Вэйн. Аномалия

      Коридор барака в предрассветный час был похож на шахту после смены: длинный, тёмный, пахнущий сыростью и сном. Единственный свет, тусклой лампочки у выхода, отбрасывал жёлтые прямоугольники на пластиковые двери кубов. Шен шёл по этому туннелю, шаги его были тяжёлыми, но уже без той спотыкающейся неуверенности, что была у лазарета. Тело запоминало боль и училось обходить её, как минное поле.       На пути, у самого входа, стоял умывальник, жестяная раковина с единственным краном, а рядом, в тени, лежало пустое оцинкованное ведро. Шен остановился, прислушался, из-за дверей доносилось тяжёлое, мерное дыхание десятков спящих тел, звук, похожий на шум прибоя в ракушке. Он был один, ни часовых, ни дежурных, «Гавань» ещё спала, уверенная в своих стенах.       Шен поставил ведро под кран, повернул ручку, вода хлынула не потоком, а тонкой, ледяной струёй, ударив по жести с высоким, звонким звуком. Шен подождал, пока на дне не набралось чуть меньше половины прозрачной, дрожащей жидкости. Выключил кран, поднял ведро, мышцы спины взвыли протестом, но он проигнорировал их, перераспределив вес на левую руку. Носильщик собственной немощи.       Дверь его куба была не заперта, Шен толкнул её плечом, вошёл внутрь и поставил ведро на пол. Свет не включил, предрассветная мгла, пробивавшаяся сквозь щели жалюзи на единственном окне, была достаточна. И Шен начал раздеваться, что больше походило на медленный, болезненный танец. Сначала испорченный жилет, стянутый с плеч с подавленным стоном, потом куртка. Воздух с шипением вырвался сквозь его стиснутые зубы, когда влажная от дождя ткань задела повязку. Теперь мужчина стоял посередине комнаты, полуголый, кожа покрылась пупырышками от холода, шрам на животе был бледной полосой в полумраке, а свежая повязка на боку белым, чужеродным пятном.       Потом Шен наклонился к ведру, окунул в воду ладони, холод ударил, заставив вздрогнуть. Хорошо. Он провёл мокрыми руками по лицу, по шее, смывая пот, пыль и запах лазарета. Вода стекала по груди, смешиваясь с потом, оставляя на коже мокрые дорожки. Он снова наклонился, на этот раз взял край своего полотенца, висевшего на спинке стула, окунул его в ведро, отжал и начал обтираться. Медленно, методично, как чистят оружие после боя. Сначала, лицо, шея, грудь, ткань заскользила по напряжённым мышцам, смывая не просто грязь, а следы дня. Следы ярости утра, боли в лесу, унизительной слабости в лазарете, ледяного расчёта в разговоре с Картером. Каждое движение было небольшим усилием, каждое – напоминанием о границах его тела. Он обтёр руки, до локтей, смывая с пальцев запах пороха и крови. Потом, живот, обходя повязку, чуть ниже, где кожа была цела.       Шен не торопился, потому что это была не гигиена, а инвентаризация в другом, тактильном ключе. Его пальцы нащупывали старые шрамы, знакомые выпуклости костей, новые, болезненные зоны. Он мыл тело, как механик моет деталь перед диагностикой и пока он это делал, ум его, освобождённый от немедленных угроз, начал тихую, фоновую работу.       План на четырнадцать дней висел перед внутренним взором, как чёткая схема, но под ним, глубже, копошилось другое. Воспоминание о Герате, вызванное Картером, оно, пробуждённое, уже не было острым, как нож. Оно стало фактом, внесённым в личное дело. Да, это был он, тот, кто умел считать не по уставу и тот, кого система выплюнула за борт за эту самую способность. И теперь эта же самая «ржавчина», вернулась, но не в виде тактического риска, а в виде Теона, в виде этой немой необходимости защитить девочку, в виде этой новой, мучительной потребности… доверять.       Шен выдохнул, закончил обтирание, бросил влажное полотенце на стул. Воздух в комнате был холодным, и кожа сразу же покрылась новыми мурашками. Он достал из своего походного рюкзака чистое бельё и простые, тёмные тренировочные штаны. Оделся осторожно, избегая резких движений, потом подошёл к койке и, преодолевая последнюю волну боли, лёг на спину. Пружины прогнулись под его весом, издав знакомый скрип и он уставился в потолок, который в полумраке был просто тёмным, безликим пятном.       Физически он был чист, ментально… данные были обработаны, решения приняты. Тело требовало отдыха, но сон не шёл, слишком много адреналина, слишком много новых переменных. Шен лежал неподвижно, стараясь дышать ровно и неглубоко, слушая, как тикают внутренние часы. Четырнадцать дней. Две недели, чтобы собрать воедино разбитый механизм их группы и подготовить его к самому безумному прыжку, возможно, последнему.       В голове ещё долго крутились мысли, пока не стали растягиваться, путаться, наползать друг на друга и Шен наконец закрыл глаза. Боль в боку утихла до глухого, ровного гула, с которым можно было существовать и усталость, наконец, накрыла его тяжёлым, тёплым одеялом. Перед тем как провалиться в короткий, беспокойный сон, он успел зафиксировать последнюю мысль: система перезагружена, задача на ближайшие часы – стабилизация.       Этот сон был поверхностным, таким, сквозь который проступали звуки из вне. Шен слышал собственное сердцебиение, которое больше походило на оглушающе громкий колокольный звон в тишине. Всё его существо сосредоточилось на этом звуке, чтобы хоть ненадолго отогнать от сознания бесконечные расчёты и настороженность. Но даже этого биения в рёберной клетке не хватило для полного погружения в целительную дрёму.       Ещё чуть позже, когда сознание затуманилось, Шен не услышал, как открылась дверь, но всё его существо ощутило изменение давления в маленьком кубе, лёгкий поток более прохладного воздуха из коридора и тот самый, едва уловимый запах, что теперь был для него меткой: канифоль, металлическая пыль и под ними проклятое гаваньское мыло. Теон.       Капитан не открыл глаз, он лежал неподвижно, дыхание ровное, всё ещё цепляющиеся за остаток сна. Но каждая мышца была на низком, контрольном напряжении. Он слышал, как дверь тихо закрылась, как щёлкнула защёлка. Шаги – не два, а один осторожный шаг внутрь, потом пауза и оценка обстановки. Теон замер у порога, давая глазам привыкнуть к полутемноте. Он видел растянувшуюся на койке фигуру, резкий силуэт плеч и бедер, бледное пятно повязки на боку. Видел, что Шен не шевелится, но по какой-то неуловимой жесткости тени знал, что он не спит.       Не говоря ни слова, Теон сделал ещё два шага, его движения были лишены обычной угловатой порывистости. Они приобрели какую-то новую, бережную плавность, будто он боялся вспугнуть не Шена, а хрупкое перемирие, висевшее в воздухе комнаты. Он подошёл к стулу у стола, поставил на него что-то металлическое, раздался глухой, мягкий стук, потом снял с плеча сумку, ткань зашуршала.       Шен приоткрыл глаза, всего на щель, наблюдая через ресницы. Теон стоял к нему боком, освещённый слабым серым светом из окна. Он был в той же своей рубашке, волосы спадали на лоб. В его профиле не было паники или растерянности утра, только сосредоточенная, почти суровая решимость. Парень расстегнул свою уплотнённую рабочую рубашку, засунул руку во внутренний карман и достал плоскую, изогнутую флягу из тёмного металла, которая тускло блеснула. Потом из сумки он извлёк две жестяные банки, поставил их рядом с флягой на столе и только тогда повернулся к койке.       Их взгляды встретились в полумраке, Шен не отвёл глаз, не сделал вид, что спал, просто смотрел. Теон, в ответ, не опустил взгляд и не засуетился. — Нужно поесть, — сказал он просто, его голос был тихим, но без шёпота, просто констатация факта, как «нужно сменить фильтр». — И обезболивающее. Отказ от укола – тактическая ошибка, снижает общую эффективность системы.       Он говорил на их языке, но за этими словами стояло не подчинение, а забота, замаскированная под протокольную логику. И Шен медленно, с видимым усилием, приподнялся на локте. Лицо его на мгновение исказилось, челюстные мышцы заходили ходуном. Теон сделал полшага вперёд, рука его дёрнулась, будто чтобы поддержать, но остановилась в сантиметре от его плеча. — Что там? — хрипло спросил Шен, кивая в сторону стола. — Фасоль в томате и дистиллят. Сорок градусов, не больше. Выменял у гаваньских санитаров на ремонт двух акомуляторных фонарей, — Теон говорил отчётливо, без оправданий. — Спирт – для обработки, если что. Или для внутреннего применения, как анестетик. На твой выбор, капитан.       Шен почти улыбнулся, уголок его рта дрогнул. «На твой выбор». Это было лазейкой, данью его авторитету, но и проверкой. Примет ли он эту заботу, эту не уставную, а человеческую бухгалтерию? — Открой банку, — сказал Шен, опускаясь обратно на подушку. Приказ, но в нём была уступка, санкция на действие.       Теон кивнул, развернулся к столу. Шен наблюдал, как его спина, узкая, но уже не такая хрупкая, как в «Последнем Рубеже», напряглась. Пальцы Теона нашли в кармане штанов мульттитульный нож, выдавили из пазов консервное лезвие и ловко вцепились в банку. Раздался резкий, металлический звук вскрытия, потом шипение выходящего воздуха. Теон не стал искать миски, он вытащил из нагрудного кармана ложку, вытер её о чистый край рубашки и, держа открытую банку в одной руке, подошёл к койке. Остановился, не садясь, ожидая.       Шен снова попытался приподняться, на этот раз выше. Боль в боку вспыхнула, заставив его задержать дыхание и тут рука Теона всё-таки коснулась его, не плеча, а спины, чуть ниже лопаток. Касание было твёрдым, поддерживающим, как рычаг. Он помог Шену занять полусидячее положение, подоткнув под спину свёрнутое одеяло. — Держи, — сказал Теон, передавая ему тёплую банку и ложку. Потом Теон отступил и наконец опустился на стул, отодвинув его так, чтобы сидеть напротив, но не слишком близко.       Шен взял банку, жесть была тёплой, почти горячей, он зачерпнул ложку, поднёс ко рту. Вкус был огненным, почти шокирующим после пресной лагерной еды. Он ел медленно, методично, не глядя на Теона, каждый глоток еды требовал концентрации, чтобы не спровоцировать новый спазм. Это был не приём пищи, а физиотерапия.       Теон сидел, обхватив колени и смотрел. Не на его лицо, а на его руки, на то, как они, обычно такие уверенные и сильные, сейчас с трудом удерживали ложку, как тонкие сухожилия на запястьях напрягались от усилия. Он смотрел на повязку, белую и чужеродную на смуглой коже, и его собственный бок ныло в ответ симпатической болью. Он хотел спросить, хотел крикнуть: «Как ты мог? Как ты посмел так рисковать?». Но это были слова из старого, сломанного протокола, из языка обид, они повисли бы в воздухе тяжёлым, ненужным грузом. Вместо этого, когда Шен опустошил половину банки и поставил её на тумбочку, вытирая рот тыльной стороной руки, Теон тихо спросил: — Как это случилось?       Вопрос прозвучал не как требование отчёта, а как запрос техдокументации. Каковы обстоятельства поломки узла? Шен откинул голову на подушку, уставившись в потолок. — Девочка, — сказал он просто, голос был низким, без эмоций. — Выскочил пацан с дробовиком, я оказался ближе всех, только развернуться успел. Глупая случайность.       «Развернуться успел» – два слова, за которыми стоял целый мир, где инстинкт защиты пересилил инстинкт самосохранения. Где его тело, вопреки всем протоколам эффективности, совершило иррациональный, человечный поступок. И Теон слушал, не двигаясь, представляя это. Он увидел огромную спину капитана, заслоняющую собой маленькую фигурку, услышал хлопок. Увидел, как эта спина дрогнула, но не упала. И в груди у него что-то сжалось, какая-то странная, горькая гордость и одновременно – яростное, бессильное желание оказаться там, встать рядом. Или встать перед. — Эффективность защиты, — произнёс Теон, заставляя свой голос звучать ровно, аналитично, — оценена как высокая. Целевой актив сохранён, повреждение основного актива же… признано ремонтопригодным. — Он сделал паузу, глотая комок в горле. — Но операционные риски в будущем следует минимизировать. Нужен... другой расчёт.       Он почти повторил слова Шена из лазарета, вложив в них свой смысл: Не делай так больше, я не вынесу. Шен повернул голову, его чёрные, поглощающие свет глаза впились в серые. Он услышал не слова, а тот самый «невербализованный семантический пакет», что повис между строк. — Принято к сведению, — медленно ответил Шен, голос стал тише, в нём исчезла сталь, осталась только усталая хрипотца. — Ошибка учтена. Переменная «эмоциональный резонанс» внесена в тактические модели и коэффициент риска… будет пересмотрен.       Это было всё, больше он сказать не мог, но это было больше, чем любое «прости» или «спасибо». Это было признание того, что его поступок был ошибкой не потому, что он спас девочку, а потому, что причинил боль ему, Теону. И что эта боль была фактором в его уравнениях.       Тишина в комнате сгустилась, стала тёплой, почти осязаемой. Теон больше не мог сидеть, он встал, подошёл к столу, взял флягу. Открутил крышку, резкий, химический запах ударил в нос. Он плеснул немного в крышку-стаканчик и протянул Шену. — Для дезинфекции, — сказал он и в его глазах промелькнула искорка чего-то, что могло бы быть шуткой, если бы мир был другим.       Шен взял крышку, его пальцы едва коснулись пальцев Теона. Он отпил, сморщился, выдохнул, жидкость обожгла горло, разлилась жаром по груди, на секунду затмив тупую боль в рёбрах. — Эффективно, — прохрипел он, возвращая крышку.       Теон взял её, их пальцы снова встретились, на мгновение дольше. Потом Теон отступил, поставил флягу на стол, закрутил крышку, дело было сделано, план «обеспечение капитана» выполнен. — Девочку я накормил, умыл и отвёл к Марте, нашей учительнице.       Шен кивнул, глаза его начали слипаться. Адреналин окончательно сдавал позиции, и на смену приходила свинцовая усталость. — Хорошо, — пробормотал он. — Отбой. Утром… план.       Теон кивнул и наклонился, не для поцелуя, не для объятия, только лишь поправил одеяло на плече Шена, его пальцы легонько, почти невесомо, провели по краю шершавой ткани. Жест, который мог сойти за проверку температуры или просто за случайность. — Спи, — выдохнул Теон так тихо, что это было почти беззвучным движением губ. — Я на посту.       Когда дверь куба тихо закрылась за ним, оставив Шена наедине с кратковременным перемирием сна, Теон не пошёл к себе. Он повернул в противоположную сторону, туда, где сквозь решётчатые окна длинного коридора уже пробивался первый, жидкий, пепельный свет утра. Воздух был холодным и чистым, пахнущим сыростью бетона и далёким дымом, «Гавань» просыпалась.       Его шаги по пустому коридору отдавались эхом. Тело ныло от усталости, он почти не спал, у него было только несколько коротких, тревожных провалов в забытье до возвращения Шена, да и те прерывались каждым каждым шевелением Лиама. Но странное дело, эта усталость была иной. Не та обесточивающая пустота, что сковала его после утреннего «Молчи», а какая-то… сосредоточенная тяжесть. Как будто всё лишнее, обида, страх, паника, сгорело в горниле того дня, оставив после себя чистый, тяжёлый шлак решимости.       Мастерская встретила его гулкой, спящей тишиной. Широкое помещение с высокими потолками, заставленное станками, верстаками и грудами тёмного, неопознанного металлолома, было похоже на пещеру какого-то забытого техно-циклада. Воздух здесь всегда пах специфическим коктейлем: машинное масло, озон, металлическая пыль и под ними сладковатый привкус старой древесины и пыли. Теон щёлкнул выключателем, и несколько люминесцентных ламп на потолке моргнули, зашипели, прежде чем загореться мертвенно-белым, безжалостным светом. Тени разбежались, обнажив знакомый хаос.       Теон направился в их угол, к дальнему верстаку у стены, заваленному их проектом. На ходу засучил рукава рубашки, движения были спокойными, методичными, лишёнными вчерашней лихорадочной торопливости. Он не собирался снова «строить стену» теперь нужно было просто собирать инструмент.       На верстаке лежало плод его вчерашнего безумия, почти готовая плата ШИМ-контроллера. В холодном свете ламп она казалась не куском текстолита с припаянными деталями, а сложным, миниатюрным городом. Ровные ряды резисторов и конденсаторов, как аккуратные кварталы, массивные транзисторы на алюминиевом радиаторе – электростанция, тончайшие дорожки припоя – улицы. Всё это он создал своими руками, вложив в каждое соединение всю ярость и отчаяние. Теперь нужно было вдохнуть в этот город жизнь.       Теон сел на стул, потянулся к ящику с инструментами. Его пальцы, не глядя, нашли нужное: маленькие струбцины, чтобы зафиксировать плату в корпусе, набор отверток, изоленту. Он начал работу без раздумий, погружаясь в знакомый, успокаивающий ритм. Мир снова сузился до кончиков пальцев, до миллиметровых зазоров, до запаха канифоли, который всё ещё витал в воздухе, въевшись в одежду и кожу.       Через полчаса дверь мастерской впустила внутрь среди прочих людей Майка и Алекса, они были в своих рабочих робах, с сонными, помятыми лицами. Увидев Теона, уже погружённого в работу, они на секунду замерли в дверях, переглянулись. — Шеф, сову поймал? — проговорил Майк, подходя ближе. Его голос был приглушённым в огромном, пустом помещении, но в нём звучала обычная, грубоватая забота.       Теон оторвался от платы, поднял на них взгляд и они увидели разницу. Вчера его лицо было маской из напряжённого льда, глаза – двумя тёмными дырами, куда ушло всё, кроме сосредоточенности. Сейчас лёд растаял, под глазами лежали фиолетовые тени бессонницы, но сами глаза были ясными, спокойными. В уголках губ не было той болезненной складки, что была вчера. — Наши ночью вернулись, — сказал Теон просто, как констатировал бы факт изменения напряжения в сети. — Нужно было помочь. А станция сама себя не дособерёт.       Он говорил ровно, без надрыва, без той звенящей пустоты, что была вчера. Алекс прищурился, изучающе глядя на него. — И, капитан, слышали, пострадал. Как он? — осторожно спросил он, опуская свой рюкзак с инструментами на соседний верстак. — Жив, будет ходить, — ответил Теон, уже возвращаясь к работе, откручивая винт, который держал радиатор.       Его тон был таким же деловым, как если бы он говорил о поломке генератора. Но в этой самой деловитости, в отсутствии паники, была какая-то новая, твёрдая уверенность. Капитан ранен, но это ремонтопригодная поломка, система не рухнула, она адаптируется.       Майк снова переглянулся с Алексом, на этот раз с лёгким удивлением. Вчерашний Теон был на грани, они это чувствовали кожей, сегодняшний… сегодняшний был другим. Не сломленным и не закрывшимся, а каким-то… собранным, как будто внутренний шторм утих, оставив после себя чёткую, ясную береговую линию. — Ну, раз шеф в строю, то и нам отлёживаться неположено — проворчал Алекс, уже доставая из рюкзака свёрток в промасленной бумаге. — Гляди, что я у гаваньских пекарей выменял за динамо-фонарь. Настоящий, силиконовый, для термопрокладки, целый лист. Для наших транзисторов самое то, лучше, чем эта паста.       Теон кивнул, коротко, одобрительно. «Выменял», не украл, не выпросил, а следуя алгоритму, что было правильно. — Хорошо. Как с корпусом?       Алекс, не говоря ни слова, подошёл к стене, где прислонился собранный накануне каркас из алюминиевых профилей. Он был лёгким, разборным, спроектированным так, чтобы в него можно было вставить и солнечную панель, и блок с электроникой, и аккумуляторы. Алекс провёл рукой по швам, показывая Теону. — Сварка держит, углы вывел. Осталось покрасить, чтобы не бликовало. — Сначала функционал, потом камуфляж, — отозвался Теон. — Принеси его сюда, будем примерять «начинку».       Работа закипела с новой, но уже иной энергией. Вчера это была тихая, почти зловещая медитация одного человека, сегодня слаженная работа троих. Теон, сидя за верстаком, монтировал плату в подготовленный металлический кожух, подкладывая под радиаторы свежие термопрокладки. Его пальцы, быстрые и точные, затягивали винты с выверенным усилием, чтобы не сорвать резьбу, но обеспечить идеальный контакт.       Алекс, стоя рядом, подавал инструменты, комментировал вполголоса, изредка вставляя свои, солёные шутки, на которые Теон теперь отвечал не молчанием, а коротким, почти неуловимым хмыканьем. Майк, вооружившись дрелью и напильником, подгонял крепления на каркасе, чтобы кожух с платой встал как влитой. Между ними не было лишних слов, но была лёгкость, которой не было вчера. Рабочий шум, скрежет металла, жужжание дрели, тихие щелчки застёгивающихся защёлок, заполнял их угол, создавая свой, уютный мирок посреди огромной, полупустой мастерской. Солнечный свет, наконец, пробившийся сквозь высокие запылённые окна, упал длинной полосой на верстак, заиграв на полированных контактах разъёмов и на потёртом металле корпуса.       К полудню основная сборка была завершена. Перед ними на верстаке лежал не набор деталей, а устройство. Компактный, прочный металлический ящик с вентиляционными решётками по бокам, рядами разъёмов на лицевой панели и массивными клеммами для аккумуляторов сзади. Рядом стоял каркас с закреплённой на нём солнечной панелью, она сверкала в луче ламп как тёмное, синее крыло.       Теон откинулся на спинке стула, в груди у него было странное, тёплое чувство, не триумф, а глубокая, почти физическая удовлетворённость. — Подключаем? — спросил Майк, в его глазах тихо горело любопытство.       Теон посмотрел на собранный блок, потом на аккумуляторы, стоявшие в углу, тяжёлые свинцовые «кирпичи» и более лёгкие литий-ионные батареи в кейсах. — Подключаем. Но сначала контрольный замер.       В следующие полчаса мастерская превратилась в импровизированную лабораторию. Теон, с сосредоточенностью хирурга, подключил контроллер к лабораторному блоку питания. Экран осциллографа, который они выпросили у Гена, ожил, показывая чистую, ровную синусоиду. Потом пошли тесты под нагрузкой: к разъёмам подключали старые автомобильные лампы, рацию, даже небольшой паяльник. Устройство работало, тихо гудя вентилятором, преобразуя входной ток, стабилизируя напряжение, переключаясь между режимами заряда. — КПД, на глаз, под восемьдесят пять, — пробормотал Теон, следя за показаниями приборов. — Теплоотвод работает. Защита от КЗ… — Он намеренно замкнул выходные клеммы тонким проводком. Раздался тихий щелчок реле внутри корпуса и светодиодный индикатор переключился с зелёного на красный. — Сработала.       Он выключил всё, отсоединил провода, на верстаке теперь лежало не просто устройство, а... ключ. Ключ к связи в глуши, к свету в темноте, к возможности починить что-то важное в поле. Ключ к дороге. Теон поднял голову, посмотрел на Майка и Алекса. На их лицах он увидел то же, что чувствовал сам: усталость, удовлетворение и ту самую, неподдельную гордость творцов, которые из груды хлама создали нечто настоящее.       Полдень уже был в разгаре. Сквозь окна лился не косой, а почти отвесный свет, золотящий пыльные столбы в воздухе. Где-то в «Гавани» глухо пробили в рельс, созывая на обед, работа на сегодня была сделана, но не исчерпана. Теон колебался лишь секунду, размышляя, идти ли сейчас на улицу, тестировать станцию или подождать, пойти поесть, прогуляться до барака, до самого дальнего куба. Мысль отложить тест была данью осторожности, но осторожность сегодня уступила место другому чувству, жгучему, почти детскому любопытству. Ему не терпелось увидеть, как это работает на настоящем солнце. Как его схема, выстраданная в боли и собранная в ярости, начнёт превращать солнечный свет в тихий, ровный гул энергии. — Берём каркас, блок, мультиметр и провода, — решил Теон, вставая, голос звучал не как приказ, а как приглашение к совместному приключению.       Ребята, мгновенно подхватившие его тон, засуетились. Через пять минут они уже выгружались у задней стены мастерской, на небольшом пятачке утрамбованной земли, куда падал беспрепятственный полуденный свет. Теон расстелил на земле кусок брезента, установил на него ящик с контроллером. Алекс аккуратно прислонил к стене каркас с панелью, развернув её к солнцу. Панель жадно впитала свет, её тёмно-синяя поверхность почти не отражала его, лишь чуть нагрелась под пальцами.       Теон работал молча, быстро. Подключил панель к контроллеру гибкими кабелями в чёрной изоляции, потом к аккумуляторам. На лицевой панели загорелся зелёный светодиод, замигал второй, индикатор заряда. Майк, присев на корточки, смотрел на показания встроенного вольтметра. — Пятнадцать вольт на входе… ток идёт… — бормотал он. — Заряд пошёл, шеф.       Теон не улыбнулся, лишь кивнул, удовлетворённо, наблюдая за тем, как медленно растёт напряжение на клеммах аккумулятора. Именно в этот момент, когда они все трое, затаив дыхание, наблюдали за тихим чудом преобразования света в силу, с другой стороны склада послышались лёгкие, быстрые шаги, переходящие в свист, чей-то беззаботный, чистый свист. И затем появилась она, Джейн.       Девушка шла с другой стороны комплекса, вероятно, на обеденный перерыв. На ней был свежий, относительно чистый комбинезон, расстёгнутый на груди, под ним серая футболка. Русые волосы были собраны в высокий, небрежный хвост, лицо сияло от умывания, щёки румяные, на лбу ещё блестели капли воды. Она несла в руке свёрток, похожий на бутерброд, и шла, слегка подпрыгивая на носках, вся энергия, молодость и эта самая, простая, непринуждённая радость бытия. Она увидела их, притормозила и её лицо расплылось в широкой, открытой улыбке. — О, Принц! — крикнула она, направляясь к ним. Её голос зазвенел в тихом воздухе, как колокольчик, вызывая у Теона странное, почти физическое ощущение неловкости.       Парень выпрямился, оторвав взгляд от вольтметра. Встречаться с ней сейчас, здесь, после всего… это было как наступить на место, где ещё вчера была свежая рана. В памяти всплыли не её улыбка, а сдавленный, ядовитый шёпот Шена: «…простота – это соблазн забыть, кто ты и зачем ты здесь…». И это леденящее живот: «…если я почувствую, что ты выбираешь что-то, вместо нашей ёбаной миссии…». Но отступать было некуда, Джейн уже подошла, её глаза с любопытством скользнули по их импровизированной установке, по Майку и Алексу, задержались на Теоне. — Что это у вас? Уже доделал своего киборга? Теон сделал шаг вперёд, принимая удар на себя, его лицо было нейтральным, вежливым, как маска. Работай, покажи результат. — Да, наша портативная зарядная станция, — сказал он сухо. — Джейн, это моя команда: Майк, Алекс. Ребята, это Джейн, главный механик.       Майк кивнул, окинув её взглядом, Алекс смущённо пробормотал что-то невнятное. Джейн махнула им рукой. — Привет, ребята, — она тут же перевела взгляд обратно на Теона. — И как, работает, чудо? Для вылазок оно? Чтобы рации и фонари не садились? — Для автономного выживания, — поправил её Теон, он говорил с ней так, как мог бы говорить с любым другим коллегой по цеху, уважительно, но без намёка на личное. Это была его защита, его стена, выстроенная не из страха теперь, а из понимания.       Но Джейн, казалось, не замечала этой стены или игнорировала её. Она подошла ближе, почти касаясь его плеча, чтобы лучше видеть панель. От неё пахло мылом, бензином и чем-то сладковатым, вроде яблока. — Круто, — прошептала она и её восхищение казалось искренним. Потом она взглянула на него, и в её глазах вспыхнул тот самый, озорной огонёк, о котором, должно быть, говорил Шен. — А я тебя искала, знаешь ли. Хотела спросить, обедать идёте? У меня тут лишний бутерброд, от нашего стармеха, он сегодня на диете сидит, — она подняла свёрток. — Не пропадать же добру, да и компания будет.       Предложение повисло в воздухе, простое, дружеское, человечное, ровно то, чего не было в его жизни уже много месяцев. Раньше, до Падения, такие предложения сыпались на него десятками. Он, Теон Вэйн, золотой мальчик с правильной улыбкой и дорогими часами, был магнитом. Девчонки сами находили поводы заговорить, смеялись его шуткам, ловили его взгляд на вечеринках. Это была игра, лёгкая, приятная, где правила знали все и где не было ставки выше, чем провести ночь вместе. Тогда «простота» была не опасностью, а нормой. Тогда он и думать не мог, что когда-нибудь его сердце захватит что-то настолько сложное, мучительное и абсолютное. Что он полюбит человека, для которого сама возможность такой «простоты» – анафема. Человека, чья любовь выражалась не в улыбках и бутербродах, а в сломанных рёбрах, принятых на себя за чужого ребёнка, и в тихих, выстраданных словах: «Переменная «эмоциональный резонанс» внесена в тактические модели».       Теон почувствовал, как под этой мыслью что-то каменеет внутри. Не страх перед Шеном, не вина, а ясность выбора, который уже был сделан. Он был сделан, ещё тогда, на вышке, когда меду ними оставалось несколько сантиметров пространства и мучительная недосказанность. И Теон посмотрел на Джейн, на её открытое, ожидающее лицо, на этот бутерброд – символ нормальной жизни, которой больше не существует и... улыбнулся. Вежливо, холодно, улыбкой, которую он когда-то отрабатывал перед зеркалом для светских раутов. — Спасибо, Джейн, — сказал Теон и его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Но мы только начали тесты. Нужно отследить кривую заряда, проверить температурный режим. Обедать будем позже, всей командой, — он сделал микро-паузу, давая ей понять, что «команда» это не он и она, а он, Майк и Алекс. — Спасибо за помощь с компонентами, станция работает. Обещание выполнено.       Он повернулся обратно к вольтметру, погружаясь в показания, жест был чёток, как отрезано. Вежливый, профессиональный, но окончательный отказ. Он не выбирал «простоту», он выбрал свою миссию, свою сложность. Выбрал человека, который сейчас, вероятно, лежал в своём кубе, стиснув зубы от боли и строил в уме маршруты, по которым они пойдут вместе.       Джейн замерла на секунду, её улыбка немного сползла. Она была не глупа, она почувствовала эту непробиваемую стену, возведённую не из застенчивости, а из чего-то гораздо более серьёзного. Она посмотрела на его сосредоточенный профиль, на его руки, уверенно переключающие тумблеры и что-то в её взгляде изменилось. Любопытство смешалось с лёгким разочарованием. — Ну… ладно, — сказала девушка, уже без прежней бойкости. — Не пропадай совсем, если что, знаешь, где меня найти. Удачи с тестами.       Она развернулась и пошла прочь, уже не свистя. Её фигура в комбинезоне быстро скрылась за углом склада. И наступило молчание, которое первым нарушил Алекс, негромко свистнув. — Настойчивая, — констатировал он. — И симпатичная. Ты чего отшил такую? Совсем крышей поехал?       Теон не ответил сразу. Он смотрел на стрелку прибора, которая медленно, но верно ползла вверх. Вместо лица Джейн он видел другое, пепельное, искажённое болью лицо Шена в свете лазаретной лампы. Слышал не её звонкий голос, а хриплый шёпот: «Ты как открытая рана…». — У нас есть работа, — сказал он наконец, поднимая голову. Его голос был спокоен, но в нём звучала сталь, которую он, сам того не замечая, перенял у капитана. — И сроки. Всё остальное не в приоритете. Следи за напряжением, Алекс. Майк, приготовь второй аккумулятор для параллельного подключения.       Он снова превратился в оператора Вэйна, человека с миссией и увереного в сделанном выборе. И в глубине души, под всеми слоями страха и ответственности, теплилось странное, тихое чувство принадлежности. Он был частью чего-то большого, сложного, опасного и ни одна улыбка в мире не могла перевесить эту тяжесть. Потому что это была его тяжесть, их тяжесть и он нёс её не потому, что должен был, а потому, что хотел.