Вэйн. Аномалия

      Свет падал из окна. Он был не резкий, не слепящий, а тот особый, утренний, который бывает под конец лета, когда солнце ещё не встало, но но уже набрало силу на востоке, и всё вокруг кажется чуть размытым, чуть нерезким, будто смотришь сквозь тонкую ткань.       Теон открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в белый потолок, ровный, без трещин. Настоящий потолок настоящей комнаты, которая не пахнет сыростью и гарью, в которой не гуляет ветер сквозь щели и не капает вода с крыши, когда идёт дождь. А ещё рядом кто-то дышал. Ровно, глубоко, с той особой, тяжёлой размеренностью, с которой спят люди, привыкшие просыпаться от любого шороха и потому умеющие выключаться в те редкие часы, когда можно позволить себе не быть настороже.       Теон не повернул головы, не нужно было, он знал это дыхание лучше, чем своё собственное. Знал, как оно сбивается, когда Шену снятся кошмары. Знал, как оно становится почти неслышным, когда он просыпается за минуту до будильника, но не открывает глаз, просто лежит, слушая тишину. Знал, как оно теплеет, когда Шен придвигается ближе во сне, ища тепло, хотя никогда не признается в этом наяву. Сейчас это дыхание было ровным, значит, можно было ещё немного полежать, глядя в этот дурацкий белый потолок, и просто слушать. Две минуты, может, три. Теон так терял счёт времени, проваливаясь в то особое, полусонное состояние, когда мысли текут медленно, вязко, не требуя немедленных ответов. А потом где-то в коридоре хлопнула дверь, и дыхание рядом изменилось на полвдоха, на четверть звука – Шен проснулся.       Теон всё ещё не повернулся, просто чуть улыбнулся одними уголками губ, глядя в потолок. — Доброе утро, — сказал он тихо, в никуда.       Ответа не было, Шен не отвечал на «доброе утро». Он вообще редко отвечал на слова, которые считал лишними. Но через секунду тёплая ладонь легла Теону на живот, тяжёлая, чуть шершавая, с мозолями на пальцах, которые не проходили, сколько ни живи в этом стерильном месте. Просто лежала, грея кожу сквозь тонкую ткань футболки. И Теон прикрыл глаза на секунду, впустил в себя это прикосновение, это тепло, эту невысказанную правду, которая не нуждалась в словах.       А потом ладонь исчезла, и кровать скрипнула, когда Шен встал, бесшумно, как всегда. Теон даже не услышал шагов, только шорох одежды, мягкий щелчок двери в ванную и звук льющейся воды. Сам он полежал ещё несколько минут, потом сел, свесив ноги с кровати, и уставился в пол. Этот пол был деревянным, натёртым до матового блеска временем, тёплым под босыми ступнями. В «Последнем Рубеже» полы были земляными, вечно сырыми. В «Гавани» – бетонными, ледяными. А здесь – дерево, чистое, сухое, почти как в той, прошлой жизни.       Он посидел так, собираясь с мыслями, которых не было, потом встал и пошёл в ванную, которая была маленькой, но своей, смежной. Кафель, белый с голубоватым отливом, раковина, зеркало над ней, запотевшее от горячей воды, которую Шен лил в душевой кабинке. Самого Шена не было видно, только смутный силуэт за матовым стеклом, шум воды и редкие, почти незаметные движения.       Теон подошёл к раковине. Взял свою зубную щётку, синюю, новую, не из найденных в разграбленных аптеках, а настоящую, выданную в «Коттедже» вместе с полотенцами и чистой одеждой. Выдавил пасту, провёл по зубам раз, другой, машинально, глядя перед собой в зеркало, откуда на него сонно пялился незнакомец. Теон перестал жевать щёткой, просто застыл с ней во рту, разглядывая своё отражение так, будто увидел впервые. Почти год назад он смотрелся в зеркала часто – поправить волосы, проверить, хорошо ли сидит дорогая рубашка, бросить себе насмешливый взгляд «ну ты красавчик». Тогда он знал это лицо наизусть. Знал, как падает чёлка, как ложатся тени под скулами, как блестят глаза в ожидании очередной вечеринки.       Сейчас Теон смотрел на чужого человека. Волосы короткие, не та небрежная, продуманная укладка, за которой он следил с маниакальной тщательностью, а простая, практичная стрижка, такая, чтобы не лезла в глаза, чтобы мылась быстро, чтобы не цеплялась за ветки и не мешала, когда надеваешь кепку козырьком назад. Он подстригся две недели назад и до сих пор не привык к этому ощущению лёгкости на затылке, никаких спутанных прядей, которые лезли в лицо.       И лицо стало другим, уже не таким осунувшимся, по крайней мере, не болезненным, а по-новому собранным. Скулы обозначились резче, чётче, под глазами тени, но не те, фиолетовые, от бессонницы, а другие, спокойные, въевшиеся. Глаза – вот где была главная перемена. Те самые серые глаза, которые раньше смотрели на мир с ленивым превосходством мальчика, которому всё должно быть должно, теперь смотрели иначе. В них появилась та самая жёсткая прожилка вокруг зрачков, которую он впервые заметил у Шена и думал, что у него такой никогда не будет.       Теон вынул щётку изо рта, сплюнул пасту в раковину, ополоснул рот водой. Холодная вода обожгла дёсны, но он не поморщился, просто стоял, глядя на своё отражение, и думал: Кто ты теперь? Вопрос висел в голове, не требуя ответа, просто существуя. Теон смотрел в серые глаза напротив и пытался вспомнить того мальчишку, который сидел в пентхаусе Чейза, пил виски и до последнего отмахивался от «конца света». Тот мальчишка казался сейчас таким далёким, таким чужим, будто это был не он, а какой-то другой человек, чью жизнь он когда-то подсматривал в старом кино. Тот мальчишка не знал, как пахнет смерть, какой звук издаёт нож, входящий в плоть и что можно любить человека, который не умеет говорить «люблю».       Он провёл пальцами по лицу, по щеке, по подбородку, по тонкой полоске шрама над левой бровью, который появился неизвестно когда. Может, где-то в лесу, может, когда уворачивался от пуль на Чёртовом мосту, может, просто врезался во что-то в темноте и не заметил. Тогда было не до шрамов. Рана зажила, оставив после себя белую, чуть заметную полоску. Теон провёл по ней пальцем, кожа была гладкой, почти неотличимой от остальной, но он знал, что она там есть. Как знал, что есть другие шрамы, те, которых не видно.       Вода в душе перестала литься. Матовое стекло кабинки открылось, и в ванную шагнул Шен, мокрый, с каплями воды на плечах, с полотенцем, обмотанным вокруг бёдер. Мокрые волосы прилипли ко лбу, делая его моложе, уязвимее, почти мальчишеским, если не знать.       Он прошёл мимо Теона, даже не взглянув, просто привычное движение, часть утреннего ритуала. Взял свою белую щётку, выдавил пасту, встал рядом перед зеркалом. Теперь они стояли плечом к плечу, почти касаясь, разделённые только парой сантиметров тёплого, влажного воздуха. И Теон смотрел на их отражение. Шен, мокрый, сосредоточенный, методично чистит зубы, глядя прямо перед собой. Он сам – в белой футболке, со спутанными после сна волосами, с этой новой, короткой стрижкой, к которой всё никак не привыкнуть. Два человека в маленькой ванной, в утреннем свете, льющимся из маленького окна. Два человека, которые почти год назад были чужими друг другу, а теперь – нет.       Теон протянул руку в сторону, взял полотенце для лица и утонул в нём, обтирая лицо от влаги. Рядом послышался шум воды, Шен смыл пену и отошёл. Когда Теон со вздохом наслаждения повесил полотенце обратно, он выпрямился, потянулся за своей щёткой, желая сполоснуть её и убрать в стакан, но пальцы сомкнулись на пустоте. Щётки не было. Теон моргнул, посмотрел на раковину. Белая щётка лежала на месте, а синей не было.       Он обернулся. Шен стоял в дверях ванной, прислонившись плечом к косяку и смотрел на него. Полотенце всё так же небрежно обмотано вокруг бёдер, волосы всё ещё влажные, падают на лоб. В правой руке, зажатая между пальцами, болталась синяя зубная щётка. — Ты издеваешься, — сказал Теон.       Шен молчал, только уголок его рта дрогнул, в той самой микроскопической тени, которую Теон ловил в самые важные моменты. И в этом молчании, в этом дурацком воровстве зубной щётки было столько невысказанного, что у Теона перехватило дыхание от изумления и возмущения. — Отдай, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, серьёзно.       Шен мотнул головой, чуть-чуть, почти незаметно. — Серьёзно? — Теон шагнул к нему. — Ты, капитан, взрослый человек, и воруешь зубные щётки?       Шен моргнул, один раз и это, очевидно, значило: Да, и что ты мне сделаешь? Теон выдохнул, коротко, почти смешком и рванулся вперёд. Шен увернулся легко, как уворачивался от пуль, но Теон знал его. Знал, куда он повернёт, как сместит вес, где окажется его рука через секунду. Он даже не думал, тело двигалось само, наработанное за ночи, проведённые вплотную, за то, как они дышали в такт, даже когда не касались друг друга. Поэтому он умудрился перехватить запястье Шена, то самое, в котором была зажата щётка. Капитан дёрнулся, высвобождаясь, но Теон держал крепко, вцепившись пальцами в мокрую кожу. — Отдай, — повторил он, глядя прямо в чёрные глаза.       Шен посмотрел на него сверху вниз без злости, без раздражения, с одним только тёмным, опасным весельем, которое Теон видел у него разве что в самые интимные моменты, когда протоколы отступали и наружу вылезал тот, другой Шен – не капитан, а просто человек. Человек, который любит его. — Попробуй забрать, — сказал Шен.       Голос его был тихим, низким, и от этого голоса у Теона по спине побежали мурашки, не от страха, а от предвкушения. И он рванул руку сильнее. Шен качнулся вперёд, увлекая его за собой, и они ввалились обратно в ванную, сшибли плечом дверной косяк, едва не поскользнулись на мокром полу. Теон засмеялся, выдохнул смех прямо в лицо Шену, чувствуя, как тот напряжён, как мышцы перекатываются под кожей, как он тоже дышит чаще, чем минуту назад. — А если я уроню её в унитаз?! — задохнулся Теон, всё ещё пытаясь вывернуть его запястье. — Новую возьмёшь. — Это моя любимая щётка, не хочу новую.       Теон дёрнул изо всех сил, вкладывая вес тела. Шен покачнулся, но устоял, и в следующую секунду Теон оказался прижат спиной к стене, холодный кафель впился в лопатки, а перед ним, в считанных сантиметрах, было лицо Шена. Чёрные глаза смотрели в упор, дыхание обжигало губы, мокрая кожа, запах мыла и чего-то ещё, неуловимого, только его, шеновского, заполняо всё пространство вокруг. — Попался, так легко... — выдохнул Шен.       Теон сглотнул. Сердце заколотилось где-то в горле, заглушая всё остальное. Он почувствовал каждую точку соприкосновения – грудь Шена, прижимающую его к стене, его бедро, втиснутое между ног, его руку, в которой была зажата злосчастная щётка. — Ты специально, — прошептал он. — Да, — одно слово, в котором поместилось всё.       А потом щётка выскользнула из пальцев Шена, упала на пол с тихим пластиковым стуком, но никто из них даже не посмотрел в ту сторону. Рука Шена, теперь свободная, легла Теону на шею. Пальцы сомкнулись, не больно, но собственнически, обозначая давно стёртые границы. Большой палец провёл по линии челюсти, остановился на подбородке, чуть приподнял, заставляя посмотреть прямо в глаза. — Ты знаешь, — сказал Шен, и голос его был таким низким, таким тёмным, что у Теона подогнулись колени. — Что ты моё самое большое отклонение от протокола?       Теон сглотнул, чувствуя, как под пальцами Шена бьётся пульс. — Знаю. — И что каждый раз, когда я смотрю на тебя, мне хочется...       Он не договорил, вместо слов наклонился и поцеловал, жёстко, требовательно, почти зло. Теон ответил сразу, вцепившись свободной рукой в мокрые волосы Шена на затылке, притягивая ближе, вжимаясь в него всем телом. Одна рука всё ещё сжимала его под подбородком прижимая к стене, вторая скользнула вниз, под резинку боксеров, сжала ягодицу, дёрнула на себя, заставляя податься вперёд, вжаться в его тело, почувствовать через тонкую ткань полотенца, как напряжён Шен и чего он хочет.       Теон выдохнул прямо в его губы – короткий, сдавленный звук, в котором смешалось всё: удивление, нетерпение, этот вечный голод, который не проходил, сколько бы они ни были рядом. — Шен...       Капитан не ответил, вместо этого его рот сместился с губ Теона куда-то в сторону, к уголку челюсти, к мочке уха, которую он прикусил, не больно, но чувствительно, заставляя Теона вздрогнуть и выгнуться. — Сними, — сказал Шен в самое ухо, и его голос вибрацией прошёл сквозь всё тело.       Теон моргнул, не сразу поняв, о чём он. Потом до него дошло и он отстранился ровно настолько, чтобы стянуть футболку через голову. Ткань зашуршала, на секунду закрыв лицо, лишив зрения, и в эту секунду он почувствовал, как губы Шена коснулись его ключицы – коротко, но достаточно, чтобы вызвать смешок неожиданности у Теона.       Футболка упала на пол, рядом с забытой зубной щёткой и парень остался стоять перед Шеном, босиком на холодном кафеле, в одних боксерах, с влажными после умывания волосами, с сердцем, колотящимся где-то в горле. Шен посмотрел на него, не двигаясь, и в его чёрных глазах, в этой непроницаемой глубине, загорелсь что-то такое, от чего у Теона перехватывало дыхание. Не просто желание, оно было всегда, а что-то другое. То самое, для чего у Шена не было слов, но что он умел говорить взглядом. — Иди сюда.       И Теон снова оказался в его руках, прижатый к мокрой, горячей коже, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как бьётся сердце, чуть быстрее обычного. Шен провёл ладонями по его спине, медленно, изучающе, от лопаток до поясницы, чуть задерживаясь на каждом позвонке, будто проверяя, что всё на месте. Теон выдохнул, уткнувшись лбом ему в плечо. — Дрожишь, — сказал Шен. — Холодно, — соврал Теон.       Это была неправда, потому что в ванной царило тепло, пар ещё не рассеялся, кафель под ногами был не ледяной. Но Шен не стал спорить. Вместо этого его руки скользнули ниже, сжали ягодицы, притянули ближе и тепло его тела разлилось по чужой коже. — Так лучше?       Теон кивнул, не в силах говорить, мысли путались, распадались на отдельные ощущения: горячая кожа под пальцами, мокрые волосы Шена, касающиеся его щеки, его дыхание, сбивающееся на вдохе, руки, которые не отпускали, прижимали, держали.       Шен повернул голову, ещё раз куснул его за мочку уха, легонько, дразняще. Теон дёрнулся, чувствуя, как по позвоночнику пробегает электрический разряд. — Шен... — М? — Хватит дразнить.       Мужчина усмехнулся, почти беззвучно, но Теон почувствовал это движение губ у своего виска. Он зарылся пальцами в чёрные волосы, оттянул голову назад, заставляя посмотреть себе в глаза. Шен позволил, посмотрел спокойно, ожидающе. — Делай что-нибудь другое, — почти строго велел Теон. — Потому что если ты будешь просто стоять, я пойду, дел много. Ещё нужно успеть зайти к...       Он не договорил, Шен перебил его поцелуем, не тем, жёстким и требовательным, как минуту назад, а другим, медленным, глубоким, почти ленивым, почти не специально. Его язык скользнул в рот Теона, встречаясь с его языком, переплетаясь, дразня, отступая и снова находя. Теон застонал, тихо так, сдавленно, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее и невыносимое.       Руки Шена всё это время не останавливались. Одна гладила поясницу, чуть царапая ногтями кожу, вторая скользнула вбок, по рёбрам, по груди, остановилась на соске, сжала, чуть повернула. Теон дёрнулся, вцепился в плечи Шена сильнее. — Чувствуешь? — спросил Шен, отрываясь от его губ ровно настолько, чтобы прошептать это в самый рот. — Да. — Что? — Ты... — Теон сглотнул, пытаясь собрать ускользающие мысли в слова. — ...везде.       Шен кивнул, один короткий, удовлетворённый кивок, будто именно этого ответа он и ждал. Потом его руки легли Теону на бёдра, пальцы зацепились за резинку боксеров и он начал стягивать их вниз. Теон помог, чуть приподнялся на носках, давая ткани соскользнуть, и через секунду стоял перед Шеном абсолютно голый, если не считать мокрых волос и этой дурацкой дрожи, которая никак не проходила. — Красивый. — Ты говорил уже. — Мало.       Теон довольно хмыкнул. Потом пришёл к выводу, что полотенце, всё ещё обмотанное вокруг бёдер Шена, мешает, создаёт барьер, который ему захотелось сорвать. Он потянулся к узлу, но Шен перехватил его руку. — Не спеши, — сказал он. — Я не... — Спешишь, — перебил Шен. — Дрожишь, от нетерпения.       Теон хотел возразить, но Шен прижал палец к его губам, заставляя замолчать. И тогда парень с мученическим выражением лица закрыл глаза. Мир исчез, остались только ощущения – воздух ванной на горячей коже, запах мыла и Шена, его дыхание, совсем рядом, и его руки, которые снова легли на плечи, скользнули вниз, по рукам, переплетаясь пальцами с его пальцами.       Шен потянул его за руки, развёл их в стороны, заставляя раскрыться. Теон позволил и стоя с закрытыми глазами, чувствовал себя странно уязвимым и странно защищённым одновременно. Потом губы Шена снова нашли его ключицу, опустились ниже, к груди, к соску, который он обвёл языком, прежде чем прикусить. Теон всхлипнул. Звук вырвался сам, неконтролируемый, и он почувствовал, как Шен снова почти улыбнулся, едва уловимым движением губ у кожи. И продолжил, намеренно медленно, практически невыносимо. Его губы скользили по груди Теона, по животу, по рёбрам, останавливаясь в самых чувствительных местах, дразня, заставляя мышцы дрожать, дыхание сбиваться. Руки Теона, всё ещё растянутые в стороны, сжимались в кулаки, пальцы впивались в ладони, но он не открывал глаз, не шевелился, только стоял и принимал эту пытку.       Когда губы Шена коснулись низа живота, Теон дёрнулся, всё тело напряглось. Но Шен не пошёл дальше. Вместо этого он выпрямился и Теон почувствовал, как его руки легли на бёдра, разворачивая, подталкивая куда-то. — Иди, — сказал Шен. — Обопрись.       Теон не выдержал и открыл глаза, посмотрел. Шен кивнул на раковину, с зеркалом над ней. — Спиной ко мне. Руки на раковину.       Теон сглотнул, послушался, шагнул и опёрся руками о холодный фарфор, чуть наклонился вперёд. В зеркале он увидел своё отражение – раскрасневшееся лицо и глаза, в которых горело что-то нетерпеливое. И за спиной Шен, который наконец сбросил полотенце, оставшись таким же голым, как он. — Смотри, — сказал Шен.       Теон посмотрел на их отражение. Шен стоял сзади, положив руки ему на бёдра. В зеркале было видно, как напряжены мышцы на его груди, как блестят глаза, как он смотрит на них двоих – не на Теона отдельно, а на них вместе. — Смотри, — повторил Шен, и его голос был низким, тяжёлым. — Чей ты.       Одна его рука скользнула вперёд, обхватила член Теона, сжала, не сильно, но достаточно, чтобы тот выдохнул сквозь зубы. — Видишь?       Теон смотрел. Видел себя, голого, раскрытого, с рукой Шена на члене, с его телом, прижимающимся сзади, с его дыханием на своей шее. Видел свои глаза – серые, огромные, полные такого, для чего не было названия. Видел глаза Шена – чёрные, горящие, смотрящие на него в отражении. — Вижу.       Шен кивнул и начал двигать рукой. Медленно скользя по члену Теона, сжимая, поглаживая большим пальцем головку, собирая смазку, растекающуюся по коже. Брови Теона сошлись на переносице, он застонал, тихо, сквозь зубы, вцепившись пальцами в край раковины так, что костяшки побелели. — Не закрывай глаза, — сказал Шен. — Смотри.       И Теон смотрел. Смотрел на то, как его лицо в зеркале меняется, как рот приоткрывается, как по щекам разливается румянец смущения. Смотрел, как Шен сзади наклоняется, кусает его за плечо, оставляя след. Смотрел, как его собственная рука тянется назад, вцепляется в бедро Шена, притягивая ближе. — Я... если ты продолжишь, я... — Знаю, — перебил Шен. — Не сейчас.       Рука исчезла и Теон застонал от потери, дёрнулся назад, ища продолжения, но Шен уже чуть повернул его голову в бок и поцеловал, жадно, глубоко, проглатывая его протесты. — На раковину, — сказал Шен между поцелуями. — Только теперь... шире.       Теон понял, снова опёрся руками о холодный фарфор, чуть шире расставил ноги, прогнулся в пояснице, предлагая. В зеркале он видел, как Шен смотрит на него жадно, голодно. И он замер, почувствовал, как пальцы Шена скользят по его спине, по ягодицам, раздвигают, касаются чувствительного места. Вздрогнул, когда мокрый палец надавил, проникая внутрь, медленно, осторожно, давая привыкнуть. Теон выдохнул, расслабляясь, позволяя пальцу войти глубже. Шен двигался мягко, растягивая, подготавливая, и каждое его движение отзывалось в теле Теона дрожью, нетерпением. — Ещё, — выдохнул Теон.       Второй палец вошёл легче, и Теон застонал громче, не сдерживаясь, чувствуя, как внутри разгорается пожар. Шен двигал пальцем, находя нужное место, надавливая, заставляя Теона вскрикивать и выгибаться. — Здесь? — спросил, надавив снова. — Да... да, твою мать...       Шен усмехнулся, Теон услышал это, почувствовал вибрацию у своей спины, и добавил третий палец. Теон закусил губу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, не от боли, а от полноты ощущений, от того, что это происходит, что Шен здесь, что они вместе. — Хватит, — выдохнул он. — Хватит, я готов, иди сюда...       Шен убрал пальцы. Теон почувствовал пустоту, длившуюся лишь секунду, а потом – головку члена, упирающуюся в нужное, готовое место. — Смотри.       Теон поднял глаза на зеркало. Увидел себя растрёпанного и Шена сзади, его сосредоточенное лицо. Увидел, как он медленно, очень медленно, входит внутрь, заполняя, растягивая, становясь частью его тела. И воздух вышибло из лёгких. Теон замер, чувствуя, как член Шена заскользил глубже, как его бёдра прижались к его ягодицам, как он останавился, давая привыкнуть. — Шен... — выдохнул он. — Тихо, не шевелись.       Теон замер, ощущая его внутри себя, горячего, твёрдого, живого. Почувствовал, как бьётся его пульс, отдаваясь где-то глубоко внутри. Почувствовал его дыхание на своей спине, его присутствие, заполняющее всё пространство вокруг. — Можно?       Теон кивнул, будучи не в силах говорить и Шен начал двигаться. Медленно, выходя почти полностью и снова возвращаясь, растягивая удовольствие, заставляя Теона стонать и цепляться в раковину мёртвой хваткой. Каждое движение отзывалось во всём теле, собиралось внизу живота горячим, пульсирующим комком. — Смотри.       Теон снова поднял глаза, глядя на то, как в зеркале, двигаются их тела, как Шен входит в него, как его собственный член подрагивает в такт движениям, как по животу стекает смазка. Видел свои глаза – безумные, полные чего-то невыносимого и большого. — Быстрее.       Капитан послушался, ускорил темп, входя глубже, резче, заставляя Теона выгибаться. Звуки, которые он издавал, были уже не стонами, а чем-то нечленораздельным, животным. — Близко? — спросил Шен, дыша тяжело, сбивчиво. — Да... да.       Рука мужчины скользнула вперёд, снова обхватила член Теона, сжала в такт движениям. Один раз, другой, третий, и Теон взорвался. Кончил с мычанием, выгнувшись, вцепившись в край раковины так, что, казалось, фарфор треснет. Волны удовольствия накатывали одна за другой, размывая реальность, оставляя только ощущение полёта и Шена внутри, Шена везде. И капитан дёрнулся следом, выдохнул его имя, коротко, сдавленно, почти неслышно, и замер, прижавшись к его спине, уткнувшись лицом в шею.       Они стояли так, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Вода капала из душа, мерно, ритмично, где-то в коридоре опять хлопнула дверь, за окном защебетали птицы. — Живём, — выдохнул Шен ему в ухо.       Теон всхлипнул, то ли от смеха, то ли от слёз или от всего сразу. И потерялся во времени. Он не знал, сколько они простояли так, вцепившись друг в друга и тяжело дыша. Время будто остановилось, растянулось, превратилось в одну бесконечную секунду, в которой были только они вдвоём, только влажная кожа, только сбитое дыхание и этот запах, смешанный с мылом и паром. А потом где-то в коридоре в сотый раз хлопнула дверь и Теон вздрогнул. Открыл глаза, которые сам не заметил, как закрыл, и первое, что увидел в зеркале – себя с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с глазами, в которых всё ещё плескалась та самая, не до конца ушедшая поволока. И за спиной Шен, всё ещё внутри него, всё ещё прижатый к его спине, с лицом абсолютно спокойным и удовлетворённым, как у сытого кота. — Нам... — голос Теона сорвался, пришлось откашляться. — Пора.       Шен только чуть повернул голову и куснул его за плечо, легонько, почти ласково. — Шен. — М? — Я серьёзно. У меня через... — Теон скосил глаза на наручные часы. — Твою мать.       Он дёрнулся, пытаясь высвободиться, но Шен держал крепко, не давая уйти. В зеркале было видно, как в уголке его рта дрогнула та самая тень – предвестник чего-то опасного. — Шесть минут, — сказал Шен. — Если мы выйдем через шесть минут, ты успеешь. — Ты издеваешься? — Нет. Я посчитал.       Теон замер. Посмотрел на него в зеркало, в эти чёрные, абсолютно спокойные глаза, в которых не было ни тени сомнения. Шен действительно считал, всегда считал. Время, расстояния, патроны, и сейчас, судя по всему, прикинул, сколько им нужно, чтобы привести себя в порядок, и выдал точную цифру. — Отпусти, — сказал Теон. — Мне надо в душ.       Шен медленно, вышел из него. Теон почувствовал это как потерю, физическую, почти болезненную пустоту внутри. Капитан отступил на шаг и остывший воздух ванной тут же облепил влажную кожу, заставляя покрыться мурашками. Теон развернулся к нему, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, когда он увидел Шена целиком. Мокрого, возбуждённого, с каплями воды, стекающими по груди, с этим его невозмутимым лицом и горящими глазами. Такой красивый, до невозможности, до боли красивый. — Ты... — выдохнул Теон. — Вода стынет.       Теон выдохнул, мотнул головой, прогоняя наваждение, и нырнул в душевую кабинку. Холодная вода обожгла, заставила взвизгнуть, прийти в себя. Он лихорадочно намыливался, смывая с кожи следы близости, и краем глаза видел через матовое стекло, как Шен неторопливо вытирается полотенцем, как одевается – спокойно, методично, будто ему никогда никуда не нужно было спешить. — Ты специально, — крикнул Теон сквозь шум воды. — Специально так медленно всё делаешь.       Ответа не было, но Теон готов был поклясться, что слышал тихий, почти неслышный довольный хмык.       Он выскочил из душа через пять минут, мокрый, но чистый, на ходу вытираясь полотенцем. Шен уже был полностью одет – камуфляжные штаны, заправленная чёрная футболка, ботинки зашнурованы. Он сидел на краю кровати и смотрел на Теона. Просто смотрел, не отрываясь, с тем самым выражением, от которого у Теона внутри всё всегда переворачивалось. — Что? — спросил Теон, натягивая боксеры и чуть не падая при этом. — Ничего, — ответил Шен, голос его был ровным, но в глазах плясали чёртики.       Теон замер с носком в руке. Посмотрел на себя – мокрый, взъерошенный, с каплями воды, стекающими по груди, в одних боксерах, которые он натянул кое-как и теперь они сидели криво. Потом перевёл взгляд на Шена – идеально собранного, спокойного, с этим его невозмутимым лицом. — Ты точно издеваешься... — Нет. — Я выгляжу как... — Как мой?       Теон открыл рот, закрыл, снова открыл. Ни одной мысли в голове не было, только это дурацкое, тёплое, разрывающее грудь чувство, которое не помещалось внутри и рвалось наружу. — Пиздец... — выдохнул он наконец.       Шен чуть заметно пожал плечами. Теон отвернулся, чтобы не видеть этого его лица, потому что иначе он бы никуда не ушёл. Лихорадочно натянул штаны, футболку, чистую, серую. — Ты сегодня куда? — спросил он, застёгивая ремень. — Проверка периметра. — Надолго?       Шен помолчал, прикидывая. — К обеду вернусь.       Теон кивнул, натягивая второй носок и снова едва не потеряв равновесие. Шен не шелохнулся, не предложил помощи, просто сидел и смотрел, и в этом взгляде было столько обожания, замаскированного под невозмутимое спокойствие, что у Теона руки дрожали. — А ты? — спросил Шен. — Совещание с инженерной группой. Потом проверять ветряки. Лиам хотел зайти. — М.       Теон наконец справился с носками, натянул ботинки, зашнуровал их быстрыми, привычными движениями. Выпрямился, потянулся к инструментальному поясу, который лежал на спинке стула. Кожаный, широкий, с множеством кармашков и креплений, он был тяжёлым не столько от веса, сколько от того, что значил. Инструменты, которые он собирал месяцами, которыми чинил генераторы и рации, которыми строил новую жизнь. Пассатижи, отвёртки, мультитул, запасные батарейки, изолента, фонарик – всё на своих местах, всё под рукой, всё знакомо до мельчайшей царапины на каждом предмете.       Теон пропустил пояс под ремнём на штанах, привычным движением затянул пряжку на боку. Пояс лёг на место, как часть тела, как то, без чего он уже не чувствовал себя одетым. Поправил, проверил, всё ли защёлкнуто, всё ли на месте. Пальцы скользнули по знакомым очертаниям пассатижей, по гладкому пластику рукояток, по холодному металлу.       Он схватил кепку ту самую, коричневую, из Уэйверли, натянул на ещё влажные волосы козырьком назад. Посмотрел в зеркало на стене. Из отражения на него смотрел почти собранный человек – в чистой одежде, с аккуратной стрижкой, с часами на руке. Почти нормальный. Почти. — Инженер, — прокоментировал Шен.       Теон обернулся. Капитан уже стоял в двух шагах, с автоматом, прислонённым к стене рядом. Смотрел на пояс, на то, как Теон его поправил, и в его глазах было что-то такое... — Нравится? — спросил Теон, чуть поворачиваясь, давая себя рассмотреть. — Да.       Одно слово, но сказано оно было так, что Теон почувствовал, как краска вновь приливает к щекам. Шен смотрел не на пояс, а на него. На то, как ткань футболки обтягивает плечи, на то, как ремень сидит на бёдрах, на то, как мокрые волосы начинают завиваться на концах, потому что он не успел их нормально высушить. — Пялишься. — Да. — Я опоздаю. — Успеешь. Две минуты на спуск, три на переход до корпуса. Если побежишь – успеешь за четыре.       Теон выдохнул, коротко, почти смешком. — Смотришь, будто...       Он не договорил. Шен шагнул к нему, сокращая расстояние до нескольких сантиметров. Протянул руку, поправил козырёк кепки чуть-чуть, на миллиметр, хотя она и так сидела хорошо. Пальцы задержались на виске, скользнули по щеке, остановились на подбородке. — У тебя пена осталась, — сказал Шен. — Где? — Теон дёрнулся к зеркалу, но Шен удержал его за подбородок, не давая отвернуться. — Здесь.       Он наклонился и провёл языком по уголку губ Теона раз, другой, стирая несуществующую пену. Теон замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Врёшь же, — выдохнул он. — Да.       Шен отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты невыносимый человек, — попытался открыть ему глаза Теон. — Серьёзно. Вот просто...       Он не договорил, потому что Шен поцеловал его. Коротко, почти целомудренно, одними губами коснулся, и отстранился. — Иди, — сказал он. — Опоздаешь.       Теон стоял, моргая, пытаясь вернуть способность соображать. Потом мотнул головой, делая возмущённое лицо и бросился к двери. Через пару секунд он выскочил в коридор, на бегу пихая в карман сложенные чертежи. Ещё секунда и он побежал. На лестнице чуть не столкнулся с пожилым мужчиной, извинился на бегу и понёсся дальше, вниз, к выходу в основной корпус.       В голове закрутилось: ветряки, проверка, совещание, Лиам, рации, новые люди, которых нужно встроить в график работ, солнечные панели на крыше восточного крыла, которые барахлили вторую неделю, насосная станция, требующая замены фильтров... И Шен. Всегда Шен. Его руки на своей коже, его голос, шепчущий «Смотри», его глаза, в которых горело то, для чего не было слов.       Теон выбежал в главный холл, запыхавшийся, раскрасневшийся, с кепкой на затылке и счастливой улыбкой, которую не мог спрятать. Несколько человек обернулись на него, кто-то кивнул, кто-то улыбнулся в ответ. Он помахал рукой, не останавливаясь, и вылетел на улицу, которая встретила его теплом. Не тем, душным и липким, которое бывает в разгар лета, а мягким, утренним, когда солнце уже припекает, но ещё не жжёт, и воздух прозрачный, почти хрустальный, и хочется дышать глубоко, вбирая в себя каждый глоток.       Теон остановился на крыльце, на секунду прикрыл глаза, подставляя лицо солнцу. Сердце потихоньку успокаивалось, переставало колотиться где-то в горле, возвращалось в привычный ритм. Он постоял так несколько секунд, просто чувствуя тепло на коже, ветер, шевелящий мокрые волосы под кепкой, запах свежескошенной травы – откуда-то тянуло, кто-то уже косил, наводил порядок.       Потом он открыл глаза и посмотрел вокруг. Территория «Коттеджа» жила настоящей, полноценной жизнью, в которой было столько всего, что у Теона каждый раз немного кружилась голова, когда он это видел. Люди ходили по дорожкам, кто-то спешил по делам, кто-то неторопливо прогуливался, кто-то сидел на скамейках, греясь на солнце. У главного корпуса двое мужчин грузили какие-то ящики в электрокар – тихо жужжащий, почти бесшумный. Женщина поливала цветы у входа в административное здание – настоящие цветы, живые, красные и жёлтые, растущие в деревянных ящиках, сколоченных явно руками тех же людей, что их поливали.       Где-то вдалеке слышался детский смех. Теон повернул голову на звук и увидел их – трое или четверо малышей, бегающих по лужайке перед одним из жилых корпусов, с мячом, с визгом, с той особой беззаботностью, которая бывает только у детей, которые уже забыли, что было «до». Или пока ещё не поняли. Или просто умеют жить здесь и сейчас, не думая о том, что было и что будет.       Он смотрел на всех этих людей и думал о том, что это и есть то самое, ради чего они всё это затеяли. Ради чего спорили с отцом неделями, убеждая открыть ворота. Ради чего стояли на общем совете доказывая, что люди за периметром – не угроза, а возможность. Ради чего он сам проводил бессонные ночи, чертя схемы, рассчитывая нагрузки, прикидывая, сколько ещё можно впихнуть в эту территорию, пока она не лопнет по швам. И ведь впихнули, не лопнула.       Теон отлепился от перил крыльца и двинулся дальше, почти побежал по главной дорожке, туда, где за жилым корпусом начиналась техническая зона – мастерские, склады – его вотчина. По дороге его окликали, кивали, кто-то махал рукой. Он отвечал коротко, на бегу, потому что время поджимало, а совещание с инженерной группой не любило опозданий – люди ждали, работа стояла.       Он влетел в мастерскую, как вихрь, с кепкой на затылке, с поясом инструментов, позвякивающим на бегу, с раскрасневшимся от бега лицом. Внутри уже собрались человек восемь, кто сидел на верстаках, кто стоял, прислонившись к стене, кто разложил чертежи на единственном свободном столе. При его появлении все повернули головы, и Теон на секунду смутился – слишком много внимания, слишком явно они ждали только его. — Простите, — выдохнул он, поправляя кепку. — Задержался.       Никто не возразил. Рыжий, парень с веснушками во всё лицо, только усмехнулся чему-то своему и подвинулся, освобождая место у стола. — Давай, командуй, — сказал кто-то из глубины. — Мы тут уже все обсудили без тебя, только печать негде поставить.       Теон хмыкнул, подошёл к столу, склонился над чертежами. Бумаги были замусолены, исчёрканы пометками, кое-где виднелись следы пролитого кофе – работали, значит, серьёзно, не отвлекаясь на условности. — По ветрякам что? — спросил он, пробегая глазами верхний лист. — Третий щёлкает, — ответил Рыжий. — Мы вчера смотрели, похоже на подшипник. Надо менять. — Запчасти есть? — На складе сказали, ищут.       Теон поморщился. Ветряк давал почти четверть мощности на восточный сектор, без него нагрузка на остальные вырастет, могут не вытянуть. — Ладно, — сказал он после паузы. — Я сегодня сам посмотрю. Может, обойдёмся без замены, просто смазку добавить и отрегулировать. Если нет – будем думать, где взять.       Он перевернул лист, уткнулся в следующий. Насосная станция, фильтры, график замены, новые люди, которых нужно обучить, старые, которые уже всё знают, но устали и просят выходных. Цифры, цифры, цифры – они плыли перед глазами, складывались в общую картину, которая с каждым днём становилась всё сложнее и разветвлённее. — По жилому сектору, — продолжил он, водя пальцем по строчкам. — Харрис просил расширение, у него люди в тесноте сидят. Я говорил с отцом, он обещал выделить ещё один этаж под заселение, но там надо коммуникации тянуть. Если мы бросим все силы туда, насосная встанет. — А если не бросим? — спросил кто-то. — Тогда Харрис придёт и лично оторвёт нам головы, — ответил Теон без улыбки. — Он полгода ждал за воротами. Ещё полгода в тесноте – не выдержит.       В мастерской повисла тишина, все понимали, о чём он говорит. Те, кто ждал снаружи, кто сидел в палатках у стен, кто хоронил своих, пока «Коттедж» молчал. Харрис держал их всё это время, не давал развалиться, не давал озвереть. И теперь, когда их впустили, он имел право требовать условий. — Значит, так, — Теон выпрямился, обвёл взглядом собравшихся. — Ветряки сегодня мои. Завтра с утра собираем группу человек пять, самых крепких. После обеда – к Харрису, будем смотреть корпус, считать, что нужно. Рыжий, ты со мной?       Рыжий кивнул. — Остальные – по графику. Если что-то срочное – я на связи, рации работают, не стесняйтесь.       Он собрал чертежи, кивнул на прощание и вылетел из мастерской так же стремительно, как влетел и чуть не столкнулся с мужчиной, который тащил ящик внутрь с какими-то железками. Извинился на бегу, придержал ящик, убедился, что тот не падает, и рванул дальше, к тропинке, ведущей в обход главного корпуса, туда, где за холмом торчали лопасти ветряков.       Солнце к этому времени поднялось выше, утренняя мягкость уходила, сменяясь нормальным дневным светом, который обещал к полудню стать жарким. Теон перешёл на быстрый шаг, но дыхание уже выровнялось, сердце успокоилось, и в голове начали появляться мысли, не только о том, что нужно успеть, но и где не опоздать.       Мысли о родителях приходили теперь реже, чем в первые недели. Не потому, что он забыл или охладел, а потому что они стали частью его новой жизни, встроились в неё, как детали в сложный механизм, который он собирал каждый день. Мать Теон видел почти каждое утро за завтраком или обедом, она вставала рано и всегда ждала его в маленькой столовой для персонала, где кормили самой простой едой, но зато можно было сидеть и разговаривать, не думая о протоколах. Она всё ещё смотрела на него с той особенной, материнской жадностью, будто боялась, что он исчезнет, если она отведёт взгляд. Но теперь к этому добавилось что-то ещё. Она видела, как к нему обращаются люди, как он решает вопросы, как его слушают. И в её глазах загорался тот самый огонёк, который Теон раньше видел, когда она смотрела на отца, подписывающего важные документы.       С отцом было сложнее. Они не стали вдруг лучшими друзьями, не начали обниматься при каждой встрече и говорить о чувствах. Но что-то сдвинулось в их отношениях, что-то неуловимое, важное. Отец перестал смотреть на него как на проблему, которую нужно решить. Теперь он смотрел на сына как на человека, с которым можно поговорить о деле. Они встречались в его кабинете, обсуждали энергоснабжение, распределение ресурсов, планы на будущее. И в этих разговорах не было той прежней дистанции, того ледяного «ты должен», которое Теон ненавидел всю свою жизнь. Было просто: «что думаешь?» и «давай попробуем». А неделю назад и вовсе случилось то, что Теон до сих пор прокручивал в голове, не в силах поверить до конца.       Он сидел в своей комнате, разбирал какие-то схемы, когда в дверь постучали. Не коротко, по-военному, как стучал Шен или быстро и отрывисто, как Лиам, а уверенно, два раза, с паузой. Теон крикнул «войдите» и чуть не выронил паяльник, когда в комнату шагнул отец. Сенатор Джеймс Вэйн в этой комнате, заставленной железками и оружием Шена, с коптером на полке и разобранной рацией на столе, выглядел так же органично, как слон в посудной лавке. Но он вошёл, закрыл за собой дверь и встал, глядя не на Теона, а куда-то в сторону, на полку. — Работает? — спросил он.       Теон проследил его взгляд и понял, что отец смотрит на коптер. Тот самый, который он подарил ему два года назад, со словами про «бесполезную игрушку» и «основы кодинга». — Да, — ответил Теон, голос сел.— Я его почти год носил с собой. Починил, летает.       Отец молчал долго. Стоял, смотрел на коптер, и его лицо было непроницаемым, но Теон, научившийся читать Шена по микроскопическим движениям, вдруг увидел то же самое в отце. Как дрогнули желваки на скулах, как чуть заметно сжались пальцы, сцепленные за спиной. — Я думал, ты его выбросишь, — сказал отец наконец. — В тот же день, когда спалил.       Теон моргнул, потом рассмеялся, коротко, удивлённо. — Ты знал? — Я всё знал, Теон, — отец повернулся к нему, и в его глазах было что-то новое, мягкое, почти грустное. — Я знал, что ты спалил плату. Просто ждал, когда ты придёшь и скажешь сам.       Теон смотрел на него и чувствовал, как внутри разжимается ещё один узел. Тот самый, который он носил в себе с детства, с тех пор, как научился воспринимать отца как холодную, недосягаемую стену. — Я не пришёл. — Не пришёл, — отец кивнул. — Предпочёл разобраться сам. И разобрался.       Пауза повисла в комнате, длинная, тягучая, полная всего, что они не говорили друг другу годами. — Хорошая работа, — сказал отец.       Два слова, всего два слова. Но Теон сидел, вцепившись в паяльник, и чувствовал, как к горлу подступает комок. Потому что за всю его жизнь отец ни разу не сказал ему ничего подобного. Ни разу. — Спасибо, — выдохнул он.       Джеймс тогда кивнул, коротко, по-своему, и вышел, так же молча, как вошёл. А Теон ещё долго сидел, глядя на закрытую дверь, и не мог заставить себя вернуться к работе. Сейчас он тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Тропинка вильнула, огибая небольшой холм, и ветряки открылись полностью – три белых столба с лопастями, медленно вращающимися на утреннем ветру. Красиво, подумал он, до сих пор красиво, хотя видел их уже десятки раз.       Отец. Коптер. Та дурацкая похвала, которая значила больше, чем все подарки и деньги, вместе взятые. Теон качнул головой своим мыслям и пошёл дальше, к третьему ветряку, тому самому, который щёлкал. Но мысли не отпускали, переключились на другое. На мать, которая пару дней назад за ужином, когда они ели втроём (редкий случай, отец всё так же как и раньше обычно пропадал на совещаниях или проводил вечера в кабинете), вдруг спросила: — А как там твой капитан?       Теон поперхнулся чаем. Мать смотрела на него спокойно, без намёка на осуждение или неловкость. Отец, сидевший напротив, поднял бровь, но промолчал, уткнувшись в тарелку. — Шен? — переспросил Теон, вытирая подбородок. — Нормально. Снаружи, как обычно. — Когда он прийдёт к нам на ужин? — продолжила Элеонор тем же ровным тоном, будто спрашивала о погоде. — Я хотела бы с ним познакомиться нормально, по-настоящему.       Теон замер, посмотрел на отца. Джеймс невозмутимо жевал картошку, делая вид, что его это не касается. Но Теон видел, как напряглись его плечи, как он ждал ответа. — Я... — Теон сглотнул. — Я спрошу. Он не очень любит... такие мероприятия. — Я понимаю, — кивнула мать. — Просто скажи, что мы будем рады, в любое время.       И всё. Никаких расспросов, никакого давления, никаких «а вы точно?» или «а как вы?», просто принятие. Тихое, спокойное, настоящее. Теон до сих пор не знал, как на это реагировать. В его прошлой жизни, в той, «до», подобный разговор был бы невозможен. Мать бы молчала, делая вид, что ничего не замечает. Отец бы вообще ушёл в кабинет и закрыл дверь, предварительно вылив бы на него ушат ледяного дерьма. А теперь... теперь они сами спрашивали.       Он не говорил об этом с Шеном. Не знал, как подступиться, как объяснить, что его родители, которые год назад были для него далёкими и чужими, теперь хотят познакомиться с ним «по-настоящему». Шен, который вырос в приюте, который не знал, что такое семейные ужины, который научился выживать, а не жить – поймёт ли? Захочет ли? — Потом, — сказал себе Теон вслух. — Разберусь потом.       Он подошёл к третьему ветряку, постучал по опоре, прислушался. Щелчок был слышен даже снаружи – сухой, металлический, повторяющийся с каждым оборотом лопастей. Теон поморщился, достал из пояса фонарик и отвёртку, присел на корточки у основания, рассматривая крепления. Может, действительно обойдётся смазкой, если вовремя поймать, если не дать разболтаться дальше.       Он работал, не замечая времени, пальцы сами делали своё дело, мозг параллельно решал другие задачи. Насосная станция, фильтры. Новые люди, которых нужно обучить. Харрис и его требования. Шен, который сегодня с проверяет периметр на наличие живого скопления снаружи. Лиам, который обещал зайти, но пока не появился. И ядро.       Теон улыбнулся, представив Бульдога, который наверняка сейчас где-нибудь в своей новой мастерской, колдует над очередной взрывчаткой, потому что без неё ему скучно. Койот, наверняка ушедший с Шеном на разведку, который уже облазил все окрестности и знает каждую тропинку в радиусе десяти миль. Призрак, который после ранения ходил с лёгкой хромотой, но отказывался садиться на лёгкую работу и требовал только своё и постоянно рвался туда, за забор.       Они встроились в систему «Коттеджа» не как винтики, а как отдельный механизм. Шен договорился с отцом и с начальником охраны, и теперь у них было своё подразделение. Формально – группа быстрого реагирования, разведка, внешний периметр. Фактически – та же стая, что шла через полстраны, только теперь с базой, с поддержкой и с новыми людьми под началом. Шену дали в подчинение десять человек из «Дельты», тех, кто сам вызвался, кто хотел поработать с ним, а не сидеть в бункере. Теон видел их пару раз – подтянутые, молчаливые, с такими же лицами, как у Койота и Призрака. Они смотрели на Шена так, как смотрят обычно те, кто идут за кем-то, кто способен провести сквозь огонь. И Теон каждый раз ловил себя на мысли, что гордится тем, что этот человек – его.       А Бульдог, Койот и Призрак стали чем-то вроде сержантов при нём. Не официально, но по факту. Бульдог ещё отвечал за подготовку новичков, Койот – за всю разведку, Призрак – за снайперскую группу, которую начали формировать из самых метких. Они приходили к Теону, когда нужно было что-то починить или настроить, сидели у него в мастерской, пили чай, травили байки. И в этих разговорах, в этом спокойном, почти семейном общении было что-то такое, от чего у Теона внутри каждый раз разливалось тепло. Они дошли, все шестеро и теперь строили новую жизнь, не забывая, кто они и откуда.       Теон закончил с ветряком, вытер руки ветошью, которую всегда носил в кармане пояса, и прислушался. Щелчок пропал, лопасти вращались ровно, без лишних звуков. Значит, обошлось, можно не лезть наверх, не разбирать, не искать запчасти, которых нет. — Хорошо, — сказал он вслух, убирая инструменты. — Живём.       Он поднялся, разминая затёкшую спину, и посмотрел в сторону главного корпуса, который виднелся за холмом. Белый, многоэтажный, с рядами окон, в которых отражалось солнце. Красивый, почти как с картинки. А под ним, глубоко под землёй, скрывался бункер – настоящий «Коттедж», ради которого они все сюда шли.       Теон там был всего пару раз. Слишком душно, слишком тесно, слишком... неправильно. Он не смог бы добровольно запереть себя под землю, после того как столько времени провёл наверху, дыша полной грудью, даже когда воздух пропитался смертью. Он выбрал комнату в отеле, с окном, с видом на горы. И Шен выбрал ту же. Потому что Шен тоже не смог бы жить взаперти, хотя никогда не говорил об этом прямо.       Они все теперь жили наверху. Те, кто пришёл извне, кто помнил, что такое небо и ветер. А те, кто спустился в бункер в первые дни, потихоньку выбирались наружу, привыкали к свету, учились жить заново.       «Смешно, — подумал Теон, трогаясь в обратный путь. — Мы шли сюда, чтобы спрятаться под землю. А в итоге вытащили всех наверх». Он улыбнулся своим мыслям и пошёл быстрее, потому что впереди был ещё длинный день, а Лиам, наверное, уже заждался.       И как раз, когда Теон уже спускался с холма, он и увидел друга. Тот сидел на скамейке у развилки тропинок, там, где одна вела к мастерским, а другая уходила к жилым корпусам. Сидел, развалившись, закинув ногу на ногу и крутил в пальцах травинку, которую, видимо, только что сорвал с газона. Со стороны – полная беззаботность, почти лень, но Теон знал его слишком хорошо. Слишком прямо держалась спина, слишком пристально смотрели глаза куда-то в сторону, не на него. Слишком напряжены были плечи под клетчатой рубашкой, которую Лиам упорно продолжал носить, хотя здесь выдавали нормальную, практичную одежду. — Ждёшь кого-то? — спросил Теон, подходя ближе.       Лиам дёрнулся, будто его застали врасплох. Травинка выпала из пальцев, он наклонился за ней, на секунду скрывая лицо, и Теон понял: что-то не так. — Тебя жду, — ответил Лиам, выпрямляясь. — Я пришёл, — Теон опустился на скамейку рядом, чувствуя, как нагретое за утро дерево приятно греет сквозь ткань штанов. — Только ты смотришь куда-то не на меня.       Лиам усмехнулся, криво, без веселья. — Ты стал слишком наблюдательным. — Жизнь заставила.       Пауза повисла между ними, длинная, тягучая. Где-то вдалеке застрекотала сорока, ветер шелестел листвой, от главного корпуса доносились приглушённые голоса – обычный утренний шум оживающего поселения. Лиам молчал, смотрел куда-то в сторону, и его пальцы, снова нашедшие травинку, начали накручивать её на палец, раз, другой, третий. — Он не разговаривает со мной, — сказал Лиам наконец.       Теон не уточнил, кто, он знал. — Совсем? — Почти. Если встречаемся в коридоре, кивает. Если я захожу к нему, спрашивает, не нужно ли мне чего, и замолкает. Сидит и смотрит в стену, пока я не уйду.       Голос Лиама был ровным, но Теон слышал, что под этой ровностью прячется. Почти год Лиам не видел отца, не знал, жив ли он, не мог попрощаться с матерью и сестрой. А когда наконец добрался, когда ворота открылись, когда они встретились, оказалось, что встретиться по-настоящему нельзя. — Он винит себя, — сказал Теон тихо. — Угу. — И ты винишь его.       Лиам дёрнулся, резко, будто от удара. Повернулся, посмотрел прямо в глаза, и в этом взгляде было столько всего, что Теон на секунду увидел не друга, а того самого испуганного мальчишку из разбитой машины. — А ты бы не винил? — спросил Лиам, и голос его дрогнул. — Если бы твой отец был здесь, в безопасности, пока твоя мать и сестра погибали там, снаружи? Если бы он ничего не сделал, ничего... — Он же пытался, — перебил Теон. — Я говорил с отцом, он рассказал, что Роберт рвался наружу, когда пришло известие, что Салли не успела. Он требовал, чтобы ему дали вертолёт, людей. Ему не дали. Ты же знаешь.       Лиам смотрел на него и его лицо медленно менялось. Злость никуда не делась, но к ней добавилось что-то другое. То, что Теон сам испытал, когда понял, что его отец не всесилен, что он тоже заложник системы, которую сам создавал. — Я знаю, — выдохнул Лиам. — Я всё это знаю, Тео. Головой знаю. А внутри...       Он замолчал, сжал травинку так, что она переломилась и бросил обломки под ноги. — Внутри сидит другое. Что он не поехал, не прорвался. Не знаю, как не думать об этом.       Теон молчал, но не потому, что нечего было сказать, а потому что понимал: слова тут не помогут. Лиаму нужно было не решение, а просто присутствие. Кто-то, кто знает, кто был там, кто видел. — Ты не обязан его прощать, — сказал он наконец. — Прямо сейчас. Может, никогда не простишь. Но ты хотя бы попробуй с ним говорить. Не о том, что было, а просто... о чём-то. О погоде, еде, о том, что рации ловят. Чтобы он перестал быть для тебя только тем, кто не спас.       Лиам усмехнулся, горько. — О, ты стал ещё и философом. — Жизнь заставила, — повторил Теон.       Они посидели молча. Солнце поднялось выше, тени от деревьев стали короче, воздух нагревался, обещая жаркий день. Где-то за корпусами загудел двигатель — то ли грузовик, то ли генератор, то ли ещё что-то, что требовало внимания. Теон отвлёкся на звук, прислушался – вроде ровно, не тарахтит, значит, не его проблема. — Ты поэтому хотел поговорить? — спросил он, возвращаясь взглядом к Лиаму. — Из-за отца?       Лиам помолчал, потом мотнул головой. — Не только, — сказал и снова уставился куда-то в сторону, на тропинку. Пальцы его снова нашли что потеребить – на этот раз край рубашки, завернули ткань, накрутили на палец, отпустили, снова завернули.       Теон проследил за его взглядом. Тропинка была пуста, только ветер гонял по ней сухие листья, принесённые откуда-то из-за пределов территории. Но Лиам смотрел так, будто ждал, что кто-то появится или боялся, что этот кто-то появится. — Лиам. — А? — Ты накручиваешь рубашку.       Друг посмотрел на свои пальцы, будто впервые их увидел, и резко отдёрнул руку, одёргивая измятую ткань. — Сраная привычка, — буркнул он. — У тебя это бывает, когда ты не знаешь, как сказать то, что хочешь сказать.       Лиам покосился на него и в этом взгляде было что-то среднее между раздражением и благодарностью. Раздражением – потому что его раскусили. Благодарностью – потому что не пришлось начинать самому. — Ты слишком хорошо меня знаешь. — Жизнь заставила, — в третий раз повторил Теон.       Лиам вздохнул, глубоко, шумно, будто собирался нырнуть в ледяную воду. Откинулся на спинку скамейки, задрал голову к небу, и Теон терпеливо ждал, тоже глядя, как по голубому небу плывут редкие, лёгкие облака. — Помнишь, — начал Лиам, не глядя на него, — Про то, как мы с тобой "конструкции" обсуждали? — И "нагрузки"? — подсказал Теон и уголки его губ дрогнули.       Лиам фыркнул, коротко, почти смешком. — Ну да, про это, — он помолчал, собираясь с мыслями. — Так вот... "конструкция"... она реально выдерживает.       Теон засмеялся громко, от души, запрокинув голову так, что кепка слетела. Он поймал её на лету, водрузил обратно и всё ещё улыбался, глядя на Лиама, который упорно продолжал разглядывать небо, делая вид, что его это не касается и он ничего такого не сказал. Но уши загорелись предательски ярко, и даже ветер шевеливший светлые волосы, не мог их остудить. — Выдерживает, значит, — повторил Теон, смакуя слова. — «Конструкция», «нагрузки». Лиам, ты серьёзно? — А что не так? — парень наконец соизволил опустить взгляд с небес на грешную землю и посмотрел на Теона с вызовом. — Нормальная терминология. Я просто следую утверждённым протоколам.       Теон замер, глядя на него, и медленно, очень медленно, его лицо начало меняться. В глазах загорелся тот самый опасный огонёк, который обычно появлялся перед тем, как он выдавал что-то ехидное. — То есть, — сказал Теон, растягивая слова, — ты хочешь сказать, что... пользовался моими инструкциями? — А ты думал, я для чего спрашивал? — Лиам развёл руками с таким видом, будто это было очевидно. — Ты мне выдал техническую документацию, я её применил на практике. Всё честно.       Теон смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то среднее истерическим смехом и диким ужасом. Его лучший друг, который полгода назад спрашивал «куда, блять, внутрь-то?», теперь оперировал терминами, которые он сам придумал в приступе отчаянного абсурда. Мир окончательно сошёл с ума. — Применил, значит. И как... прошли полевые испытания?       Лиам отвернулся, уставился куда-то в сторону, продолжая упорно делать вид, что ничего не происходит. — Нормально, — буркнул он в пространство. — Конструкция выдерживает. Нагрузки... распределяются. — Нагрузки распределяются, — эхом повторил Теон. Он откинулся на спинку скамейки, сложил руки на груди и уставился на друга с выражением чистейшего, незамутнённого злорадства. — Цитируешь меня. Мои собственные слова, которые я сказал в тумане, на пороге смерти, пытаясь объяснить тебе, что два человека делают, когда им тесно в спальнике. — Ну и что? — Лиам дёрнул плечом и повторил: — Работающая терминология, говорю. Зачем изобретать велосипед?       Теон засмеялся снова. Коротко, отрывисто, всё ещё не веря до конца. — И давно? — спросил он.       Лиам молчал. Смотрел куда-то вдаль, на тропинку, ведущую к жилым корпусам, и его пальцы снова нашли край рубашки, начали накручивать ткань на палец. Раз, другой, третий. — Месяц, — выдавил Лиам наконец. — Почти. — И ты молчал? — А как я должен был сказать? — он резко повернулся к и в его глазах мелькнуло что-то острое, почти болезненное. — «Привет, Тео, я трахаюсь с нашим снайпером, который молчит и смотрит так, будто видит меня через прицел»?       Теон моргнул, переваривая. Он прокрутил в голове все моменты, которые видел за последние недели – как они смотрели друг на друга, как Лиам краснел, когда Кайл появлялся в поле зрения и проходил мимо. Как тот однажды принёс ему какую-то деталь для рации и стоял, молча, пока Лиам не взял её из рук. — Твою мать, — выдохнул Теон. — Ага, — кивнул Лиам с кривой усмешкой. — Примерно так я и сказал, когда это случилось в первый раз. — В первый? — В первый раз, — повторил Лиам и его голос дрогнул где-то на грани между смехом и слезами. — Ты не представляешь, каково это: сидеть в радиорубке, слушать помехи, никого не трогать, а тут он, заходит, ставит на стол кружку с чаем и просто... стоит. Смотрит.       Теон слушал, затаив дыхание. Солнце поднялось уже высоко и Лиам сидел на скамейке, щурясь от света, но, кажется, не замечал ничего вокруг. Он был там, в той самой рубке, почти месяц назад. — Я спросил: «Ты чего?» А он молчит, я уже начал думать, что у меня что-то с лицом, а он... — Лиам сглотнул. — Взял мою кружку, отпил и поставил обратно, не говоря ни слова.       Теон представил эту картину: Призрак, молчаливый, непроницаемый, с вечной своей отстранённостью, пьёт чай из кружки Лиама, которую сам и принёс, глядя ему прямо в глаза. У самого Теона от одного этого образа мурашки побежали по спине. — И что ты? — А что я? — Лиам развёл руками. — Сижу, смотрю на него, на кружку, снова на него. Думаю: может, это какой-то обмен? Типа, если снайпер принёс тебе чай, так красноречиво его пьет, ты теперь должен... ну, не знаю. Почистить ему винтовку?       Теон фыркнул, прикрыв рот ладонью. — Лиам. — Что? — Ты идиот. — Я знаю, — кивнул тот без капли возражения. — Я, вообще-то, пытался быть серьёзным. Сидел, молчал, ждал, что он скажет. А он допил МОЙ чай, поставил кружку... и... вышел... Всё. — Всё? — спросил Теон. — Он принёс чай, отпил и ушёл? Пиздёж. — Ладно, не всё, — Лиам вздохнул, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него краску смущения. — Я смотрел на него и такой: «Ты ко мне пристаёшь. Я понял». А он просто кивнул в ответ. Представляешь? Кивнул и стоит дальше, смотрит.       Теон замер, боясь дышать, чтобы не спугнуть этот странный рассказ. — И что дальше? — А дальше, — Лиам зачем-то оглянулся по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли их кто, — он взял мою руку и положил себе на живот.       Теон открыл рот, закрыл, снова открыл. Мысли в голове разбежались, как тараканы от света. Призрак, молчаливый, вечно сидящий где-то на вышках, с винтовкой наперевес. Призрак, который за всё время пути сказал от силы сто слов, и то половина из них была «понял», «принято» и «чисто». Призрак, который на стоянках просто исчезал, растворялся в темноте, и появлялся только когда нужно было стрелять. — Точно на живот? — спросил Теон, не зная, хочет ли он знать ответ. — Блядь, Тео! Я не знаю, я в ужасе был. Смотрел на свою руку, которая лежала у него где-то там и думал: «Лиам, ты в глубокой жопе».       Теон не выдержал, прикрыл рот кулаком, зажмурился. Лиам покосился на него с укоризной. — Тебе смешно? — Мне очень смешно, — честно признался Теон. — Просто представь себя со стороны. Сидишь как мышь, слушаешь, тут заходит вооруженный до зубов солдат и кладёт твою руку себе на член. Без единого слова. — На живот! — Точно не на член? — переспросил Теон, на всякий случай. — Я же сказал – на живот! — Лиам всплеснул руками. — Я вообще не разбираюсь в анатомии вооружённых сил!       Теон зажмурился снова, прикрыл рот ладонью и просидел так секунд десять, мелко трясясь. Лиам сидел рядом красный как рак и смотрел на него с выражением глубочайшей обиды. — Ты сейчас лопнешь, — мрачно сказал он. — Лопнешь от смеха и я останусь один сидеть с этой хуйнёй.       Теон выдохнул сквозь пальцы, заставил себя открыть глаза и посмотреть на друга максимально серьёзно, насколько это вообще было возможно, когда в голове крутилась картинка: Лиам в радиорубке, Лиам с кружкой, Лиам с рукой, которая лежит неизвестно где, и Призрак, стоящий рядом с абсолютно невозмутимым лицом. — Ладно, — сказал Теон, прокашливаясь. — Ладно. Я всё понял. Дальше. Что было дальше?       Лиам подозрительно на него посмотрел, проверяя, не собирается ли друг снова зайтись истерическим хохотом. Видимо, лицо Теона выглядело достаточно убедительным, потому что он продолжил, понизив голос до шёпота: — А дальше он... ну, в общем, рукой моей поводил. Туда-сюда. — Куда "туда-сюда"? — Тео! — Я просто уточняю! — Теон поднял руки в примирительном жесте. — Мне нужно понимать хронологию событий. Это важно для анализа. — Для анализа? — Лиам посмотрел на него с таким выражением, будто Теон только что заговорил на суахили. — Ты сейчас серьёзно? — Полностью, я же инженер. Я должен понимать, как работают... «конструкции».       Лиам закрыл лицо руками. Сидел так долго, очень долго, и Теон уже начал беспокоиться, не задохнулся ли он там, под ладонями. Но потом сквозь пальцы послышался сдавленный звук, подозрительно похожий на смех. Истерический, надрывный, но смех. — Ты придурок, — выдохнул Лиам, не открывая лица. — Но ты меня за этим и позвал, да? Чтобы я был придурком и выслушал?       Лиам убрал руки от лица. Глаза у него были влажные, то ли от смеха, то ли от всего сразу. — Ты даже не представляешь, как я хотел с тобой поговорить, все эти недели. Просто сесть рядом и сказать: "Слушай, у меня тут такое...". А ты с капитаном постоянно или на работе. А я один и мне не с кем... — Со мной, — Теон положил руку ему на плечо, сжал. — Всегда со мной, понял? Даже если занят или мы не видимся. Ты мой друг, с той, прошлой жизни и никуда от меня не денешься.       Лиам посмотрел на него, и его лицо начало медленно разглаживаться. Напряжение уходило, плечи опускались, дыхание выравнивалось. — Спасибо, — сказал он просто. — Не за что. А теперь давай, дальше. Что было после "туда-сюда"?       Лиам посмотрел на него, не веря своим ушам. Но Теон смотрел в ответ максимально серьёзно, хотя внутри него всё дрожало от предвкушения. — Ты правда хочешь знать? — Как инженер – обязан.       Лиам закатил глаза, но уголки его губ дрогнули. — Ладно, инженер хренов. Слушай, — он откинулся на спинку скамейки, уставился в небо, собираясь с мыслями. — Значит, водит он моей рукой туда-сюда, по животу, а я сижу, дышу через раз и думаю: "Лиам, это момент. Не облажайся". Ты же знаешь, у меня с этим всегда проблемы. — С облажаться? — С моментами, придурок, — Лиам ткнул его локтем в бок, но беззлобно, для порядка. — И вот я смотрю на него, на этого... ну, ты видел. Он же красивый, да? В смысле, когда не целится в кого-то.       Теон кивнул, хотя Призрака он всегда воспринимал как часть общей конструкции – молчаливую, опасную, почти нечеловеческую. Но если присмотреться... высокие скулы, спокойные серо-зелёные глаза, тонкие пальцы, которые двигались быстрее мысли, когда он собирал винтовку. Да, наверное, красивым его можно было назвать. — И он смотрит на меня, — продолжал Лиам и голос его стал тише, задумчивее. — Не так, как смотрит обычно, будто прикидывает, куда пулю пустить. А по-другому. Тепло так, через полуопущенные веки, и я вдруг понимаю, что он... ну, он ждёт. Чего-то ждёт от меня. — Чего? — спросил Теон, хотя уже догадывался. — Чтобы я тоже что-то сделал, не сидел столбом. — Лиам вздохнул. — А я сидел, столбом, потому что у меня мозг отключился. И тогда он... он наклонился и поцеловал меня. — Прямо в губы? — А куда ещё целуют? — Лиам посмотрел на него с недоумением. — В смысле, да, в губы. И знаешь, что самое странное? — Что? — Он целуется так же, как стреляет, — Лиам мотнул головой, будто сам не понимал, что говорит. — Тихо, точно, без лишних движений. Как будто рассчитал уже траекторию заранее.       Теон представил эту картину: Призрак, склонившийся над Лиамом в тесной радиорубке, и этот поцелуй, просчитанный, как баллистика. И почему-то от этого образа ему стало не смешно, а почти... нежно. — И долго вы так? — Не знаю. — Лиам пожал плечами. — Время потерял. Потом он отстранился, посмотрел на меня, спросил, можно ли остаться. В смысле, не в рубке, а... со мной. — И ты? — Я сказал, что у меня узкая кровать.       Теон моргнул. — Ты серьёзно? После первого поцелуя тебе предлагают остаться, а ты говоришь про узкую кровать? — А что я должен был сказать? — Лиам всплеснул руками. — Она реально узкая! Я там едва помещаюсь один, а если вдвоём... — Лиам. — Что? — Ты реально идиот что-ли? — Не знаю! — Лиам простонал, закрывая лицо руками. — Я потом сам понял, какой я лох. Но в тот момент у меня мозг отключился же. Я смотрел на него и думал только о том, что кровать скрипит и что соседи за стеной всё услышат.       Теон смотрел на друга, пытаясь переварить услышанное. Лиам сидел рядом и выглядел так, будто хотел провалиться сквозь скамейку прямо в подземный бункер. — И что он? — спросил Теон. — А что он? Кивнул, сказал: "Понял" и ушёл. — Ушёл? — Ушёл. Я потом три дня не спал, думал, что всё испортил. Что он больше не подойдёт ко мне. Что я облажался по полной. — А он? — А он через три дня снова пришёл. С мешком. — Лиам усмехнулся, но как-то нервно. — Заходит в рубку, ставит мешок на пол и говорит: "Спальник. Армейский. Утеплённый. Вдвоём поместимся".       Теон замер, представил эту сцену: Призрак, который три дня, наверное, искал этот спальник, проверял, выбирал, чтобы был достаточно тёплым, достаточно большим. И принёс. — И вы поместились? — Поместились, — кивнул Лиам и в его голосе появилась та самая, новая нотка. — Тесно, конечно. Он ещё и тяжёлый, руку на меня кладёт, не убирает всю ночь. Но... тепло. — Тепло, — повторил Теон, смакуя это слово. — Он тяжёлый, руку кладёт и не убирает. А ты, значит, терпишь? — А что мне ещё делать? — Лиам в очередной раз развёл руками. — Ты со своими шутками... И как теперь? В смысле, вы вместе?       Лиам пожал плечами в очередной раз, но в этом жесте не было прежней неуверенности. Скорее, задумчивость человека, который сам ещё до конца не разобрался, но уже понял главное. — Не знаю, — ответил он честно. — Мы не говорим об этом. Он вообще не говорит, ты же знаешь. Просто... приходит, иногда днём, иногда ночью. Сидит, слушает, мою болтовню. Может час сидеть, просто смотреть. А потом остаётся, в спальнике. И я засыпаю, чувствуя, как он дышит мне в затылок, и понимаю, что, наверное, это классно.       Теон кивнул. Он понимал это чувство, когда счастье приходит не фанфарами и салютами, а просто тёплым дыханием в затылок, тяжёлой рукой на животе, тишиной, в которой не нужно слов. — А отец? — спросил он осторожно. — Он знает?       Лиам помрачнел, сразу сжался, будто кто-то выключил внутри него свет. — Нет, он в своей скорлупе. Я не могу прийти к нему и сказать: «Пап, у меня парень, он снайпер и спит со мной в одной кровати, потому что нам так спокойнее». Он просто сломается до конца.       Теон молчал. Он подумал о своём отце, о том, как они медленно, через боль и неловкость, учились говорить друг с другом. О том, что Лиаму, наверное, сейчас ещё тяжелее, потому что Роберт Кэмпбелл не был холодным политиком, он был просто убитым горем отцом, который потерял всё и теперь боялся потерять последнее. — Может, не надо ему сейчас, — сказал Теон наконец. — Может, просто... дать время, и себе и ему.       Они посидели молча, каждый думал о своём. Солнце поднялось уже совсем высоко, утро перетекло в день, где-то вдалеке загудел ещё один двигатель, наверное, грузовик. — Ладно, спасибо, Тео, — Лиам хлопнул ладонями по коленям и встал, разминая затёкшую спину. — Пойду я. — Зайдёшь вечером? — Зайду. Если... ну, если никто не придёт.       Он усмехнулся и в этой усмешке было столько смущения и счастья одновременно, что Теон не выдержал, шагнул вперёд и обнял друга. Крепко, по-настоящему, как в той, прошлой жизни, когда они были просто мальчишками, не знавшими, что такое смерть и потеря. — Ты справишься, со всем.       Лиам замер на секунду, потом обнял в ответ, коротко, почти судорожно. — Спасибо...       Они разжали руки, отступили друг от друга на шаг. Лиам смотрел на него влажными глазами, но улыбался той самой, новой улыбкой, которая появилась у него за последние месяцы. А потом развернулся и пошёл по тропинке к главному корпусу, туда, где на первом этаже в маленькой комнатке ждала его рация, эфир и, может быть, вечером – молчаливый снайпер с тёплым спальником. Теон смотрел ему вслед, пока светлая рубашка не скрылась за поворотом, и только потом двинулся дальше, к мастерским, где его ждали люди, чертежи и бесконечные дела.       Остаток дня потянулся медленно, Теон нырял из одной мастерской в другую, ругался с кладовщиком по поводу запчастей, которых не хватало, успокаивал Харриса, который пришёл лично выяснять, когда же его люди получат обещанный этаж, и успел даже перекусить на ходу бутербродом, который сунул ему в руки Рыжий с лаконичным «поешь, командир».       К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая горы в розово-золотистые тона, Теон выбрался наконец из душной мастерской и просто пошёл. Без цели, без задачи, просто ноги сами вынесли его на дорожку, ведущую в обход жилых корпусов, туда, где за невысоким холмом открывался вид на закат и где почти никогда никого не было. Он нашёл место на склоне, где трава была мягкой и сухой, опустился на землю, скинул пояс с инструментами, положил рядом. Стянул кепку, провёл рукой по коротким волосам, всё ещё непривычно лёгким после стрижки, и просто сидел, глядя, как солнце медленно, величественно, как и положено солнцу, уходит за горизонт.       Несколько минут Теон сидел, а потом опустился на спину, раскинув руки, и смотрел, как небо над горами медленно перетекает из оранжевого в багровый, из багрового в тёмно-синий. Трава под ним была тёплой — за день нагрелась, а теперь отдавала тепло обратно, в наступающую августовскую ночь. Где-то внизу, в «Коттедже», зажигались первые огни, сначала робко, по одному, потом целыми гирляндами. Люди включали свет, готовились к ужину, к очередному спокойному вечеру за крепкими стенами.       Теон не смотрел на огни. Он смотрел в небо, на первую звезду, которая зажглась на востоке, и думал о том, что звёзды эти всё те же, что и год назад. И год назад он тоже смотрел на них, из окна машины, когда они мчались сквозь ночь, спасаясь от мертвецов, или с вышки «Последнего Рубежа» или из кузова «Боевой Свиньи», когда они тащились через полстраны к этому месту.       Пальцы нашли рукоять Противовеса на поясе. Красивый, изящный, с идеальным балансом. Теон тогда ещё не знал, что этим ножом убьёт человека. Что на Чёртовом мосту, в засаде мародёров, когда тот здоровенный мужик бросится на Шена со спины, он успеет раньше. Что лезвие войдёт в плоть почти без сопротивления, только хруст, только тёплые брызги на лице, только глаза, которые смотрят на него с непониманием, а потом гаснут. Он так и носил этот нож каждый день. Не потому, что хотел помнить, а потому что рукоять, гладкая, чуть тёплая от тела, стала якорем. Напоминанием, кто он теперь и что может. Пальцы скользнули по ней, вверх-вниз, привычное, почти бессознательное движение.       Теон закрыл глаза. Трава пахла полынью и ещё чем-то сладковатым, может, цветы, может, просто вечерняя влага, а может, что-то из-за периметра... Ветер стих, воздух замер, будто прислушиваясь к чему-то важному. Тишина была плотной, почти осязаемой, только где-то далеко, у самых ворот, лениво гавкнула собака и снова всё замерло.       Теон лежал, чувствуя, как тяжелеют веки, как мысли начинают путаться, перетекать одна в другую, теряя очертания. Шен. Где-то там, за периметром, обещавший вернуться к обеду. Соврал. Шен никогда не обещал, он просто говорил «буду», и это значило всё что угодно, от «через час» или «когда смогу» или «к обеду». Теон улыбнулся собственным мыслям и провалился в полудрёму, в то состояние, когда ты ещё здесь, но уже не совсем, когда звуки доходят приглушённо, а время перестаёт существовать.       Он не знал, сколько прошло. Может, минута, может, час. Просто в какой-то момент что-то изменилось, воздух стал плотнее, напряжённее, и Теон открыл глаза. Шен стоял над ним. Смотрел сверху вниз, заслоняя собой половину неба. В тёмном небе за его спиной уже зажглись звёзды и их свет очерчивал силуэт – широкие плечи, жёсткую линию челюсти, чёрные глаза, в которых не отражалось ничего, кроме тьмы. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, как те солдаты у мемориалов, которых Теон видел в детстве на фотографиях. Только этот был живой, дышал, смотрел. — Долго спишь, — сказал Шен.       Голос его был низким, ровным, без интонаций. Но в нём пряталось что-то такое, от чего у Теона по позвоночнику пробежала знакомая дрожь. — Не сплю.       Ещё пару мгновений Шен постоял, прежде чем опустился на траву рядом. Теон повернул голову, наблюдал, как капитан снял ремень со своим М4, положил на траву, подобрав одну ногу под себя, вторую вытянув. Камуфляж был в пыли, на щеке – тонкая царапина, свежая, видимо, зацепил ветку. Волосы влажные на висках, видимо, только умылся. Он смотрел куда-то вдаль, на закат, который уже давно догорел, и в его профиле было столько спокойной, усталой красоты, что у Теона перехватило дыхание. — Ты обещал к обеду.       Шен промолчал. Теон чувствовал его присутствие кожей, тем особенным способом, которому научился за месяцы, когда человек становится частью твоего личного периметра и любое его движение отзывается под рёбрами. — Я соврал, — ответил Шен наконец.       Теон хмыкнул. — Я заметил, — Теон приподнялся на локтях. — Опоздание на... сколько? Шесть часов? Я должен составить рапорт.       Шен повернул голову, посмотрел на него своим обычным взглядом – чёрным, непроницаемым. — Составляй. — Уже,— соврал Теон похлопав себя по нагрудному карману. — В письменном виде. С указанием времени, обстоятельств и степени морального ущерба. — Степень? — Тяжёлая, — Теон приложил руку к сердцу. — Я ждал, страдал, считал минуты. Дошёл до того, что начал разговаривать сам с собой. — С кем? — С собой. Ты не пришёл, пришлось заменять командира подручными средствами. Неэффективно, но жить можно.       В полу-темноте блеснули чёрные глаза и уголок рта Шена дрогнул. — Жалеть себя – бесполезная трата калорий, Вэйн. — Я не жалею, — Теон задрал голову к небу. — Я констатирую факт: командование хромает. Личный состав деморализован. Требуются срочные меры по восстановлению боевого духа. — Какие меры? — Не знаю... — Теон пожал плечами с максимально невинным видом. — Я ждал командира, чтобы он предложил. А командир... — он выразительно посмотрел на часы, — где-то шлялся. — Шлялся, — эхом повторил Шен. Голос его стал ниже, темнее. — Технический термин. Означает отсутствие на рабочем месте в течение...       Он не договорил. Шен двинулся так быстро, что Теон даже не успел моргнуть, просто в следующую секунду он уже снова лежал на спине, прижатый к траве, а над ним нависал капитан, блокируя руками с обеих сторон. Тёплый, тяжёлый, пахнущий лесом. — Деморализован, — сказал Шен сверху. Голос низкий, вибрацией прошедший сквозь грудную клетку.       Теон сглотнул, сердце заколотилось в горле. — Так точно. — Боевой дух на нуле? — Критический уровень. — Меры? — Жду предложений.       В чёрных глазах заплясали искры. Теон смотрел в ответ, чувствуя каждую точку соприкосновения – грудь Шена, прижимающую его к земле, его бёдра, его дыхание, слишком близкое, слишком горячее. — Предложение, — сказал Шен медленно, растягивая слова. — Встать, дойти до комнаты. Там...       Он замолчал, давая недосказанности повиснуть в воздухе. — Там? — выдохнул Теон. — Доложить обстановку. — Я могу доложить здесь. — Здесь неподходящие условия. — Почему? — Теон изогнул бровь, насколько это вообще возможно было в его положении. — Трава мягкая, звёзды красивые, тишина.       Шен чуть склонил голову, разглядывая его. — Провоцируешь? — Провоцирую, — согласился Теон, глядя на него снизу вверх с таким выражением, будто выиграл спор, о котором Шен ещё не знал. — Это входит в мои должностные обязанности.       Шен молчал, смотрел. В темноте его глаза были абсолютно чёрными, без зрачков, без белков – две бездны, в которых, если присмотреться, горели угли. Теон смотрел в ответ, чувствуя, как под рёбрами разгорается знакомое, тёплое, опасное. — В какие именно? — спросил капитан наконец. Голос низкий, ровный, но в нём вибрировало что-то такое, от чего воздух между ними стал плотнее. — В пункте семь – «Поддержание боеготовности командира путём систематических провокаций». Подпункт «б»: «В полевых условиях, при наличии звёзд и мягкой травы».       Шен ещё чуть наклонил голову. Жест был микроскопическим, но Теон знал его – капитан переваривал информацию, просчитывал варианты, искал уязвимости в протоколе противника. — Я такого пункта не утверждал. — Это секретное дополнение, ты его пропустил, когда подписывал. Невнимательность. Придётся снизить оценку. — Снизить оценку, — эхом повторил Шен. — Так точно.       Тогда Шен двинулся, чуть-чуть, на миллиметр. Его бёдра качнулись, прижимаясь плотнее, и Теон почувствовал, как воздух покинул лёгкие одним коротким, сдавленным выдохом. Он ощутил через тонкую ткань штанов присутствие, обещание и угрозу. — А это, — голос Шена упал до вибрации, почти неслышной, — входит в твои обязанности?       Теон сглотнул, мыслей в голове не осталось. — Это... производственная необходимость. — Какая именно? — Тестирование... — Теон запнулся, потому что Шен качнулся снова, медленно, почти лениво, и внизу живота всё сжалось в тугой узел. — Тестирование ответных реакций командира на... провокационные воздействия. — Ответные реакции, — повторил Шен. Губы его были в сантиметре от губ Теона, дыхание обжигало. — Нравится? — Что? — Смотреть на меня снизу.       Теон моргнул. Вопрос был неожиданным, сбивающим с толку, и он на секунду потерял нить. А Шен ждал, смотрел, и в его чёрных глазах плясали разгарающиеся искры. — Нравится, — сказал Теон честно. — Вид открывается... впечатляющий.       Шен качнулся снова, на этот раз сильнее, и Теон закусил губу, чтобы не издать тот звук, который рвался наружу и грозил сбросить с его лица маску серьёзности. Руки капитана, всё ещё упиравшиеся в траву по бокам от его головы, вдруг переместились. Одна легла на шею, пальцы сомкнулись и большой провёл по линии челюсти, остановился на подбородке. И он наклонился ниже, губы коснулись уголка губ Теона, легко, дразняще. Теон дёрнулся, пытаясь поймать поцелуй, но Шен отстранился ровно настолько, чтобы не даться. — Не торопись, — выдохнул он в самые губы. — Протокол требует тщательной проверки. — Какой ещё протокол? — «Провокационные воздействия», — голос был низким, тёмным, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Пункт первый: определение степени угрозы. — Какая степень? — Критическая.       Шен поцеловал его. Медленно, глубоко, с той особой, рассчитанной точностью, с которой делал всё – каждый поворот головы, каждое движение языка, каждый вдох между поцелуями. Теон застонал ему в рот, вцепился одной рукой в ткань футболки на плече, второй зарылся в жёсткие волосы на затылке, притягивая ближе, вжимаясь в него всем телом. И Шен позволил, на секунду. А потом отстранился, разрывая поцелуй, и Теон почти заскулил от потери. — Пункт второй, — сказал он, глядя на парня сверху вниз. Глаза его горели, но голос оставался почти издевательски спокойным. — Оценка устойчивости объекта к длительному ожиданию. — Капитан... — М? — Если продолжишь надо мной издеваться... — То что? — Я... — Теон запнулся, потому что в голове не было ни одной связной мысли, только это: жар, тяжесть, его глаза, его запах, его присутствие. — Я не знаю. Но тебе не понравится.       Шен чуть склонил голову. В темноте блеснули зубы – тень улыбки, почти улыбки, той самой, которой Теон ждал месяцами, всю свою жизнь. — Угрожаешь командиру? — Констатирую факт. — Факт, — повторил Шен, качнулся снова, и Теон почувствовал, как твёрдые мышцы бёдер двигаются под тканью, как тепло просачивается сквозь одежду, как всё его тело реагирует на это движение, выгибается, ищет, требует. — Шен... — М? — Пожалуйста. — Что – пожалуйста? — Перестань. — Не нравится? — Нравится.       Шен смотрел на него долго, очень долго. В темноте горели угли его глаз, и в них было всё: голод, нежность, та особенная гордость, с которой он смотрел на Теона всегда, когда думал, что тот не видит. — Тогда встаём.       Он поднялся одним плавным, текучим движением, и протянул руку. Теон схватился за неё, чувствуя, как тёплая ладонь смыкается на его пальцах, тянет вверх. Трава зашуршала, небо качнулось, и через секунду он стоял, прижатый к Шену, чувствуя его тепло, его дыхание на своей щеке. — В комнату, — сказал Шен. — Доложишь обстановку.       И он развернулся, подхватил свой автомат, пошёл вниз по склону, не оглядываясь, уверенный, что Теон пойдёт следом. И Теон пошёл. Нашёл в траве пояс с инструментами, кепку, натянул на голову и двинулся за ним, глядя на широкую спину, на разворот плеч, на то, как Шен движется в темноте – бесшумно, плавно, как хищник, который знает: добыча никуда не денется.       Огни «Коттеджа» уже уверенно горели внизу, тёплые, жёлтые, обещающие уют и безопасность. Где-то снова залаяла собака, смеялись люди, пахло дымом и вечерней едой. Теон догнал Шена у входа в их корпус, поравнялся, заглянул в лицо. Тот смотрел прямо перед собой, невозмутимый, как скала. Но уголок его рта, тот самый, левый, дрогнул, когда Теон взял его за руку. — Пялишься, — сказал Шен. — Констатирую факт, — ответил Теон, сжимая его пальцы. — Факт? — Командир улыбается.       Шен повернулся к нему. В свете фонаря у входа его лицо было открытым, без теней, без масок. Чёрные глаза смотрели прямо в серые и в них не было ничего, кроме той самой, невысказанной правды, которая не нуждалась в словах. — Не улыбаюсь. — Улыбаешься, почти.       Шен молчал секунду, другую, третью. А потом... уголок его рта дрогнул сильнее и по лицу скользнуло что-то такое, чему не было названия. Не улыбка – слишком мало, слишком сдержанно. Но её далёкое, измученное, почти счастливое эхо. — Идём уже, — сказал Шен.       Он потянул Теона за собой, в тёмный подъезд, на лестницу, мимо чужих дверей, мимо тихих голосов, вверх, на третий этаж, в их комнату, где на стене висела карта с маршрутом, на столе лежали разобранные рации, а в углу стояла кровать, достаточно широкая для двоих, если прижаться друг к другу.       Дверь закрылась, отсекая внешний мир. Шен повернул ключ в замке и в тишине, которая наступила, Теон слышал только их дыхание, только своё бешенно стучащееся сердце. — Докладывай, — сказал Шен. — Что докладывать? — Степень деморализации.       Теон шагнул к нему. Ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось воздуха. Задрал голову, глядя в чёрные глаза, в которых теперь, в темноте комнаты, отражался только он сам. — Критическая. Требует немедленного вмешательства командира. — Какие меры? — Интенсивная терапия. — В каком объёме? — До утра. Минимум.       Руки легли на пояс Теона, на тяжёлый инструментальный ремень, пальцы скользнули по пряжке, по коже, по холодному металлу пассатижей. — Тяжёлый, — сказал Шен. — Сними.       Теон моргнул, не сразу поняв. Потом до него дошло, и он быстро, привычными движениями, расстегнул пряжку, сбросил пояс на пол, рядом с кепкой. — Всё? — Не всё.       Шен шагнул вперёд, прижимая его к стене. Холодная краска впилась в лопатки, но Теон не заметил, потому что тёплое, твёрдое тело Шена было слишком близко, его руки уже задирали футболку, его губы уже находили шею, ключицу, плечо. — Шен... — М? — Я тебя... — Знаю, — перебил Шен, не давая договорить. — Я тоже.       Он поцеловал его, жадно, глубоко, проглатывая всё, что Теон хотел сказать. Где-то за окном светили звёзды, те же самые, что год назад. Где-то внизу жили люди, которых они спасли. Где-то на стене висела карта с маршрутом, который они прошли. Но здесь, в этой комнате, в этой темноте, были только двое, которые дошли. — Живём, — выдохнул Шен ему в губы.       И Теон улыбнулся в темноте, чувствуя, как счастье разливается под рёбрами. — Живём, — ответил он.       Где-то далеко за холмами поднималась луна. Где-то на постах стояли люди, вглядываясь в темноту. Где-то в радиорубке Лиам слушал эфир и ждал, когда придёт тот, кто приносит тепло. А здесь, в маленькой комнате на третьем этаже, двое строили свой мир. Не тот, глобальный, с картами и планами, а тот, единственный, в котором можно было просто быть без протоколов, без функций и без масок.