Вэйн. Аномалия

      Это был не звук, а вибрация, идущая сквозь землю – мерное, тяжёлое шарканье десятков ног по щебню. Дыхание места, которое не умерло, а законсервировалось в вечном, бесцельном движении.       Шен не вышел сразу. Он сидел, руки лежали на руле, большие пальцы неподвижно замерли на спицах. Его взгляд бегал по долине минуту, две. Его глаза, эти чёрные авантюрины, двигались слева направо, выстраивая ментальную карту. Он отмечал не заражённых, а элементы ландшафта: ржавый кузов грузовика как укрытие, перевёрнутый Хамви как тупик, высокая цистерна как цель и одновременно как магнит для всего, что двигалось.       Он потянулся к торпеде и взял бинокль, тот самый, неизменный, с потёртым камуфляжным покрытием. Поднёс его к глазам, отрегулировал резкость и долина прыгнула ближе, заполнив линзы. Теон наблюдал за ним. Он видел, как под кожей на виске у капитана пульсирует тонкая вена. Видел, как его челюсть чуть-чуть, едва заметно, двигается, не в жевательном ритме, а медленно, как будто он пробует на вкус то, что видит. Камень, ржавчину, безнадёгу. — Бульдог, Койот, — включил капитан рацию. — Осмотр периметра сто метров в обе стороны. Ищите пути отхода и вторые скопления. Без контакта.       Сзади раздались два приглушённых щелчка – это отстегнулись карабины разгрузок и двое растворились в серо-зелёной мгле подлеска. Затем Шен протянул бинокль через консоль Теону. — Смотри. Не на них, а на пространство между ними.       Теон взял тяжёлую, холодную трубку и поднёс бинокль к глазам. Долина встала перед ним во всех своих жутких, интимных подробностях. Это уже были не просто силуэты. Вот женщина в расползающемся синем платье, одна грудь вывернута наружу, тёмным, высохшим цветком. Она бесцельно трёт плечом о колесо и кожа на нём стёрта в кровавую кашу, обнажив что-то белое – сухожилие или кость. Вот трое, сцепившись в немую, вечную драку: один впился зубами в предплечье другого, третий толкает их обоих в бок, и они, не разжимая челюстей, медленно вращаются на месте, как нелепая карусель. Повсюду на земле – тёмные, въевшиеся в грунт пятна, как тени от отсутствующих предметов. И главное – их глаза, в которых плавала тупая, упрямая концентрация. Концентрация ни на чём. На трении о металл, на качании, на бесконечном движении к точке, которая не существует. Теон перевёл бинокль на цистерну. Зелёная краска облезла, обнажив рыжую чешую ржавчины. Колпак на горловине казался огромным. Рядом на земле валялся длинный предмет – насос или лом. — Видишь щель между грузовиком с цистерной и тем, что на боку? — голос Шена вонзился в его наблюдения. Теон нашёл узкий, около трёх метров, проход, заваленный какими-то ящиками. Там не было движения. — Это коридор. С другой стороны – открытое пространство. Риск. — А насос? — спросил Теон, его собственный голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Вторично. Сначала путь к нему и путь от него, — Шен вынул бинокль из его пальцев. — Сейчас затишье, но если мы пойдём туда, они среагируют.       Он снова замолчал, его глаза вернулись к долине. Теон видел, как он мысленно перебирает варианты, как шахматист, который видит только проигрышные ходы и выбирает наименее проигрышный. — Бульдог и Койот оттянут часть на фланги шумом. Не стрельбой, — он говорил, будто диктуя самому себе. — У нас будет окно. Десять, может, двенадцать минут. Ты идёшь со мной.       Теон кивнул, горло сжалось. — Моя задача – прикрытие. Твоя – цистерна и насос. Оцениваешь количество топлива, находишь шланги, подготавливаешь к откачке. Бульдог подойдёт с канистрами, когда очистим зону. Качаете, мы с Койотом держим периметр.       Он повернулся к Теону. Его лицо было в тени, но глаза ловили слабый свет, отражая его тусклым, как матовое стекло. — Будет тяжело, но не так, как на мосту. Там была ярость, здесь будет тошнота. Они медленные, но их много. Они не будут бросаться, будут наползать, как прилив. Понимаешь?       Теон понял, он видел это в бинокль. Это было не насилие, а удушье. Медленное, неизбежное погружение в трясину из плоти. — Я… — он начал и запнулся. — Будешь делать свою работу, — отрезал Шен. Не как ободрение, а как факт. — Ты инженер и твоя цель – механизм и жидкость. Обо всём остальном я позабочусь.       Он потянулся к нагрудному карману и нажал кнопку. — Бульдог, как там?       Из рации донёсся приглушённый, покрытый помехами шёпот:       «Справа гнездо и штук восемь у старой будки. Слева чище, но дальше к лесу есть ещё группа. Даю сигнал через три минуты». — Ждём.       Три минуты. Шен снял свой Глок с кобуры. Большой палец провёл по селектору огня, проверил его положение. Пальцы потянули затворную раму, чтобы убедиться в патроне в патроннике, не досылая его – чтобы не было щелчка. Потом он снял магазин, пересчитал патроны взглядом, вставил обратно. Всё это заняло секунд двадцать. Ритуал, молитва механике.       Потом он взглянул на Теона, на его пустые руки. — Твой аргумент?       Рука Теона инстинктивно потянулась к кобуре.       «Персональное оружие оператора должно быть в зоне немедленного доступа, особенно в период повышенной готовности». — Проверь, — сказал Шен ровно, не как командир, а как инструктор перед выходом на стрельбище.       Теон вынул пистолет, снял магазин, потянул затвор, заглянул в патронник – пусто. Вставил магазин обратно, резким движением дослал патрон. Щелчок был громким в тишине кабины. — Палец, — тихо сказал Шен.       Парень посмотрел на него, не понимая. — Указательный. На спусковой скобке, а не на курке. Пока не нужно.       Теон поправил, чувствуя, как горячеет лицо от досадной ошибки. Шен наблюдал, его взгляд скользнул по рукам Теона, потом вдруг остановился на его правом запястье, там, где проступали царапины. — Хват. Левая ладонь обхватывает правую. Большой палец левой – вдоль рамки, под предохранительным рычагом. Опять заламываешь кисть.       Теон попытался сделать так, как его учили, но пальцы казались деревянными. Шен не стал поправлять его сам, просто сказал: — Расслабь, а не тискай. Чувствуешь?       Теон сделал слабый выдох, позволив напряжению уйти из пальцев. И странным образом – почувствовал. Вес распределился иначе, мушка перестала прыгать. — Лучше, — констатировал Шен и это короткое слово прозвучало с оттенком чего-то, что не было похоже на похвалу, но было важнее – на признание минимального прогресса. Он на секунду задержал взгляд на лице Теона и в его чёрных глазах мелькнула крошечная, усталая искорка, не улыбка, а её далёкий, измождённый предвестник. Тяжёлый кирпич. — Можешь убрать.       Теон поставил пистолет на предохранитель и вернул в кобуру. Вес у бедра стал не просто грузом, а инструментом, параметром задачи. Шен тем временем снова поднёс к глазам бинокль, сканируя долину. Но прежде чем начать говорить в рацию, он, не отрывая взгляда от линз, произнёс тихо, почти для себя: — Помни. Там, внизу, ты – механик. Не солдат. Механик, у которого есть я. Я – телохранитель. Моя задача – дать тебе время на работу. Твоя – сделать её и не смотреть по сторонам. Договорились?       Это была не тактика, а перезагрузка протокола специально для него. Переопределение ролей, чтобы выключить панику. Ты – механик. Я – телохранитель. Теон кивнул, чувствуя, как в груди что-то слабо и болезненно ёкает, не от страха, а от этого чудовищного, вывернутого наизнанку доверия. Шен не просто брал его с собой. Он брал на себя функцию его защиты, освобождая ему пространство для его собственной, единственной оставшейся функции. — Договорились, — выдохнул Теон.       Шен едва заметно кивнул и тут справа, далеко, послышался громкий, дребезжащий лязг, будто Бульдог швырнул пустую канистру в кучу металлолома. Звук покатился по долине, эхом отскочив от скал. Эффект был мгновенным. Как железные опилки к магниту, десятки голов повернулись в ту сторону. Те, что были ближе, заковыляли на звук медленно, неспешно, но потоком. Через несколько секунд слева раздался другой звук – долгий, скрежещущий, будто Койот тащил что-то тяжёлое по щебню. Ещё одна группа потянулась влево. Долина перед цистерной не опустела, но проредилась. Появились проходы, коридоры из неподвижного воздуха между качающимися фигурами. — Пошли, — сказал Шен и в его голосе больше не было ничего, кроме сосредоточенности на задаче.       Теон выскользнул наружу, растворившись в тени сосны. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, просочившиеся в лёгкие запахом сырости и далёкой гнили, и шагнул вслед за капитаном, в сторону ржавого алтаря, у подножия которого уже начинала сгущаться новая, медлительная тень. Они двинулись не бегом, а пригнувшись, короткими, отрывистыми перебежками от укрытия к укрытию. Шен задавал ритм: три быстрых шага, присесть за валун, пауза – сканирование, ещё три шага к покосившемуся столбу. Воздух в долине был другим, не лесным а тяжёлым, стоячим, пропитанным запахом ржавого металла, старого бензина и сладковато-кислым, что щекотало ноздри и оседало комком в горле.       Теон старался дышать ртом, мелко и часто и смотреть на спину Шена, который шёл в полуметре впереди, на камуфляжную ткань на его плечах, по которой бежали тени от проплывающих облаков. Он копировал каждое движение: как Шен ставил ногу – не наступая, а осторожно прощупывая грунт; как замирал, прислушиваясь не ушами, а телом.       Когда спуск по склону закончился, впереди открылась плоская, усыпанная щебнем и мусором площадка перед грузовиками. Отсюда картина была объёмной, осязаемой и... звуки – не просто шарканье, а сухой шелест трения ткани, булькающий хрип где-то в груди у одного из них, монотонный стук, кто-то бился головой о дверцу кабины. Тук. Тук. Тук. Металлический, навязчивый, как тиканье испорченного метронома, как в магазине Уэйверли и в гараже, возле лагеря беженцев.       Шен прижал его за плечо спиной к холодному, шершавому борту первого грузовика, того, что лежал на боку. Отсюда до цистерны оставалось метров двадцать по кратчайшей, но через самое скопление. Капитан жестом показал в обход, вдоль линии машин. Длиннее, но там была щель, почти чистый коридор. И они поползли, прижимаясь к металлу. Ржавчина осыпалась им на плечи, пахла окислением и вековой пылью. Теон краем глаза увидел то, что раньше было лишь пятном в бинокль: тело, зажатое между кабиной и землёй. Не просто тело, а полуизъеденный скелет в оборванной форме, с пустой кобурой на поясе. Белые кости пальцев всё ещё сжимали ствол автомата, который висел у него на груди на ремне. Он отвёл взгляд, упёршись в спину Шена, которая тоже замерла.      В двух шагах, прислонившись к колесу следующего грузовика, стоял заражённый. Мужчина в обрывках комбинезона, когда-то синего. Одна рука отсутствовала по локоть, культя была замотана чёрной, заскорузлой тряпкой. Он медленно, с тупой настойчивостью, терся спиной о протектор, производя мерный скрип. Он не видел их, был поглощён своим ритуалом. Шен не стал его трогать. Он мотнул головой в сторону, и они, затаив дыхание, обошли его, вжавшись в щель между кабиной и кузовом. Пространство было таким узким, что рюкзак Теона скрежетал по краске. Запах здесь был невыносимым – концентрация сладковатой гнили, смешанной с мочой и чем-то ещё, химическим, лекарственным.       И вот они вынырнули прямо у цели. Зелёная, облупившаяся бочка цистерны возвышалась над ними, как монумент. На земле валялся насос, рядом свёрнутый шланг. И тот самый, навязчивый тук-тук бился прямо здесь, в трёх шагах. Его источником была женщина в розовом, когда-то пушистом, а теперь слипшемся в грязные сосульки халате. Она упиралась лбом в дверцу кабины грузовика и с механической точностью долбила в неё, костью черепа о металл. Не сильно, но бесконечно. Тук. Тук. На металле уже была вмятина и тёмное, липкое пятно.       Шен снова вдавил Теона спиной в цистерну, сам встал чуть впереди, прикрывая его своим телом. Его глаза метнулись к насосу, к женщине, к просветам между машинами, откуда уже начинали появляться другие тени, заинтересованные, видимо, их запахом или просто движением. — Работай, — прошептал Шен, голосом напряжённым, как скрежет шестерён. — Я – здесь.       Теон кивнул, глотнув воздух, который казался густым, как кисель. Механик. Ты – механик. Он оторвался от спины Шена и его пальцы, холодные и чужие, схватили шланг. Нужно было оценить цистерну, колпак. Он вскочил, потянулся к массивному стальному диску на горловине. Он был прикипевшим, не сдвинулся с места. Нужен рычаг. Теон огляделся, увидел монтировку, валявшуюся чуть дальше, рядом с колесом, как раз между ним и той женщиной. Тук. Тук. Она не обращала на него внимания, её мир состоял из двери и ритма.       Теон сделал шаг, ещё, наклонился за монтировкой. В этот момент женщина на секунду прекратила стук и медленно, со скрипом позвонков, повернула голову. Не глаза, а глазницы, заполненные тёмной, засохшей массой, уставились на него. Не злости, не голода, а какое-то тупое, непонимающее любопытство. Рот, с обветренными, потрескавшимися губами, приоткрылся. Из него вырвался не звук, а шипящий выдох, пахнущий гниющим мясом и чем-то лекарственным – может, тем, что она принимала до того, как всё кончилось.       Теон замер, сжимая холодный металл монтировки, его взгляд упал на её лоб. Кожа там была стёрта в кровавую, влажную рану, но глубже виднелась белизна черепа. Она снова начала поворачиваться к нему всем телом, отлипая от двери с тихим, влажным звуком. И тут что-то в Теоне надломилось. Не страх, а та пустота, что копилась в нём с того самого дня на мосту, начала искать выход в адреналине, который забурлил в крови. Этот тупой, бесконечный стук... Этот взгляд, лишённый всего. Это было хуже, чем ярость мародёра. Это было абсолютное ничто, которое тянулось к нему, и он знал, что если оно коснётся, то не будет боли, не будет борьбы. Будет просто… поглощение. Стать частью этого стука, этого трения, этого вечного, бесцельного движения...       Его рука сама потянулась к кобуре и выдернула Беретту. Пластик был тёплым, почти живым. Большой палец сбил предохранитель вниз. Он не принял стойку, просто поднял пистолет на расстояние вытянутой руки. Руки затряслись, мушка запрыгала, накладываясь то на окровавленный лоб, то на плечо, то на ржавую дверь за ней. Он видел, как Шен сбоку сделал резкое движение, чтобы стать на линию огня и остановить его. Но было уже поздно и Теон нажал на спуск.       Грохот в замкнутом пространстве долины был чудовищным. Он не просто оглушил – он физически ударил по барабанным перепонкам, отозвавшись тупой болью в висках. Отдача, к которой он был не готов, вырвала ствол вверх, больно дёрнув запястье и без того ноющее от царапин. Он промахнулся, пуля со звоном ударила в дверцу кабины, в сантиметре от головы женщины, оставив свежую, серебристую вмятину. — В го-ло-ву! — прорычал Шен сквозь стиснутые зубы, но уже разворачиваясь, его М4 лёг на цель – не на женщину, а на двух других заражённых, которые, оторвавшись от своих занятий, теперь неспешно, но неуклонно двигались к ним из-за соседнего грузовика.       Теон не слышал. Он слышал только звон в ушах и тот внутренний, воображаемый хруст, который теперь сплёлся с реальным грохотом. Он видел перед собой не женщину в халате, а мародёра с топором. Видел удивление в его глазах, видел кровь на своих руках, которую нельзя было отмыть. Поэтому он нажал на спуск снова, и снова, почти не целясь, просто пытаясь заткнуть этот ужас грохотом, стереть картинку взрывом. Только третий выстрел попал в цель, но не в голову, а в плечо, вырвав клок грязной ткани и тёмной плоти. Её отбросило назад, она споткнулась, но не упала. Грохот выстрелов Теона, как раскаты грома, прокатился по долине. Всё копошение, весь монотонный ритм, замер на секунду, а потом сдвинулся. Десятки голов повернулись, десятки тел, прервав свои бесцельные циклы, начали разворачиваться. Не спеша, без рывков. Но с той самой ужасающей, неотвратимой настойчивостью прилива. Они начали наползать на всех сторон.       Шен дал короткую, точную очередь. Первый из подошедших заражённых рухнул, второй споткнулся о него, но продолжил движение. — Цистерна! — гаркнул Шен, и в его голосе впервые зазвучало нечто, похожее на ярость, но ярость холодную, сфокусированную. — Открывай, чёрт побери!       Его слова, как хлыст, ударили по сознанию Теона. Механик. Он сунул тёплый, воняющий порохом пистолет за пояс и снова ухватился за монтировку. Его мир сузился до стального колпака, до ржавой резьбы и до задачи, которую можно было решить. До кирпича, который нужно было положить прямо здесь, под рёв начинающейся стрельбы и под тот мерный, всё приближающийся шорох десятков ног, волочащихся по щебню.       Грохот новых выстрелов Шена ударил по барабанным перепонкам отрывистыми очередями. Каждая – отдельный удар молотка по наковальне тишины. Теон вжал монтировку в паз под колпаком, навалился всем телом, упираясь ногами в скользкий от грязи и масла щебень. Ржавчина заскрипела, заскрежетала, но колпак не поддавался. В ушах звенело, в груди что-то хрипело на каждом вдохе – он задыхался не от нехватки воздуха, а от запаха: порох, ржавчина, та самая сладковатая вонь, которая теперь казалась густой, как туман.       Сзади раздался тяжёлый, влажный удар – Шен ударил прикладом. Хруст, похожий на ломающуюся сухую ветку, потом ещё один выстрел, почти в упор. — Давай, Вэйн! — крикнул Шен, и в его голосе не было терпения. Был только счётчик, тикающий в обратную сторону. — У нас минута!       Минута. Теон сменил хват, упёрся плечом в холодный металл цистерны, рванул монтировку на себя не мышцами, а всем весом. Что-то щёлкнуло внутри резьбы – не металл, а камень отчаяния в его собственной груди. Колпак сдвинулся всего на миллиметр. Ещё рывок. Резьба завизжала, срывая окалину, и пошла, тяжёлая, тугая, со скрежетом, от которого свело зубы.       Теон сорвал колпак, отшвырнул его. Он звонко ударился о камень и покатился, громыхая. Парень не думая, сунул руку в тёмное горло цистерны, глубже, по локоть в прохладную, маслянистую темноту. Пальцы нащупали дно. Сухое. Пусто? Паника, острая и слепая, ударила в солнечное сплетение. Он шарил в узкой горловине, пока кончики пальцев не почувствовали липкую, густую плёнку. И запах ударил в нос, чистый и едкий, перебивая всю вонь вокруг – солярка. Её было мало, остатки, но она была. Значит, основная масса – ниже, в подземных баках? Или её просто расплескали, разграбили? Неважно, это было что-то. — Есть! — крикнул он, голос сорвался. — Мало, но есть! Насос!       Теон отступил, наткнувшись спиной на ноги Шена. Капитан стоял над ним, как башня, стреляя короткими, методичными очередями уже не в отдельных цели, а в приближающуюся стену. Они были ещё в десяти метрах, но их было много. Медленных, нескончаемых. Как серая, шевелящаяся вода, поднимающаяся в затопляемом отсеке. — Ищи шланг! — бросил Шен, меняя магазин. Его движения были резкими, точными, но на лбу, в свете серого неба, блестел пот. — Бульдог! Где канистры?       В ответ с правого фланга донёсся ещё один оглушительный лязг, Бульдог, видимо, швырнул что-то ещё, тяжелее. Часть серой стены дрогнула, поплыла вправо. Но не все, недостаточно.       Теон пополз вдоль цистерны, ударяясь коленями о острые камни. Его взгляд выхватывал из хаоса детали: разбитую фару, пустую гильзу, тёмное пятно на земле в форме лужи, но густое, как дёготь. И наконец – насос. Ручной, диафрагменный, валявшийся на боку. Рядом – свёрнутый в грязное кольцо шланг. Он схватил и то, и другое, оттащил к горловине. Руки работали сами. Он вставил заборный шланг в цистерну, протолкнул его вниз, пока тот не упёрся во что-то мягкое, вероятно, в осадок. Напорный шланг болтался бесполезно. Куда? В канистры. Канистр нет. — Капитан! Канистры! — закричал он, и в крике его был уже не страх, а ярость на эту абсурдную, сломанную логистику. — Занят! — рявкнул капитан, и в его голосе впервые прорвалось напряжение, стальная нить, натянутая до предела. Он стрелял почти без пауз. Очередь, пауза, ещё очередь. Тела падали, спотыкались о других, но их приходило больше. Они наползали из-за каждого угла, из-под каждого грузовика, будто сама земля их порождала.       И тут Теон увидел его, ещё одного, но не из толпы. Он выползал из-под перевёрнутого Хамви, прямо напротив, метрах в пяти. Солдат, вернее, то, что от него осталось. Камуфляж почти цел, на голове крапчатый каскет, съехавший набок. Лицо было землистым, с чёрными, запёкшимися подтёками из глазниц и ушей. Но он двигался целеустремлённее других, не шаркал, а полз, отталкиваясь локтями, волоча за собой непослушные ноги. И его мутные, затянутые плёнкой глаза смотрели прямо на Теона. В них не было пустоты любопытства, только животная упрямая направленность. Как у сторожевого пса, который учуял нарушителя. Он был между ними и насосом.       Взгляд Теона упал на тот самый, отброшенный им стальной колпак. Он лежал в стороне, круглый, тяжёлый, с острыми, зазубренными краями от ржавчины. Он вскочил, сделал два резких шага вперёд, навстречу ползущему солдату. Тот, увидев движение, издал булькающий, хриплый звук и потянулся к нему рукой в разорванной перчатке. Теон занёс колпак, как дискобол и со всей силы, вложив в бросок всю накопившуюся тяжесть – утренней дрожи, ночного кошмара, запаха крови на руках, – швырнул его. Он не целился, просто выпустил.       Тяжёлый стальной диск ударил солдату в грудь, чуть ниже шеи, с глухим, тупым стуком. Тело дёрнулось, опрокинулось на спину, но руки ещё шевелились, челюсть работала. Теон был уже над ним. Он поднял с земли не пистолет, а валявшийся рядом обломок рессоры – ржавый, изогнутый прут толщиной в руку. Занёс его и обрушил вниз, на то место, где под камуфляжем была голова, удар пришёлся сбоку, по виску. Звук был более влажным, приглушённым. Тело дёрнулось в последний раз и замерло.       Теон стоял над ним, тяжело дыша, сжимая в руках скользкий от ржавчины и чего-то тёплого и липкого рессор. Внутри него повисла оглушительная тишина. Не было ни страха, ни отвращения, только ощущение завершённого действия. Грязного, чудовищного, но завершённого. Он бросил лом, обернулся. Шен смотрел на него через плечо, не на труп, а на него. В его чёрных глазах не было ни ужаса, ни одобрения, только быстрый, холодный анализ.       И в этот момент справа, наконец, вынырнул Бульдог. Он не бежал, он буквально вкатился в их небольшое пространство за цистерной, волоча за собой две зелёные двадцатилитровые канистры. Его лицо было красным от напряжения, маленькие глаза блестели азартом, граничащим с безумием. — Сука, их тут как тараканов! — выдохнул он, швыряя канистры к ногам Теона. — Качай, пацан, пока не сомкнулось!       Сзади, отстреливаясь короткими очередями и отступая шаг за шагом, к ним присоединился Койот. На его обычно бесстрастном лице читалось предельное напряжение. Теон набросился на насос. Вставил напорный шланг в первую канистру, закрепил его дрожащими пальцами. Бульдог схватил рукоять, начал работать. Сначала было тихо, только хлюпающие звуки внутри насоса. Потом из шланга хлынула струя, не чистая, тёмно-жёлтая, с плавающими чёрными хлопьями. Запах солярки, чистый и едкий, заполнил пространство, сбивая все остальные смрады.       Пока Бульдог качал, Шен и Койот отстреливали сгущающееся вокруг полукольцо. Стрельба стала сплошной, почти беспорядочной. Они уже не целились в головы, стреляли по центрам масс, чтобы отбросить, задержать. Тварей было слишком много и они окружали их, медленно, неотвратимо, как вода, просачивающаяся в трюм.       Теон стоял над канистрой, глядя, как желтоватая жидкость поднимается к горлышку. Его правая рука снова потянулась к поясу и он вынул Беретту, взвёл курок, поставил палец вдоль спусковой скобки. Поднял пистолет, не целясь, просто держа его наготове, и перевёл взгляд на Шена. Тот, отстреливаясь, мельком встретился с ним взглядом. И в этот раз, в гуще ада, в свете вспышек выстрелов, в углу его рта, в самой той точке, где жила тень не-улыбки, дрогнула мышца. На сей раз это было не подрагивание усталости, в нечто иное. Крайнее, запредельное напряжение, вывернутое наизнанку, почти гримаса. Но в нём читалось нечто, что Теон, сквозь грохот и ужас, понял: Я вижу.       Когда первая канистра наполнилась, Теон перебросил шланг во вторую Бульдог снова застрочил рычагом насоса, его лицо стало землистым, натянутым на череп. Желтая струя была тонкой, с пузырями, жидкости в цистерне оставалось на глоток.       Теон не мог оторвать глаз от сцены позади Шена. Каждый выстрел капитана лишь на секунду останавливал один фронт, но два других уже обтекали цистерну, подбираясь с флангов. Он видел, как один из них, в рваной джинсовой куртке, уцепился за колесо грузовика и с мерзкой, неуклюжей настойчивостью начал подтягиваться. Видел, как откуда-то из-под Хамви выполз ещё один низенький, юркий, почти ползком на животе, и его смотревшие в никуда глаза были прикованы к его, Теоновым, ногам.       Всё это случилось из-за него. Глухой, оглушающий рёв его выстрелов не просто привлёк их. Он позвал, он был звонком на обед в это уродливое кафе из ржавчины и плоти. Шен, Бульдог, Койот – они отбивались, работали, выполняли план, а он, как идиот, спустил весь запас тишины из-за своей паники. Мысль обожгла изнутри холодным, тошнотворным пламенем стыда.       А потом Теон почувствовал слабый толчок в голень, сквозь толстую ткань штанов. Взгляд метнулся вниз и он увидел руку. Она не хватала, а просто лежала на его берце, пальцы слабо шевелились, цепляясь за шнуровку. И влажное, тёмное пятно на лбу женщины, которая, лёжа на боку, всё ещё смотрела на него тем самым пустым, вопрошающим взглядом. Зачем? – будто спрашивал этот взгляд. Зачем ты всё испортил, идиот?       Прежде чем Теон успел отшатнуться, Шен развернулся. Резко, всем корпусом, нарушая собственную огневую дисциплину. Он сделал полшага, его тяжёлый, рифлёный подошвой ботинок завис на мгновение над хрупким собранием костей в синей ткани, а потом опустился. Раздался звук, не громкий, но отчётливый, как хруст сухой лозы, раздавленной каблуком. Пальцы разжались, кисть откинулась назад под неестественным углом. Шен не стал добивать её, его ботинок, наступив на запястье, совершил короткое, безжалостное движение вбок и женщина, издав булькающий, нечленораздельный звук, откатилась в тень под грузовик, где и затихла, продолжая медленно, как раздавленный жук, шевелить уцелевшей рукой.       Теон отпрянул, но не от страха перед ней, а от этого звука и от того, что он вызвал внутри. Действие Шена было тихим, локальным и чудовищно эффективным, а его выстрелы были истерикой, шумом, пытавшимся заткнуть крик его собственной души. Это был урок, высеченный не в словах, а в костях. — Кончай! — голос капитана прорвался сквозь грохот, как лезвие сквозь паутину.       Теон очнулся. Бульдог, побагровевший от натуги, выдергивал шланг из второй канистры, на ходу закручивая клапан. Койот, отбив очередную волну, метнулся к ним, хватая одну из канистр. Его лицо под повязкой было искажено не болью, а холодной, хищной яростью. Бульдог вцепился во вторую. — Отход! Я прикрою! — Шен не кричал. Его голос был низким, сдавленным в горле, и от этого звучал ещё страшнее.       И они побежали. Вернее, поползли, а потом понеслись, спотыкаясь, задыхаясь, сгибаясь под весом канистр и собственного ужаса. Теон бежал за Шеном, и мир вокруг превратился в калейдоскоп мутных пятен: ржавый металл, серые лица с чёрными дырами глаз, вытянутые руки, похожие на корни мёртвых деревьев. Воздух гудел от выстрелов, от скрежета, от того булькающего гула, что издавала толпа. Он не стрелял больше, пистолет в его руке был просто куском холодного металла. Он боялся снова нажать на спуск и услышать тот же бессмысленный грохот, который подвёл всех.       Подъём по склону стал чистой пыткой. Ноги вязли, гравий осыпался из-под ботинок и тянул вниз, как невидимая мёртвая рука. Он карабкался, цепляясь за корни, чувствуя, как каждый мускул кричит от перенапряжения, а в ушах стучит кровь, смешиваясь с отдалённым гулом долины. Он украдкой глянул в сторону. Шен отступал последним, пятясь, стреляя редкими, точными очередями. Каждый выстрел был как запятая в повествовании отступления. Он не палил на поражение, а ставил пунктуацию, замедляя повествование смерти, которое неумолимо ползло за ними.       И вот они ввалились в полосу леса, где стояла «Свинья». Её рокот, звучащий на холостых, показался Теону самым прекрасным звуком в мире. Бульдог и Койот, не останавливаясь, швырнули канистры в кузов с таким звоном, будто бросали гранаты. Лиам, бледный как стена, стоял у открытого кузова, его глаза были огромными от ужаса. Кайл сидел в кузове, его винтовка лежала на коленях, палец вдоль спусковой скобки. Всё по уставу, всё, кроме него.       Теон впрыгнул в кабину, упал на сиденье, и дверь захлопнулась за Шеном с финальным щелчком. «Свинья» дёрнулась, колёса взметнули гравий и они понеслись вверх по склону, отрываясь от того кошмара, который, казалось, всё ещё тянулся за ними липкими щупальцами звуков и запахов.       Первые километры для Теона были просто невыносимы. Они смешались в тугой ком из облегчения и стыда и застряли в горле, не давая дышать полной грудью. Он смотрел на свои руки, из-под козырька кепки. Они лежали на коленях, ладонями вверх, будто в ожидании оков. Пальцы были в густой, чёрной солярке, в ржавой пыли, в чём-то тёмно-коричневом и липком, что засохло между пальцев. Он не пытался их тереть. Просто изучал каждую трещину на коже, каждый ноготь, под которым забилась грязь. Это были руки человека, который только что мог всех погубить. Четыре выстрела, четыре громких, истеричных сигнала, которые собрали на них всю долину. Из-за его паники Бульдог и Койот рисковали, Шен отстреливался до последнего, покрывая их отход, тратя патроны, которые были на вес золота. И всё из-за чего? Из-за женщины, которая просто стучала лбом в дверь. Из-за призрака, который поселился у него в голове и вырвался наружу вместе со страхом и пороховой гарью.       Теон чувствовал на себе взгляд, но не поднимал глаз. Шен молчал и это молчание висело в воздухе кабины тяжёлым, гулким звоном. Теон ждал холодного, рубленого разбора полётов, который поставит точку в его иллюзии быть «полезным». Ждал, что стена вернётся, выше и неприступнее прежней, которая наверняка станет последней.       «Свинья» проехала ещё с десяток минут, прежде чем Шен свернул с основной колеи на обочину, в тень молодых елей. Двигатель взвыл и замолк, Шен повернул ключ, вынул его из замка. Металлический щелчок прозвучал невероятно громко. Затем он открыл дверь, впуская в кабину свежий дневной воздух и сделал несколько глубоких, шумных вдохов, будто выгоняя из лёгких тот самый воздух долины. Потом достал из нагрудного кармана смятую пачку сигарет и зажигалку. Выбил одну, зажал губами, чиркнул колесиком и затянулся, дым, белый и густой, вырвался из его ноздрей, растворившись в золотистом свете.       Бульдог тем временем вылез из кузова и, гремя, начал возиться с канистрами. Звук откручиваемой крышки, затем густое, маслянистое бульканье топлива, льющегося в бак. Запах солярки стал резче, чище, перебивая запах гари и трупной вони.       Шен курил и смотрел куда-то в право, в сторону леса. Его лицо было непроницаемым. Только уголок рта, держащий сигарету, чуть вздрагивал при каждой затяжке. Он докурил до фильтра, раздавил окурок о дверь и выбросил, потом повернулся и, наконец, посмотрел на пассажирское сиденье. — Отчёт, — сказал Шен. Одно слово, низкое, ровное, лишённое всякой интонации, кроме ожидания данных. Это был не крик, не упрёк, а запуск процесса. Единственного процесса, в рамках которого они могли говорить о случившемся.       Теон почувствовал, как желудок сжимается в ледяной комок. Он оторвал взгляд от своих грязных рук и поднял глаза на Шена. Глаза капитана были как два глубоких колодца, готовых принять в себя всё, что он скажет и выдать на выходе холодный вердикт. Он сглотнул, горло было пересохшим, язык прилипал к нёбу. — Оператор Вэйн, — начал Теон, заставляя голос звучать ровно, механически, как зачитывает данные автомат, но получалось чертовски плохо. — Задача: разведка и подготовка ресурса «топливо» в координатах «Долина». Выполнение… — он запнулся, — …выполнение основной задачи: положительное. Цистерна вскрыта, наличие топлива подтверждено, насос найден и подключён. Объём добычи: две стандартные канистры, приблизительно сорок литров.       Он сделал паузу, вдохнул воздух, пахнущий теперь дымом Шена. — Побочные эффекты. В процессе выполнения… — слова застревали, как острые щепки в горле, — …в процессе выполнения оператор допустил критическое нарушение протокола тишины. Была произведена несанкционированная активация личного оружия. Четыре выстрела. Цель не была нейтрализована, создан акустический сигнал чрезвычайной мощности. Сигнал привлёк внимание всех враждебных активов в радиусе, что привело к сокращению безопасного окна для эвакуации на… на неизвестную величину. Потребовались экстренные меры по прикрытию со стороны, повышенный расход боеприпасов. Риск для группы… взлетел до критического уровня.       Он выдохнул, наступила тишина. Бульдог на улице закончил заправку, крышка бака захлопнулась с глухим стуком. — Причина нарушения, — продолжал Теон, и теперь его голос начал срываться, тонкая скорлупа протокола трещала по швам, обнажая дрожь под ней, — …внешний раздражитель активировал сохранённый шаблон угрозы в памяти оператора. Реакция была аффективной, не подконтрольной логическому центру. Это… системная ошибка оператора. Последствия… — он не мог больше смотреть в эти чёрные глаза, его взгляд снова упал на грязь на своих руках, — …последствия могли быть катастровфическими.       Он замолчал, ожидая приговора. Ожидая, что Шен скажет что-то вроде «Ты подвёл группу» или «Больше никуда не идёшь». Или просто закроет тему и отвернётся, вернётся в свою тишину и свои стены. И Шен действительно долго молчал, его пальцы постучали по оботу руля. — Принято, — наконец произнёс он. Голос был таким же ровным, как и в начале. — Объём добычи: сорок литров. При текущем расходе – плюс сто – сто пятьдесят километров. Фактор критический. Задача, в целом, выполнена.       Он сделал паузу, его взгляд скользнул мимо Теона, в сторону, где возился Бульдог, потом вернулся. — Нарушение протокола тишины зафиксировано. Акустический сигнал был частично компенсирован запланированными отвлекающими действиями. Угроза нейтрализована, потерь в живой силе и технике нет. Риск был управляемым.       Управляемым, слово повисло между ними. Шен не отрицал опасности, просто констатировал, что справился. Что система, несмотря на сбой, удержалась. Это было не прощение, а… бухгалтерский вывод: дебет (выстрелы, риск) и кредит (топливо, отсутствие потерь) сошлись с небольшим, но положительным сальдо. И тогда Шен добавил нечто, что не вписывалось ни в один сухой отчёт, но было его прямой, выстраданной логикой: — Шаблон угрозы, — произнёс он медленно, растягивая слова, будто впервые давая им определение, — …имеет высокий приоритет в иерархии отклика. Его перезапись требует времени и контролируемых условий, которых у нас нет. Поле боя, долина, полная угроз, не является контролируемым условием.       Он говорил не как оправдывающий, а как констатирующий непреложный факт: Твоя травма – это не слабость, которую надо скрыть. Это уязвимость в системе, с которой надо работать. И в условиях хаоса она дала сбой. — Однако, — продолжил Шен, и его голос стал чуть твёрже, — последующее действие у цистерны. Нейтрализация угрозы подручным средством. Это был уже не аффект, а выбор. Грубый, вне устава, но выбор и действие, контроль был возвращён. Значит, следующий кирпич в стене будет положен ровнее. Кривой, но положенный, это лучше, чем дыра.       И он отвернулся, вышел наружу, давая понять, что разбор полётов окончен, отчёт принят, выводы сделаны, баланс подведён. Никаких новых стен. Только признание того, что существующая стена – их общая, и в ней теперь есть один кривой, неумело положенный кирпич. И они будут строить дальше. — Десять минут и едем, — бросил Шен уже обычным тоном, обращаясь ко всем, и пошёл к кузову, чтобы проверить состояние своих ребят.       Теон остался сидеть, его руки всё ещё лежали на коленях. Ком в горле медленно рассасывался, сменяясь странным, леденящим спокойствием. Он не был прощён, но был учтён со всеми своими сбоями, страхами и кривыми кирпичами. И это, как ни парадоксально, было сильнее любого прощения. Это означало, что он всё ещё в строю. Сломанный, ненадёжный, опасный, но нужный.       Он наконец потянулся к своей фляге, отпил большой глоток воды, смывая со рта привкус пороха, страха и стыда. Потом посмотрел в боковое зеркало. В нём отражался кусок поляны, тёмный лес и часть кузова, где Шен, склонившись, о чём-то говорил с Бульдогом.       Теон опустил глаза на свои ладони. Грязь на них уже подсохла. Он медленно сжал кулаки, почувствовав, как напрягаются мышцы, как шелушится засохшая грязь. Это были руки, которые накосячили и, руки, которые помогли добыть сорок литров жизни. И руки, за которые, в каком-то чудовищном, солдатском смысле, всё ещё держался его капитан. Не отпуская.