Вэйн. Аномалия

      Утро в лагере «Последний Рубеж» было не временем суток, а состоянием: серым, влажным и густым от запахов, которые за ночь оседали в земле и теперь поднимались с первыми лучами солнца. Теон стоял у бочки-умывальника, отгороженный от общего потока мысленной стеной. В руке он сжимал трофей, выпрошенный у Кейт: зубную щётку, пластиковую, жёсткую, и тюбик пасты. Акт чистоты в мире грязи, последний ритуал цивилизации.       Он выдавил на щетину крошечную, размером с горошину, каплю пасты. Мятный, химический, резкий запах на секунду перебил миазмы лагеря, и Теон поднёс щётку ко рту, начал чистить свои ровные, белые зубы. Движения были медленными, методичными, почти навязчивыми: вперёд-назад, вверх-вниз. Он смотрел не в потрескавшееся зеркальце, прилеплённое к бочке, а в ржавое, покрытое коричневыми подтёками корыто под ней. В мутной луже грязной воды плавали щепка и какой-то мохнатый клубок, похожий на мёртвого паука. Но он не видел этого, видел белую пену на щетине, чувствовал знакомый, острый вкус во рту. Теон чистил зубы так, будто от этого зависело всё. Будто каждый круг щётки стирал с эмали не налёт, а следы вчерашнего дня: хруст лома о бетон, звон арматуры, тяжесть носилок, грязь под ногтями. Он чистил, чтобы напомнить себе, что у него всё ещё есть зубы и что он ещё человек, а не вьючное животное.       Рядом, у импровизированной кухни, двух ржавых бочек с дымящимися трубами, уже клубилась очередь. Сотня сонных, озлобленных лиц с жестяными мисками в руках. Там, ближе к началу, маячила знакомая фигура Лиама. Он ловил взгляд Теона и показывал жестом: иди уже сюда. Теон кивнул, не прекращая движений.       Именно в этот момент, в самой гуще очереди, вспыхнула ругань. Резкий, животный крик, не от страха, а от ярости. Двое мужчин, один тощий как жердь, другой грузный, с багровым лицом, сцепились в клубок. Миска полетела в грязь, из неё выкатилось небольшое, грязно-белое яйцо, сваренное вкрутую. Кто-то его уронил, кто-то попытался подобрать. Они дрались не за принцип, а за этот кусок пищи, размером с детский кулак. Толпа вокруг них расступилась, образовав живой круг, но никто не вмешивался, все смотрели с одинаковым выражением — усталым, голодным и расчётливым. Кто-то уже смотрел на валяющуюся в грязи миску, оценивая, можно ли будет подобрать её.       Теон замер со щёткой во рту, наблюдая за этим маленьким, отвратительным спектаклем. В его груди что-то ёкнуло — не сострадание, а глубокая, леденящая тошнота. До этого они докатились из-за яйца…       Когда капитан Шен вышел из тени КП, сопровождаемый солдатом, тем самым молодым Ричем, его взгляд — тот самый чёрный, сканирующий луч — скользнул по очереди, по толпе, по дерущимся. Он не изменился в выражении лица, просто увидел проблему, сбой в протоколе. Он что-то тихо сказал Ричу, и солдат, ссутулившись, рванул вперёд, расталкивая людей. Но его взгляд, сделав быстрый круг, наткнулся на Теона и застрял на нём. Парень стоял в трёх метрах от этого хаоса, у своей бочки, со щёткой во рту и белой пеной в уголках губ. Он был абсолютно неподвижен, только челюсть едва заметно двигалась. Его серые глаза были пустыми и остекленевшими от этой хирургической сосредоточенности на своём деле. Он смотрел куда-то сквозь драку, сквозь очередь, о чём-то размышляя.       Для Шена, чей мир состоял из причинно-следственных связей, угроз и решений, эта картина была абсурдна и нелогична. В двух шагах была драка за ресурсы, угроза порядку, а здесь молодой человек, вчерашний «груз», чистящий зубы с таким видом, будто готовился к важному светскому рауту. Это была не демонстрация и не вызов, а глубокое, личное, упрямое отрицание. Отрицание всей этой грязи, вони, животной борьбы. Какая-то последняя, дурацкая попытка удержать в пальцах крошечный осколок цивилизации. И в этом безумии была человечность, та самая, которую Шен методично выжигал в себе годами. Она была слабостью, она была неэффективной, и она могла стоить жизни. Но она была.       Их взгляды встретились. Теон наконец оторвался от корыта и своих мыслей и увидел капитана. Не сквозь пелену усталости или страха, а прямо. В серых глазах не было ни подобострастия, ни даже обычной для него язвительности. Была лишь отстранённая ясность и вопрос, который он не произнёс вслух, но очень хотел: Да, и что? Это мои зубы. Это всё, что у меня осталось от себя.       Шен не дрогнул, но внутри, в самой глубине, куда даже он не всегда заглядывал, что-то щёлкнуло. Как сбой в отлаженной программе. Этот взгляд, эта пена у рта, эта немыслимая, абсурдная сосредоточенность… это обожгло, но не как угроза. Он первый отвёл глаза, резко, будто отдёрнул руку от горячего. Повернулся к драке, где Рич уже растаскивал мужчин, и его голос, низкий и безжалостно чёткий, разрезал утренний воздух: — Конфликт исчерпан, яйцо в общий котёл. Оба участника — на сутки, на усиленные работы. Следующий инцидент — удержание из пайка.       Он не повысил голос, но каждое слово упало, как камень, в тишину. Драка моментально прекратилась, и мужчины, теперь жалкие и испуганные, опустили головы. Порядок был восстановлен, угроза нейтрализована.       Шен бросил последний, быстрый взгляд туда, где стоял Теон. Тот уже сплёвывал белую пену в корыто, затем полоскал рот водой из кружки. Он вытер рот рукавом и, не оглядываясь на капитана, направился к очереди, к Лиаму, который смотрел на всю сцену с прищуренными, оценивающими глазами.       Капитан развернулся и ушёл, его прямая спина растворилась в лабиринте лагеря. Но образ, где юноша, чистящий зубы на краю хаоса, остался. Как крошечный, нелогичный файл, застрявший в безупречной системе его разума. Файл под названием «Вэйн. Аномалия».       А Теон, встроившись в очередь рядом с Лиамом, чувствовал на своей спине невидимое, жгучее пятно — то место, куда был устремлён взгляд капитана. Он ощутил лишь лёгкий озноб и странное, щемящее удовлетворение. Он сделал что-то для себя, и этот железный человек, этот капитан, это заметил. — Ну что, гигиенист? — тихо пошутил Лиам. — Произвёл впечатление на наше начальство? — Заткнись, — беззлобно буркнул Теон, принимая из рук кухарки свою порцию тёплой, серой овсянки. В углу его рта дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку.       Это была первая крошечная трещина, но не в заборе лагеря, а в том ледяном панцире, которым капитан Шен Трэвис отгородил себя от всего мира. И Теон, сам того не зная, только что ткнул в эту броню своей жалкой зубной щёткой.       Когда Теон съел свою порцию овсянки, он почувствовал, как тепло еды разошлось по измождённому телу, но не притупило ломоту в мышцах. Ладони под бинтами из грязной тряпки пульсировали болью, и он ясно понимал, что сегодня будет хуже. Но так же он знал и другое: что таскать кирпичи вечность он не сможет и сломается физически раньше, чем умственно. Поэтому сразу после завтрака он нашёл Борта там же, у восточной стены, где уже копошилась новая смена «хозобеспечения». Мужчина курил самокрутку, прислонившись к контейнеру, и равнодушным взглядом провожал, как новички неуклюже берутся за ломы.       Теон подошёл, стараясь держать спину прямой, несмотря на боль. — Борт?       Бригадир медленно перевёл на него взгляд, выпустил струйку едкого дыма. Он не поощрял болтовню, но и не прерывал. — Я… — Теон сделал паузу, подбирая слова, которые не звучали бы как жалоба или хвастовство. — У меня есть другие навыки, не только руки. Я разбираюсь в технике, электронике, могу чинить и настраивать. Если в лагере есть что-то сломанное, что требует не грубой силы, а… понимания. Я могу быть полезнее, чем просто на разборе завалов.       Он выложил это одним предложением, глядя Борту прямо в глаза. Внутри всё сжалось в ожидании насмешки, грубого отказа. Но Борт помолчал, и его взгляд, тусклый и практичный, скользнул по рукам Теона, по его лицу, задержался на глазах. Он видел не мажора, а парня, который вчера не свалился и не заныл, хотя мог, и который сейчас не просил поблажек, а предложил обмен: его скудные силы на его знания. — Навыки… — протянул Борт наконец, снова затягиваясь. — Лагерь не университет, тут всё ломается, но не всё чинится. Есть задача. Иди за мной.       Это не было «да», это было «посмотрим», но для Теона это было больше, чем он ожидал. И Борт повёл его не к куче кирпичей, а вглубь лагеря, к кластеру полуразрушенных гаражей и сараев позади штаба. Остановился у низкого, покосившегося сарайчика с прогнившей дверью. Внутри был полумрак, пропахший машинным маслом, пылью и затхлостью. — Вот, — Борт ткнул пальцем в угол. — Генератор малый, для вышки на северо-западе. Кончился свет, не видно, что в лесу творится. Вчера заводился, сегодня — нет. Механик один был, тот, что с радистами в вылазку ушёл и не вернулся пока, другой занят на главном. Ковыряйся, если оживишь — хорошо, нет — назад к стене. Инструменты на полке. Не спали ничего, если узнаю — костей не соберёшь.       Он развернулся и ушёл, оставив Теона наедине со сломанным генератором и его первым реальным шансом. Сам генератор был старым, бензиновым, японского производства. Теон присел на корточки, отодвинув паутину, осмотрел его. Не тыкать наугад, а понять систему. Корпус покрыт слоем пыли и масляных пятен, провода кое-где перетёрты, но в целом целы. Топливный шланг… сухой. Потрогал бак — пустой. Ошибка нулевого уровня, могли бы и сами проверить, мелькнула мысль. Но он не стал бежать за Бортом, а начал с самого начала, методично, как его учили когда-то в университетской лаборатории.       Топливо. Теон нашёл канистру с бензином в углу, пахнувшую не бензином, а какой-то едкой смесью. Аккуратно залил в бак и проверил кран — открыт.       Искра. Снял свечу, которая была в нагаре, электроды почти срослись. Почистить можно, но лучше замена. Он осмотрел полку, нашёл ящик со старыми запчастями. Среди хлама — три старых свечи, одна подошла по калибру, и он аккуратно, тонкими, уже привыкшими к точной работе пальцами, вкрутил её на место.       Воздух. Проверил воздушный фильтр, понял, что тот был забит пылью и листьями, превратившись в плотную пробку. Теон вытащил его, отряхнул, прочистил чем мог старой щёткой, потом продул ртом, выплёвывая горечь. Фильтр был в плачевном состоянии, но хоть что-то.       Масло. Щуп показал минимальный уровень. Долил из канистры с непонятной жидкостью, надеясь, что это хотя бы близко к маслу.       Механика. Проверил, не заклинило ли маховик. Прокрутил ручку стартера — двигатель проворачивался туго, но проворачивался.       Теон со вздохом вытер пот со лба грязным рукавом. Теперь остался момент истины. Он установил ручку стартера, взялся. Вдох. Резкий, уверенный рывок. Генератор кашлянул, выплюнул клуб сизого дыма и… заглох. Теон не расстроился, а прислушался. Кашлянул — значит, топливо дошло, искра есть. Но не хватает устойчивости, проблема в подаче воздуха или в карбюраторе. Он снова полез внутрь. Карбюратор был простым, но грязным, не было спирта для промывки. Он взял тряпку, конец отвертки и начал осторожно прочищать видимые жиклёры, сдувая пыль. Работа была ювелирной, требующей терпения, которого у него, казалось, уже не осталось. Но здесь, в тишине сарая, вдали от вони и криков, он нашёл его и погрузился в процесс, его мир сузился до этого железного сердца, которое нужно было заставить биться.       Через двадцать минут он попробовал снова. Ещё рывок, двигатель схватился, затарахтел неровно, захлёбываясь, но не глох. Теон отрегулировал винт подсоса, найдя на слух более-менее устойчивые обороты, и генератор завыл — некрасиво, с перебоями, но завыл. Свет в единственной лампочке под потолком сарая моргнул и загорелся тусклым жёлтым светом. Он не чинил его по-настоящему, просто сделал ему реанимацию. Этого хватит на несколько дней, может, неделю, но это всё равно было рабочее состояние.       Теон выключил генератор, и в наступившей тишине услышал только собственное тяжёлое дыхание и стук сердца. На его губах, впервые за последние дни, появилось выражение, далёкое от боли или отчаяния — удовлетворение от решённой задачи. Он нашёл точку отказа и устранил её, он был полезен.       Парень вышел из душного сарая, морщась от резкого дневного света. Воздух, пропитанный запахом дизеля и горелой баланды, теперь казался почти свежим по сравнению с бензиновыми парами. Он стряхнул с рук масляную пыль, собираясь идти докладывать Борту, и в этот момент увидел их. Двое шли ему навстречу вдоль линии контейнеров, двигаясь чёткими, неспешными шагами. Капитан Шен и незнакомая женщина-офицер.       Шен, как и утром, был сосредоточенным. Его взгляд скользил по деталям периметра, сканируя угрозы, а она… Теон замер на секунду, непроизвольно оценивая её, потому что она показалась ему не просто солдатом. Её камуфляж сидел безупречно, без намёка на грязь или помятость, подчёркивая сухое, поджарое телосложение. Её движения были быстрыми, кошачьими, но лишёнными суеты. Светлые волосы практично убраны, лицо строгое, с тонким шрамом вдоль скулы, который придавал ему не уродство, а отточенную жёсткость. Она говорила что-то капитану тихо, отчётливо. Её взгляд был устремлён только на него, полный такой сосредоточенной преданности, что это было почти физически ощутимо. На Теона она не посмотрела совсем. Он для неё был частью пейзажа, ещё одно грязное, незначительное пятно на фоне её командира и его приказов.       Их троих разделяли всего несколько метров. Теон заставил себя двинуться с места, чтобы не стоять как столб. Он почувствовал, как запах бензина и машинного масла, въевшийся в его кожу и одежду, поднимается от него облачком. Грязь под ногтями, сажа на лице, усталые, но теперь чуть более уверенные глаза. И их взгляды с Шеном встретились. Капитан, услышав шаги, на мгновение перевёл на него свой чёрный, аналитический взор. Он остановился не полностью, его тело оставалось в напряжённой готовности двигаться дальше, но микропауза была. Его глаза скользнули по фигуре Теона, от запачканных маслом рук к лицу, и в них, в этих непроницаемых глубинах, промелькнуло то самое узнавание. Не то, что было утром — удивление перед абсурдом. Другое — констатация изменения. Утром зубная паста, сейчас бензин и масло. Утром ритуал отчаяния, сейчас следы работы. Утром проблема, сейчас…?       Это длилось доли секунды. Женщина-офицер, заметив, что командир задержал шаг, наконец обернула голову, и её взгляд, острый как шило, вонзился в Теона. В нём не было ни интереса, ни неприязни, только оценка. Быстрая, холодная, как диагностика неисправного оборудования. Единица: мужчина, молодой, грязный, пахнет ГСМ. Статус: низкий, угроза: минимальная, внимания не требует. Она тут же отвернулась, её внимание снова приковалось к Шену, словно сильным магнитом. А Теон, под этим двойным взглядом, пристальным, оценивающим одного и мгновенно отсканировавшим, отбросившим другого, почувствовал странный прилив смеси чувств. Унижение от её взгляда-отмашки и странное, щемящее удовлетворение от того, что Шен заметил не просто его, а изменение.       А потом капитан опустил глаза на свою спутницу и что-то ответил. Женщина-офицер сделала шаг в сторону, прокладывая ему путь, её спина снова стала щитом между командиром и всем остальным миром, включая Теона. Они ушли, а парень остался стоять, вдыхая знакомый теперь запах лагеря, смешанный со своим новым, рабочим «ароматом». Он посмотрел на свои руки. Под слоем грязи и масла уже проступали очертания будущих мозолей. Он не просто выживал, а начинал адаптироваться. И капитан Шен, этот ледяной центр вселенной «Последнего рубежа», это увидел. А та женщина… она его даже не запомнила. Но Теон запомнил её, её безупречную форму, взгляд, направленный только на капитана, и её абсолютную, пугающую эффективность. Она была частью системы, которую он только начал постигать.       И где-то глубоко внутри, рядом с желанием выжить, добраться до родителей, зародилось новое, острое чувство. Ему нужно было стать не просто полезным, ему нужно было стать незаменимым. Чтобы в следующий раз, когда он встретит этот карий, оценивающий взгляд, в нём было не пренебрежение, а как минимум учёт. А в чёрных глазах капитана — не мимолётное внимание, а интерес.       Теон нашёл Борта там же, где и оставил, у восточной стены, наблюдающим за новичками. Он стоял, опершись на лопату и жевал стебелёк какой-то сухой травы. Его взгляд, тусклый и бесстрастный, скользнул по Теону, от головы до ног, задерживаясь на масляных пятнах на штанах и руках. — Генератор заводится, — отчеканил Теон, стараясь говорить так же просто и по делу, как этот человек. — Свет на вышке будет на пару дней. Нужна новая свеча и фильтр, а то опять встанет.       Борт помолчал, медленно пережёвывая, потом сплюнул. — Не завалил, значит. Молодец.       Это была высшая похвала в его устах. Теон почувствовал нелепый прилив гордости, тут же подавленный мыслью, что гордиться тут, в общем-то, нечем. — Ладно, раз уж руки мозольные, а башка варит, — продолжил Борт, выдёргивая из кармана потёртый блокнотик и огрызок карандаша. — На кирпичах пропадёшь. Пойдём.       Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь от стены, в сторону центра лагеря. Теон, немного ошарашенный, последовал за ним. Они миновали площадь с костром, прошли мимо штаба, и Борт остановился у длинного, низкого сарая, из-за которого доносились грубый смех и звон металла. На двери была намалёвана чёрной краской кривая надпись: «Оружейка».       Борт толкнул дверь. Внутри было сумрачно, пахло оружейной смазкой, пылью и мужским потом. В центре, развалившись на ящике из-под патронов, сидел сержант Макс. Лиам уже успел о нём рассказать. Он чистил разобранный пистолет, а перед ним, подобострастно ухмыляясь, толпились двое его «помощников» — такие же грубые, неряшливые типы. — Макс, — хрипло позвал Борт, останавливаясь на пороге.       Мужчина медленно поднял голову, и его маленькие, заплывшие глаза сузились, увидев сначала Борта, а потом, с явным неудовольствием, Теона за его спиной. — Чего тебе, старик? Привёл кого? — голос Макса был густым, как сироп, и пропитанным властью. — Парень, Вэйн, — Борт кивнул на Теона, не вдаваясь в подробности. — Кинул его на генератор малый, на вышку, оживил. Руки не из жопы, говорит, в железе шарит.       Теон стоял, чувствуя, как под пристальным, оценивающим взглядом Макса по спине бегут мурашки. Сержант отложил ствол пистолета и неспеша поднялся, подаваясь всем своим грузным телом вперёд. Он обошёл Теона кругом, разглядывая, как скот на рынке. — Вэ-э-эйн… — протянул он, и в его голосе зазвучала та же неприятная, понимающая нота, что и у Шена в первую встречу, но без холодного расчёта, а с плотоядным интересом. — Слышал про тебя, сынок сенаторский.       Он остановился прямо перед Теоном. От него пахло потом, перегаром и агрессией. — И что, Борт, он тебе так понравился, что ты его ко мне притащил? У меня тут не детский сад.       Борт не смутился. — У тебя тут рация главная вторую неделю дохлая лежит. Радист твой с прошлой вылазки не вернулся, а парень говорит, шарит. Пусть посмотрит, а коли нет — назад ко мне на стену. Что терять?       Макс хмыкнул, его взгляд скользнул по Теону с головы до ног, задерживаясь на глазах. Он увидел не страх, а упрямую, затаённую ярость и, казалось, это его позабавило. — Шарит, говоришь? Ну что ж… — он развернулся и ткнул пальцем в угол сарая, где на грубом столе из досок покоилась солидная армейская радиостанция с разобранным корпусом. Рядом валялись отвёртки, пассатижи и куски проводов. — Вот она, красавица, молчит как партизан. Радист мой, тот что был, ковырялся, ковырялся, да и откинулся. Говорил, кристалл какой-то сгорел. Если такой умный, как Борт говорит, оживи. Нет… — он ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы. — Обратно на стену, и не на кирпичи, а на очистку сортиров. Понял, «специалист»?       Это был ультиматум, ловушка. Если не справится — унижение будет вдвое сильнее. И Теон кивнул, не опуская глаз. Он подошёл к столу, отодвинул хлам. Рация была старой, но крепкой моделью. «Сгоревший кристалл» — это было самое простое, что мог придумать неумеха. Он включил мультиметр, который валялся рядом, и начал прозванивать цепи. Его движения, несмотря на усталость и боль в руках, были точными, и он погрузился в работу, отсекая присутствие Макса, его тяжёлое дыхание и насмешливые взгляды его людей. Здесь, среди железа и проводов, он снова был хозяином положения, это была его территория, а Макс, со всей своей грубой силой, был тут просто незваным гостем.       Теон нащупал кнопку включения рации, индикатор питания не загорелся. Значит, проблема на самом раннем этапе, наверное, питание, но точно не кристалл. Он снял верхнюю крышку, обнажив клубок проводов, плат и предохранителей. Взгляд его, за секунду до этого остекленевший от сосредоточенности, стал острым, сканирующим. Он вытащил первый предохранитель, затем второй, поднёс к слабому свету из зарешеченного окна, обтянутого плёнкой. Третий был непрозрачным, но внутри виднелось тёмное пятно сажи. — Предохранитель, — сказал он, не оборачиваясь, и положил сгоревший кусочек стекла и металла на стол перед собой.       Макс фыркнул: — И что? Их тут десяток валяется. Поставишь новый — опять сгорит, так мой балбес говорил.       Теон не ответил. Он прозванивал цепи дальше, двигаясь от блока питания. Его пальцы, несмотря на мозоли, работали точно. Вот здесь сопротивление скачет, а вот этот конденсатор выглядит вздувшимся. Он нашёл паяльник — старенький, грязный, но рабочий. Нагрел его, предварительно почистил жало о кусок наждачки, и запах канифоли и горящего припоя наполнил угол сарая, перебивая запах пота и масла.       Он работал в полной тишине, если не считать тяжёлого дыхания Макса и перешёптывания его подручных. Они наблюдали, но уже без насмешек. В их глазах появилось нечто вроде суеверного уважения к человеку, который понимает язык безмолвного железа.       Через двадцать минут Теон заменил сгоревший конденсатор и два резистора с отклонёнными значениями. Вытер пот со лба тыльной стороной запястья, оставив новую тёмную полосу. — Включай, — коротко бросил он.       Макс медленно подошёл, на его лице играла недоверчивая гримаса. Он щёлкнул тумблером, рация ожила: сначала загорелся зелёный индикатор питания, потом замигал красный — «передача». Из динамика вырвался шипящий звук, а затем — чёткий, слегка искажённый голос на частоте дежурного патруля: «…Южный сектор, всё чисто, возвращаюсь на базу. Приём».       Звук работающей связи в этом грязном сарае прозвучал почти неестественно. Это был голос порядка, голос системы, которую Макс старался контролировать грубой силой. И сержант замер, уставившись на мигающие лампочки. Его лицо выражало сложную гамму чувств: досаду, что проблема решена кем-то другим, удивление и быстрое, расчётливое переосмысление. — Ну… бывает, — процедил он наконец, отводя взгляд от рации. — Ладно. Раз уж Борт говорит, что ты полезный и железо тебя слушается… — он сделал паузу, пожирая Теона своим тяжёлым взглядом. — Останешься тут, будешь смотреть за всей этой… — он махнул рукой вокруг. — …хренью: рации, генераторы, что ещё по мелочи. Но! — он ткнул толстым пальцем в грудь Теона. — Это не значит, что ты тут хозяин, это значит, ты мой. Понял? Будешь делать, что скажу, и если что сломается по твоей вине… — он не договорил, только медленно провёл ребром ладони по горлу. Жест был театральный, но намерение за ним читалось абсолютно ясно.       Теон кивнул. Он не почувствовал радости. Он получил не повышение, а перевод из одной касты в другую, чуть более высокую, но не менее зависимую. Теперь его хозяином был не безликий Борт с его работой, а Макс с его амбициями и жестокостью. — Понял. — Хорошо, — Макс хлопнул его по плечу, удар был сильным, принижающим. — А теперь иди, отмойся, с завтрашнего дня будешь здесь.       Его подручные захихикали. Теон развернулся и вышел из сарая на слепящий дневной свет. За спиной у него оставалась работающая рация и тяжёлый, недобрый смех. Он шёл обратно к своему контейнеру, и мысли в голове крутились, как шестерёнки в только что починенном механизме. Он добился своего: у него теперь было место, где он мог использовать голову, а не только спину, и у него был доступ к оборудованию. Но ценой стала прямая зависимость от Макса. И что теперь?       Лиам ждал его у контейнера, прислонившись к стене. Они разделили между собой чесночную лепёшку, и Теон поделился с ним событиями прошедшего дня. — Макс — гадёныш. Он не просто так берёт к себе людей, он их покупает. Чем он тебе заплатил? — Ничем, — хрипло ответил Теон. — Он просто поставил на мне клеймо. Теперь я «его» проблемный специалист. — То есть, если что-то сломается в лагере — виноват ты, а если починишь — молодец он, мудак, который тебя подобрал, — мгновенно сообразил Лиам. — Классно. Попал прямо в пасть к пираньям.       Теон сел на землю, спина благодарно уткнулась в прохладный металл, он закрыл глаза. От запаха бензина, машинного масла и канифоли теперь слегка кружилась голова. Но это был запах его маленькой победы. Первой, опасной, но победы.