Вэйн. Аномалия

      Ночь после библиотеки Теон провёл в оружейке. Не спал, сидел за столом, чистил и смазывал инструменты при свете керосиновой лампы. Руки делали знакомые движения, а голова была полна противоречивых образов: жёсткие губы Шена, впивающиеся в его собственные, потом широкие, доверчивые глаза Элиота, слушающего про «Сердечника». Он чувствовал себя расколотым. Одна половина, закалённая в огне и в страхе, знала правду Шена: это самоубийство. Любая слабость, любая привязанность, любой луч света, направленный не на выживание, а на что-то другое – брешь в броне. В эту брешь в любой момент может ударить враг, смерть или... Энни. Но другая половина, та, что только что рассказывала сказку, отчаянно цеплялась за этот луч. Это было доказательство того, что он ещё человек. Что в этом аду можно не только чинить генераторы, но и чинить веру, хотя бы детскую.       На рассвете, когда лагерь только начинал шевелиться, а Теон валится с ног от усталости и тяжёлых размышлений, в «оружейку» постучали. Не Алекс и не Майк, а дежурный солдат. — Вэйн, капитан вызывает на стрельбище, сейчас.       Голос был ровным, ничего не выражающим. Теон почувствовал, как в животе холодеет. «Всё как обычно» началось. Он кивнул, натянул куртку и вышел.       Капитан в эту ночь тоже провёл за своим столом за картами и рацией. Он пытался втиснуть в голову данные о передвижениях банд, о запасах, о состоянии периметра. Но сквозь цифры и символы постоянно прорывался образ: свет из щели в двери, профиль Теона, склонённый над ящиком с инструментами, как над священным ларецом. И звук его голоса, не того, хриплого от команды или шёпота в темноте, а другого. Спокойного, уверенного и убаюкивающего. Он ненавидел этот голос, потому что он принадлежал не ему, а тому миру, в который Шену хода нет.       На столе перед ним лежал утверждённый список Теона. Шен обвёл красным карандашом пункт «Солнечные панели». Риск высокий, но выгода… выгода была не только в энергии. Выгода была в том, чтобы дать Теону дело, большое, опасное, отвлекающее. Чтобы у того не оставалось времени на библиотеки, на детей, на улыбки Лены. Это был мерзкий, низкий расчёт и он показался ему единственно правильным. И чтобы занять его, чтобы отвлечь от всего «лишнего», ему нужно было дать Теону то, чего он хотел. Он рвался за периметр, учился стрелять? Хорошо, Шен поможет ему получить новый статус.       Когда Теон вошёл на стрельбище, Шен уже ждал, он был не один, с ним был Моррис и… Энни. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки, её взгляд был пристальным, изучающим, но не враждебным, а холодно-аналитическим, как будто разглядывала образец микроба под микроскопом. — Вэйн, — сказал Шен, не давая ему встроиться в строй новобранцев. Его голос был ледяным, лишённым даже намёка на вчерашнюю срывную хрипоту. — Моррис доложил о твоём прогрессе, да, но я решил, что этого недостаточно.       Теон замер. — Капитан? — Умение попасть в мишень с тридцати метров, это для караула. Для вылазки, для защиты периметра в случае прорыва нужно больше. Нужна скорость перезарядки, умение стрелять с неудобных позиций и смена магазина вслепую.       Шен сделал шаг вперёд. Он был близко, но дистанция была не интимной, а дистанцией инструктора и подопытного. — Энни будет проводить с тобой дополнительные занятия, по вечерам, после твоей основной работы. Она лучший стрелок в лагере. Она поспособствует повышению твоей боевой эффективности.       Теон почувствовал, как кровь отливает от лица. Это была не тренировка, а капкан. Энни и вечера, под её присмотром, после работы, когда силы на исходе. Это был изощрённый способ измотать его, вывести на ошибку, уничтожить морально и физически. И всё под благовидным предлогом «повышения боевой эффективности». Он посмотрел на Шена, пытаясь найти в его каменном лице хоть намёк, искру, тень того человека, что целовал его. Ничего, только сталь и расчёт. — Понял, — выдавил Теон, глядя куда-то в область его подбородка. — Хорошо, — Шен кивнул. — Первое занятие сегодня, после ужина, здесь. — Он сделал паузу и добавил, уже обращаясь к Энни, но глядя на Теона: — Не жалей патронов. Навык должен быть отточен до автоматизма.       Энни едва заметно кивнула, уголок её губ дрогнул в чём-то что не было улыбкой. — Поняла, капитан. Не пожалею.       Шен развернулся и ушёл, не оглядываясь. Он отдал Теона в руки его самого опасного врага, потому что это было «логично», потому что это «укрепит оборону». Потому что так было безопаснее – держать свою «аномалию» под присмотром яростного, преданного солдата, который выбьет из него всю дурь, всё лишнее, всё, что не касалось выживания.       Он шёл к КП и каждый шаг отдавался в нём глухой болью, как будто он сам забивал гвозди в крышку того самого гроба, где должна быть похоронена его последняя, запретная надежда на что-то большее, чем выживание.       А на стрельбище остались Теон и Энни, всё остальное превратилось в шум. Она подошла, здоровой рукой взяла учебный карабин со стола, протянула ему. — Ну что, инженер, — сказала она тихо и в её голосе звенела холодная сталь. — Покажи, чему тебя научил Дед. А потом я покажу тебе, как на самом деле нужно держать оружие, чтобы оно не стало твоим последним инструментом.       Теон взял карабин, металл был холодным. Холоднее, чем утренний воздух, холоднее, чем взгляд Шена. Он понял, что игра вступила в новую, смертельно опасную фазу и на этот раз его противником была не банда мародёров, а система, железная и беспощадная, частью которой он сам лично так хотел стать. И двое её главных исполнителей, капитан, который его отдал врагу и сержант, которая его ненавидела, сделали его своей мишенью.       Он взвёл затвор. Звук щелчка был громким в утренней тишине. Впереди был целый день работы, а потом вечер с Энни. И где-то там, в конце этого пути, маячил призрак библиотеки и детских глаз, который теперь казался не спасением, а самой горькой иллюзией из всех.       Первая тренировка с Энни закончилась два часа назад, но боль только теперь разгоралась в полную силу. Не острая, а глухая, разлитая, как будто в кости залили свинец. Вечером Теон лежал на своей койке в бараке, в темноте, и старался дышать ровно, поверх боли. Каждая мышца в спине, плечах, руках кричала о своём существовании. Ладони под бинтами горели, стёртые до кровавых мозолей прикладной лентой карабина. «Не жалей патронов» — сказал Шен и Энни не жалела, только вот она не жалела и его.       Он мысленно прокручивал вечер. Её голос, ровный, без крика, но от этого в тысячу раз пронзительнее.       «Стойка, не горбись. Ты не над схемой наклоняешься, ты за жизнь цепляешься. Опять, сначала.»       «Палец. Ты его на спуск кладёшь, не на гашетку давишь. Чувствуй разницу. Чувствуй. Ты что, не понимаешь?»       «Перезарядка, глаза на противнике, не на магазине. Ты думаешь, он будет ждать, пока ты полюбуешься на патроны? Три секунды. Снова. Две с половиной. Снова.»       Он делал, снова и снова, пока пальцы не переставали слушаться, пока в висках не начинало стучать от напряжения. Она стояла рядом и её тень падала на него, длинная и немая, она не касалась его, не поправляла руками, как делал иногда Моррис, только смотрела. И этого было достаточно, чтобы каждая ошибка жгла, как клеймо. В какой-то момент, когда он в сотый раз досылал магазин, у него дрогнули руки и стальной коробок с глухим ШМЯК! упал на землю. Он замер, ожидая взрыва, но Энни медленно подошла, подняла магазин, осмотрела его: «Грязь. Песок попадёт и заклинит. Ты хочешь, чтобы оружие заклинило в момент, когда от него зависит, выживешь ты или тот, кто рядом?». Она протянула магазин обратно, в её глазах не было злорадства, только холодная, безжалостная констатация его недостаточности, что было ещё хуже. «Сто приседаний с карабином на вытянутых руках. Пока не поймёшь, что оружие – это продолжение твоих костей, а не посторонний предмет.»       Он делал. На тридцатом счёту руки превратились в дрожащие плети, на пятидесятом – мир поплыл перед глазами. Он упал на колени, едва не выронив карабин. Энни не помогла ему подняться, она просто перевела взгляд на часы. «Перерыв пять минут. Потом упражнение на реакцию.»       Теон лежал и думал об этих пяти минутах. Он сидел, прислонившись к стене тира, давил ладонями на веки, пытаясь загнать обратно чёрные точки. И видел, как Энни, стоя в трёх метрах, доставала из кармана точильный брусок и методично, с лёгким ш-ш-ш-ш, правила клинок своего боевого ножа. Она не смотрела на него, но каждый звук, каждый блеск стали в отсвете прожектора казались посланием, ясным и недвусмысленным.       Теперь, в темноте барака, он сжал кулаки, больно, но боль была знакомая, физическая. Её можно было пережить, а вот то, что сидело глубоко в груди, холодный компресс из стыда, унижения и понимания, было куда страшнее. Он понимал расчёт Шена, видел его чёртову логику и ненавидел её. Ненавидел за то, что она была правильной, ненавидел за то, что сам, в глубине души, знал: Энни права. Он был слабым звеном и его слабость могла стоить жизни не только ему. Но больше всего он ненавидел себя за ту часть, которая, несмотря ни на что, в самом низу живота, сжалась не от страха перед Энни, а от жгучего, постыдного вопроса: «И это всё, что он мог придумать? Отдать меня ей? Это его способ… позаботиться?».       Снаружи, сквозь тонкие стены, донёсся звук шагов, чётких, тяжёлых, неспешных. Дежурного? Или патруля? Или… Теон замер, когда шаги остановились у их барака. Не вошли, просто постояли десять секунд, двадцать, потом медленно пошли дальше. Теон не видел, кто это был, но в темноте, сквозь боль, ему почудился знакомый, тяжёлый ритм. И запах, не пыли и пота, а слабый шлейф табака и холодного металла.       И он был так чертовски прав, Шен действительно делал обход. Это входило в его ритуал – последний круг перед тем, как упасть на четыре часа в койку в КП. Но сегодня маршрут был… скорректирован. Он прошёл мимо оружейки, где было темно и закрыто, мимо сарая с генератором, откуда шёл ровный гул и задержался у стрельбища. Место было пусто, прожектор выключен. Но в воздухе, казалось, ещё висела концентрация прошедшего здесь насилия над телом и над волей. Шен стоял, курил, смотрел на тёмный силуэт мишеней. Его собственные мышцы, закалённые годами, помнили эту боль, эту слабость, дрожь, тошноту от переутомления. Помнили и тот момент, когда боль перестаёт быть врагом и становится инструментом, частью тебя.       «Не жалей патронов» – сказал он ей. И видел, как в глазах Энни вспыхнуло нечто вроде благодарности за это разрешение, она поняла задачу. Может, даже поняла истинную задачу, не сделать из Теона снайпера, а сломать в нём всё лишнее. Всё, что не касалось выживания. Всю эту «аномалию», которая мешала Шену спать.       Он бросил окурок, раздавил его ботинком. Логично, эффективно, так почему же сейчас, в тишине, его собственная логика отдавалась в нём глухим, неприятным эхом? Почему образ Теона, падающего на колени со стоном (а он знал, что тот упал, Энни в отчёте написала: «испытуемый не выдержал физической нагрузки, требуется укрепление»), вызывал не удовлетворение, а тошнотворный спазм где-то под диафрагмой?       Шен пошёл дальше, к жилому сектору, его ноги сами принесли его к тому самому бараку. Он остановился, прислушался, ничего, только храп, вздохи, плач ребёнка во сне. И, возможно, слишком тихое, сдавленное дыхание у самой стены, за которой, он знал, была его койка. Шен стоял, чувствуя, как холод ночи пробирается под куртку. Он представлял себе Теона там, в темноте, не избитого, но униженного, ею, по его приказу. И вдруг, с отчётливостью галлюцинации, вспомнил другое, тело под своими руками, не на стрельбище, а в полумраке кабинета. Холодную кожу, дрожь, не от страха, а от чего-то другого и своё собственное, дикое, неконтролируемое желание не сломать, а... защитить. Прижать. Спрятать.       Капитан резко, почти грубо, отвернулся от барака и зашагал прочь, ускоряя шаг, как будто убегая от собственных мыслей. Логика трещала по швам, бухгалтерия давала сбой. В графе «расходы» на тренировки с Энни вдруг появилась новая, неучтённая статья: чувство, похожее на то, как если бы он сам взял тот самый точильный брусок и провёл им по своим собственным нервам.       Он вернулся в КП, где на столе лежал вечерний рапорт Энни, аккуратный, по пунктам. Прогресс, недостатки, рекомендации и внизу, отдельной строкой: «Испытуемый проявляет упорство, но эмоционально нестабилен. Рекомендую ограничить контакты с гражданским сектором для повышения концентрации». Шен прочитал это ещё раз, потом взял карандаш и рядом с «ограничить контакты» поставил жирный знак вопроса. Не «нет», ещё не «нет», но уже – сомнение. Первая трещина в абсолютной уверенности в правильности своего расчёта.       Потушив свет, кроме дежурной лампы, Шен опустил голову на руки. Завтра всё повторится. Энни будет ломать Теона дальше а он, будет наблюдать и считать. И гасить в себе этот новый, опасный, абсолютно нелогичный шум, тихий стон боли, доносящийся не со стрельбища, а из его собственной, внезапно ожившей совести.       Утро началось не с солнечного света, а с ледяной волны боли, когда Теон попытался встать. Мышцы свело так, что он чуть не вскрикнул, он сел на край койки, дыша через стиснутые зубы и методично, как чинят механизм, начал разминать затёкшие руки, ноги, спину. Каждое движение отзывалось эхом вчерашних приказов Энни.       На кухне он встретился с Лиамом. Тот, увидев его лицо, бледное, с синевой под глазами и тем странным, пустым выражением, которое бывает у людей после пытки, присвистнул. — Боже, Тео, всё цело? — Тренировка, — буркнул Теон, отодвигая тарелку с похлёбкой. Есть не хотелось, хотелось только чтобы всё перестало болеть. — С Моррисом? Он, конечно, садист, но не до такой же... — С Энни.       Лиам замолчал. Его шутливая ухмылка сползла с лица, сменившись тревогой и пониманием. Он посмотрел через плечо, будто боясь, что её тень уже здесь, нависает над ними. — Охренеть. Капитан это... одобрил? — Он приказал, — поправил Теон и его голос прозвучал слишком плоско, даже для него. Он увидел, как Лиам сглотнул, как его пальцы сжали ложку. — Так это... это что, наказание? За что? — Это «повышение боевой эффективности», — процитировал Теон слова Шена и они обожгли язык, как кислота. — Приоритет – оборона, я – слабое звено и её задача устранить слабость.       Он сказал это и впервые чётко осознал двойной смысл. Устранить слабость. В системе. В сердце капитана. — Чёрт, — выдохнул Лиам. — Тео, слушай... ты только... держись, ладно? Не знаю... Не давай им себя сломать по-настоящему.       «По-настоящему», эхом отозвалось в голове. А что есть «настоящее»? Его инженерный ум? Его тяга к свету? Его запретное чувство к человеку, который отдал его на растерзание? Что именно Энни должна была сломать?       Он не ответил. Кивнул и пошёл прочь, оставляя почти нетронутую еду и обеспокоенного друга. А потом между утренней похлёбкой и вечерним адом на стрельбище пролегал долгий, по-настоящему мучительный день. И этот день был посвящён попыткам Теона Вэйна, быть инженером, когда каждая клетка тела кричала, что он был просто объектом, «испытуемым», которого ломают.       В оружейке его ждали Алекс и Майк. Они уже слышали слухи, видели, как он ковылял и их приветственные улыбки замерли, увидев его лицо. — Теон? Ты в порядке? — в конце концов спросил Алекс, откладывая паяльник. — Тренировка, — буркнул Теон, как заклинание, и прошёл к верстаку. Его движения были неестественно скованными, будто он боялся, что тело рассыплется. — Что по плану?       План был амбициозный. Они начинали проект по сборке переносной зарядной станции на основе автомобильного аккумулятора и пары трофейных солнечных панелей. Идея была гениальной в своей простоте: дать свет и заряд рациям в отдалённых постах без шума генератора.       Но сегодня гений споткнулся о мышечную дрожь. Задача первая, которую Теон задал себе с утра, заключалась в пайке тонких контактов на контроллере заряда. Обычно для Теона это было медитацией, чистота движений, точность, тонкий запах канифоли. Сегодня его правая рука, измотанная вчерашними бесконечными перезарядками карабина, дрожала. Кончик паяльника плясал, не попадая в нужную точку и припой ложился комками, создавая риск короткого замыкания. — Эй, давай я, — осторожно предложил Алекс, видя его мучения. — Нет, — сквозь зубы процедил Теон. Сдаться, означало признать поражение, перед ней, перед Шеном и перед самим собой. Он сделал глубокий вдох, задержал его, прижал локоть к телу, чтобы стабилизировать кисть. Получилось, но на одну эту операцию ушло втрое больше времени, а результат был далёк от его обычного идеала.       Задачей второй была сборка каркаса из металлического профиля. Здесь нужна была сила и точность, Майк, с его богатырскими руками, держал конструкцию, Теон должен был закрутить болты. Гаечный ключ выскальзывал из потных, стёртых пальцев. Болт сорвался с резьбы, испортив отверстие. — Чёрт! — вырвалось у него, впервые за день эмоция, прорвавшаяся сквозь ледяную оболочку. Он швырнул ключ на верстак, звук был оглушительным в напряжённой тишине.       Майк молча поднял ключ, протянул обратно. — Ничего, бывает. Давай просверлим пошире, поставим заклёпку.       Они сделали, но это был костыль, а не решение, недоработка. То, чего он никогда бы не допустил вчера. Задача третья: проверка старого мультиметра. Алекс принёс трофей – цифровой прибор, найденный в разбитом фургоне. Теон взял его в руки, прибор был лёгким, но его пальцы, привыкшие к тонкой работе, сегодня были деревянными. Он нажимал не на те кнопки, считывал показания со второго раза. Его мозг, обычно ясный и быстрый, работал через густой туман усталости. Он поймал себя на том, что пялится на дисплей, не понимая, что означают цифры, секунду, две. Пока Алекс не спросил неуверенно: — Всё... нормально? — Да, — рявкнул Теон, отдернув руку. — Конденсаторы подсели, нужно менять. Отложи.       Он не был уверен насчёт конденсаторов, он просто хотел, чтобы прибор убрали с глаз долой. И к полудню стало ясно: их продуктивность упала на 70%. Они не продвинулись ни на шаг вперёд от вчерашнего дня. Фактически, откатились назад, переделывая косяки Теона. Во время короткого перерыва, когда Майк вышел подышать, а Алекс копался в ящике с резисторами, Теон сидел на табурете, сгорбившись и смотрел на свои дрожащие руки. Руки, которые вчера вечером рассказывали детям сказку про железное сердце, сегодня не могли удержать паяльник.       Алекс, не глядя на него, тихо сказал: — Она же специально так делает, да? Сержант. Чтобы ты здесь ничего не мог. Чтобы мы всё развалили и капитан увидел, что от тебя один убыток.       Теон поднял на него взгляд. — Это не её решение, — хрипло ответил Теон. Это была правда, которая жгла сильнее лжи. — Тогда чьё? — Алекс посмотрел на него прямо и в его умных, испуганных глазах было понимание. Он всё сложил: ревность Энни, холодность капитана, внезапные тренировки. — Он что, с ней заодно? Хочет, чтобы мы провалились?       «Нет, — хотелось крикнуть Теону. — Он хочет меня сломать, чтобы потом собрать заново, без всего лишнего, без вас, без сказок, чистым инструментом, пустым инструментом». Но он не сказал этого. Потому что это значило бы признать, что Шен готов пожертвовать их маленьким островком порядка ради сомнительной закалки одного человека. — Делай свою работу, Алекс, — устало сказал Теон. — И помалкивай.       Они доработали до вечера в гнетущем молчании, проект зарядной станции застопорился. Вместо этого они занимались бессмысленной, безопасной ерундой – пересчитывали болты, протирали пыль с инструментов, сортировали уже отсортированное. Время, самый дефицитный ресурс в застывшем новом мёртвом мире, текло сквозь пальцы, превращаясь в ничто. И когда часы показали без пятнадцати пять, Теон встал. Пора было отправляться на вторую сессию с Энни. Его тело протестовало единым, ноющим стоном. — Завтра, — сказал он, глядя куда-то мимо своих помощников, — завтра доделаем каркас. И... извините за сегодня.       Он не ждал ответа, он вышел, оставив Майка и Алекса переглядываться в тревожном молчании. Их маленький «инженерный цех», проект, который должен был доказать их полезность, сегодня показал свою уязвимость. Он держался на одном человеке, а этого человека пытались сломать и тот, кто отдавал приказ ломать, по-видимому, считал это приемлемой ценой.       Дорога к стрельбищу казалась Теону длиннее обычного, каждый шаг отдавался эхом в переутомлённых мышцах. Но боль в теле была ничто по сравнению с тихой, ядовитой горечью в душе. Горечью от того, что он подвёл своих людей, что его упрямство, его желание доказать Шену, что он чего-то стоит, оборачивалось против тех, кто в него поверил. И самое страшное, что он шёл на эту тренировку снова, потому что приказал капитан и потому что в этом был чудовищный, извращённый смысл. Потому что где-то в глубине, под всеми слоями боли и злости, тлела та самая, опасная надежда: что, если он выдержит, если он станет таким, каким его хотят видеть, то тогда... тогда, может быть...       Мысль обрывалась, не находя завершения. Потому что он не знал, чего он ждёт в конце этого пути. Одобрения? Прощения? Или просто права перестать быть мишенью? Теон увидел впереди стройную, негнущуюся фигуру Энни, уже ждущую его на песке стрельбища. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Она была освещена сзади и её лицо было в тени нечитаемым.       Теон сделал последний усилие, выпрямил спину, которая отозвалась резкой болью, и подошёл. Он не сказал ни слова, просто кивнул, готовый ко второму раунду. Она оценивающе оглядела его с головы до ног, и в её взгляде мелькнуло что-то, не удовлетворение, а скорее... профессиональное любопытство. Как механик смотрит на двигатель, который вот-вот заглохнет, но всё ещё пытается работать. Теон сглотнул, ощущая вкус пыли и поражения на языке. Оставалось только одно: продолжать. Шаг за шагом, боль за болью, пока либо он, либо сталь Энни не сломаются окончательно.       Сержант была в полной выкладке, как на вылазку, и это само по себе было сообщением: здесь война. Сегодня в её руках был не только карабин, но и пистолет и тот самый боевой нож в ножнах на бедре. — Теория, — сказала она без предисловий, когда он подошёл. — Ты знаешь, как стрелять, но не знаешь, как убивать. Разница в голове и в дистанции.       Она подошла так близко, что он почувствовал запах оружейной смазки и того же, невыносимо чистого мыла, что было у Шена. — На дистанции больше пятидесяти метров ты стрелок, но меньше двадцати уже убийца. Здесь, — она ткнула пальцем в пространство между ними, — твоё оружие это ты сам – руки, ноги, зубы, голова и это.       Она быстрым, плавным движением выхватила нож, и сталь блеснула в вечернем свете. — Это не для красивых жестов, это для одного движения, точного и решающего. Ты никогда не дрался на ножах, Вэйн? — Нет. — Повезло, — сухо заметила она. — Драка на ножах длится три секунды. Победитель уходит, а проигравший истекает кровью, никакой романтики и никакого второго шанса.       Она вложила нож обратно в ножны. Её глаза, карие и неумолимо острые, буравили его. — Сегодня мы будем работать на дистанции убийцы. Не стрельба, а перемещение, укрытие и молчаливое устранение цели. Твоя цель – дойти от этой стены, — она кивнула на груду покрышек. — До той вышки, не будучи «обнаруженной» мной. Я буду охотником. Правила простые: если я «вижу» тебя – ты мёртв. Если ты доходишь – выживаешь. Готов?       Это была игра, но в её голосе не было никакой игры, была абсолютная серьёзность. Теон почувствовал, как по спине пробежал холодок, перекрывая мышечную боль. Он кивнул. — Готов. — Начинай.       Парень рванул от покрышек, пригнувшись, стараясь слиться с рельефом, с тенью от сарая. Первые десять метров дались относительно легко, но потом он услышал её шаги, не громкие, не спешные, методичные. Она не бежала за ним, а перекрывала пути. Как хищник, знающий территорию. Он замер за разбитым грузовиком, прислушиваясь. Шаги стихли, тишина. Она его не преследовала? Или... Он осторожно выглянул. Никого и тогда сзади, прямо у него за ухом, раздался её голос, тихий, как шёпот листьев: — Мёртв.       Он вздрогнул, обернулся. Энни стояла в метре, прислонившись к борту, её лицо было в тени. — Как?.. — Ты слушал мои шаги, я остановилась и ты решил, что я ушла. Ты выглянул, но я была здесь всё время. Первое правило: охотник терпеливее добычи. Второе: никогда не показывайся, чтобы просто посмотреть. Каждый выход из укрытия должен быть атакой или бегством у тебя не было ни того, ни другого, только любопытство, а любопытство убивает. Начинай сначала.       Они начали с начала, а потом снова и снова. Она ловила его каждый раз, выходила из теней, где, казалось, не мог поместиться человек. Показывалась с той стороны, откуда он её не ждал. Её движения были призрачными, её умение читать местность и предугадывать его неловкие, городские манёвры – пугающим. На пятом заходе, когда Теон уже отчаявшись, попытался проскочить через открытое пространство коротким рывком, она «выстрелила» в него из-за угла, не издав ни звука, только прицелившись пальцем, как стволом. Он остановился как вкопанный, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. — Почему ты остановился? — спросила она, опуская руку. — Ты... ты же «выстрелила». — И что? Ты бы был ранен, не убит. Раненый может стрелять, может ползти, может кричать. Ты остановился, как кролик в свете фар и принял «ранение» за «смерть». Это самоисполняющееся пророчество. Если ты веришь, что мёртв – то ты мёртв. Сначала.       Его ноги подкашивались, в глазах стояли слёзы от унижения и ярости. Он зашагал к стартовой точке и в этот момент она сказала ему в спину, голосом, в котором впервые прозвучало что-то, кроме инструктажа: — Он думает, что так спасёт тебя, сделает крепче. Он не понимает, что ломает самое ценное.       Теон обернулся. Энни стояла, скрестив руки и смотрела на него не как инструктор, а как соперник, наконец-то показавший свои карты. — Что? — хрипло спросил он. — Твою... слабость, — выговорила она это слово с лёгким, ядовитым пренебрежением. — Твою способность видеть не угрозы, а возможности. Он пытается выбить это из тебя, чтобы сделать тебя таким же, как мы. Потому что на таких, как мы, мир держится. А на таких, как ты... он просто становится немного светлее. Но свет – это мишень, Вэйн. Он подставляет тебя под пули, гася этот сраный свет, потому что боится, что он его ослепит.       Она сказала это и в её глазах вспыхнула та самая, невыносимая боль, которую он видел в день их возвращения. Боль от понимания, что она проиграла не потому, что хуже, а потому, что она – часть системы, а он – исключение из правил. И капитан выбрал исключение. — Он не... — начал Теон, но голос предательски дрогнул. — Он знает, что делает, — отрезала Энни и снова стала сержантом, жёстким и непроницаемым. — И я знаю. Моя задача сделать из тебя солдата, а его задача... я даже не знаю, какая она у него сейчас. Но моя мне ясна. Последний заход. И на этот раз представь, что от этого зависит не твоя жизнь... А, не знаю, ребёнка, например. Попробуй дойти не для себя, а для него, представь, что кто-то нуждается в твоей помощи.       Она ударила ниже пояса, сознательно и попала в точку. Теон стиснул зубы, кивнул и снова исчез в сумерках, уже не просто убегая, а прокладывая путь. Мысль об Элиоте, о его доверчивых глазах, стала щитом от унижения и топливом для ярости. Он не дал ей поймать себя в шестой раз, но и не победил, потому что Энни всё равно появилась у самой вышки, когда он был в двух шагах. Но она появилась неожиданно для себя, он заставил её двигаться, искать. — Лучше, — констатировала она, когда он, тяжело дыша, остановился перед ней. — Завтра будем работать над тишиной. Ты хрустишь, как сухостой. — Да, сержант, — выдохнул он.       Она кивнула, и не прощаясь, развернулась и ушла, растворившись в наступающей темноте так же бесшумно, как и появлялась. Теон остался один, он смотрел ей вслед и внутри него бушевала буря. Ненависть к ней смешивалась с каким-то диким, нелепым уважением, она была машиной, идеальной и смертоносной. И она видела Шена насквозь, видела его маневр и играла в его игру, ведя свою собственную.       Когда Теон зашёл в «оружейку», он запер дверь и прислонился к ней спиной. Темнота и знакомый запах обняли его. Здесь, в этом маленьком царстве порядка, он мог быть собой, а не добычей и не «испытуемым». Он зажёг лампу, свет выхватил со стола нечто, чего там не было днём. Рядом с его блокнотом лежала маленькая, плоская жестяная коробочка. Армейская, на тугой защёлке, он открыл её, внутри, на вате, аккуратно лежали несколько штук пластырей с антисептической подушечкой и тюбик густой, специфически пахнущей мази от ссадин и потёртостей. Та самая, что выдавалась только в медпункте по строгому учёту.       Ни записки, ни знака, просто коробочка, оставленная так, что её не мог не заметить. Теон посмотрел на свои стёртые ладони и взял один пластырь, ощущая гладкость фольги под пальцами. Его грудь сжалась, потому что от этого жеста ему не стало легче, скорее наоборот,стало в тысячу раз тяжелее. Потому что это значило, что Шен знает, всё видит и всё равно продолжает. Продолжает ломать его руками Энни, а ночью подкладывает пластыри. Как будто можно было заклеить одной полоской антисептика ту рану, которую он сам же и наносил.       Теон захлопнул коробочку, сунул её в карман. Не использовал. Боль в ладонях была теперь не просто болью, а доказательством. Доказательством разрыва между приказом капитана и молчаливой заботой Шена. И он предпочёл оставить это доказательство при себе, незалеченным, чтобы помнить.