глупая рыба, выброшенная на берег. Глазами хлопает и пялится вопросительно. Ему нужно объяснение. Он дурак. Запутавшийся в себе и в собственном вранье дурак.       Мамино снисхождение как гвоздь в крышку гроба:       — Какая разница, актёр, не актёр, если вам хорошо друг с другом…       — Да я даже не гей!       Получается чуть громче планируемого. Почти истерично. Аккурат в тот момент, когда мелодия рекламы по телеку обрывается, погружая весь первый этаж в тишину. Чёрт! Хван прокашливается смущённо и переходит на еле различимый шёпот. Такой, что маме приходится склониться к столешнице, чтобы разобрать его вымученное признание:       — То есть, ну… я не был геем. Я соврал Йеджи во время расставания, потом струсил и не стал переубеждать вас, а сейчас вообще обманул всю семью. Прости меня, мам… я не хочу больше врать. Не могу.       Если бы взгляды были материальны — осязаемы — мамин бы сейчас укутывал его пушистым облаком одеяла и качал на коленях, приложив бестолковую макушку к груди. Столько в нём этого невысказанного тепла, что Хёнджину только гаже становится от своей лжи. Это ещё папа не знает, он его не в аэропорт отвезёт, а в исправительную колонию для сложных подростков. Именно такой у Хвана уровень развития — где-то в районе пубертатных психованных пятнадцати. Затянувшийся переходный возраст или внеочередной кризис, но страдают от его загонов те, кто ближе всех.       Между ресниц неприятно чешется, а в уголках глаз становится мокро и горячо. Он просто жалок. Сидит тут, роняет слёзы в недопитый кофе, пока мама поглаживает по щеке и заправляет отросшие у висков пряди за уши. И глядит при этом с такой любовью, что хочется самому себе по щам надавать за своё поведение.       — Джинни, какой же ты у меня ещё маленький, оказывается. Феликс может быть самым выдающимся актёром, но тебе-то денег никто не платил, а смотришь ты на него влюблёнными глазами.       — Так заметно, да?       Хёнджин шмыгает носом. И правда как маленький. Мамин смех рассыпается бисером по лакированной деревяшке столешницы.       — Очень. Но ты ему об этом лучше прямо скажи.       Скажет. Обязательно скажет, когда вернутся в Сеул. Хван, может, немого ссыкло и дурачок, но Феликс… Феликс заслуживает самого лучшего. Как минимум, честности. Уж это Хёнджин сможет ему дать, а дальше… можно он пока не будет забегать настолько вперёд? У него уже и так руки трясутся, а на белом трикотаже майки красуется пятно от кофе.       Да что ж за привычка-то такая, всё портить?

***

      Феликс не пьёт кофе по утрам и не завтракает.       По крайней мере, именно так он ответил на предложение Хёнджина, когда складывал в чемодан косметичку со всякими бутыльками-пузырьками и подаренную мамой пижаму. Свитер с оленем напяливается поверх майки-алкоголички, а тишина в спальне почти душит. Видимо, по утрам Феликс не имеет привычки не только завтракать, но и разговаривать. Хван не знает, с какой стороны подступиться, поэтому также молча закидывает вещи в рюкзак, проверяет паспорт и распечатанные билеты — да-да, он параноик.       Прощание скомканное и тоскливое. Пока батя возится с гаражными воротами, Иенни мнётся у лестницы и неуклюже благодарит Феликса за подарки, предлагает добавить его в стиме или в какой-то там игровой платформе — не суть, потому что Феликс в любом случае соглашается. Мама не сдерживает слёзы и просит приезжать почаще. Их обоих. И Феликс снова кивает болванчиком, но отводит в сторону взгляд — ряд зимних курток на вешалках, видимо, вызывает больший интерес.       Бабушка снова изображает дементную и расцеловывает их в щёки, что-то залечивает про то, как приятно было познакомиться с другом внука. Хёнджин только вздыхает поглубже: самообман — это, видимо, у них наследственное. Феликс молчит, но позволяет бабуле натянуть на его макушку вязаную шапочку с ушками. Мама посмеивается, мол точно котёнок, и зыркает на Хвана. Обнимает крепко-крепко. Ухо щекочет заботливым на выдохе:       — Береги себя. И Феликса.       Всё впопыхах и с налётом грусти — будто снегом припорошило. У подъезда уже мерно урчит минивэн, а папа тащит полупустой чемодан по ступенькам. С крыльца им машут три раскрытые ладошки, и Хвану почему-то снова хочется разреветься. Феликс молча пялится в боковое окно и делает вид, что не замечает взглядов, которыми Хёнджин едва ли не до трещин просверливает зеркало заднего вида. Игра в гляделки, и отец прибавляет громкость на магнитоле.       Дорога в аэропорт проходит под тихое бормотание радиоприёмника и редкие папины маты, адресованные другим водителям. За бортом холодно и ясно, Хвану — ясно примерно нихуя. Это ощущение не покидает его ни после прощания с отцом, ни после регистрации на рейс, ни во время полёта.       Феликс будто бы закрылся, сидит в своём панцире и не подаёт признаков жизни. На вопросы отвечает односложно: да, нет, наверное. Минимум слов — максимум непонимания в голове Хёнджина. Вопросы размножаются почкованием: может быть, он вчера сделал что-то не то, или Феликсу не понравилось? Может, Феликсу не нравится он? Может, выполненные условия сделки позволяют больше не притворяться?       Слишком много этих может. Хван не вывозит. Серьёзно. Он хочет прошибить лобешником иллюминатор, выйти с трапа под колёса погрузчика, лечь на багажную ленту между чемоданов и отправиться к забытым вещам — лучше пусть его сдадут в утиль, чем ломать себе мозг главным вопросом: почему Феликс такой… отстранённый?       Хёнджин решается на финальную робкую попытку, когда они выходят из здания аэропорта Кимпхо. Сеул встречает кружащими в воздухе хлопьями снега, снующими вокруг пассажирами и приятной прохладой. Лёгкий мороз прикусывает щёки и нос, Феликс клацает пальцами по экрану смартфона — приложение с картой, точки геолокации. Несколько свободных машин поблизости. Ожидание не больше пяти минут.       Возможно, это его шанс.       Возможно, не последний.       — Какие планы на предновогоднюю неделю?       Слишком издалека, словно воду в бассейне кончиками пальцев трогает перед тем, как взобраться на вышку и сигануть. Не раскроить бы черепушку о кафельный бортик. Но, если честно, Хвану так надоело бояться. Что он теряет?       — Не знаю.       Сухой ответ вырывается облачком пара из обкусанных и потрескавшихся губ. В памяти всплывают обрывки прошлой ночи — стоны Феликса, его горячие развязные поцелуи.       Всё — вот, что Хёнджин теряет.       Дисплей чужой мобилы вспыхивает уведомлением: Вас ожидает… За пешеходным переходом останавливается белый хёндай, водитель ретиво сигналит загораживающей проезд тачке, матюкается и машет руками. Ничего, подождёт, не обосрётся.       — Может, сходим куда-нибудь вместе? Ресторан, кино, концерт… не знаю, куда. Куда захочешь.       Он тараторит, словно боясь не успеть, пока Феликс сощуривает недобро глаза и сканирует взглядом. Слова виснут остатками пара в холоде воздуха. Хван чувствует, что всё-таки не успел. Не сейчас — задолго до этого. Потому что Феликс хмыкает как-то безразлично, подхватывает ручку чемодана и уже разворачивается в сторону такси. А Хёнджину остаётся на прощанье его язвительное, брошенное как кость псу — через плечо, не глядя:       — Зачем тебе это, ты ведь «даже не гей».       Да бля-я-ять…