Шакрам

      — Сделай мне одолжение… — Энджел захлебывается собственными слезами. Тушь течет по щекам, побитым Валентино несколькими часами ранее, стирая тональный крем. Синяки и ссадины просвечивают сквозь черные подтеки. Он смотрит на Хаска, стараясь запомнить его, отпечатать в своей памяти, оставить в груди несбыточной мечтой, но из-за пелены слез видит лишь его размытый образ.       — Энджел…       Хаск опустил уши. Он часто стал так делать. Может быть, это его личный маркер доверия? Он аккуратно подхватил розовую ладонь своей, не сжимая ее. Давая уйти. Но прося остаться.       — Забудь, что когда-либо знал меня.       Энджел глотает вместе со словами все свои зарождающиеся чувства. Доверие. Любовь. Забота. Принятие. Рука выскальзывает из белых когтей. Его касание обжигает кожу, проникая в самую суть Энджела. Слишком чисто. Слишком хорошо. Так быть не должно.       — Энджел! Пожалуйста, я…       Хаск делает несколько шагов вперед, все еще вытягивая опустевшую руку.       — Скажи это. Скажи это. СКАЖИ. ЭТО. Ну же!       — Вернись… — голос предательски дрогнул и сломался на последнем слоге слова, которое Хаск предпочел никогда бы не говорить. Не сейчас. Не сейчас, когда он только-только нашел то, что ему сейчас приходится терять вновь.       Энджел сжался в одну сплошную тростиночку вины, удаляясь несмелыми, неверными шагами. Он скрылся за дверью башни Ви, и только там окончательно отломал каблук у сапога и вжал кулак с ним себе в грудь, скатываясь по стене. Слезы хлынули с новой силой, стирая все, что накопилось за эти пару дней.       Как всего несколько фраз, несколько действий и несколько дней могут настолько перевернуть всю жизнь? Позавчера ты пел в казино, незамысловато заигрывал с посетителями, обещал Хаску встретиться в отеле. Месяц назад ты избегал серьезного разговора и показывал ему твою любимую земную рыбку. Месяц и две с половиной недели назад ты чуть не пожертвовал собой, спасая того, в кого ты полностью и бесповоротно влюбился. Потерпел поражение в искуплении. Поругался с Хаском. Два месяца назад ты привлекал новых постояльцев к бару, а Хаск смешно закатывал глаза, в которых больше не было того раздражения, которое читалось в течение их первых месяцев общения. Три месяца назад ты защищал отель Хазбин от ангельской армии, сражаясь с Хаском бок-о-бок, спина к спине, лицом к лицу. Шесть месяцев назад он забирал тебя из бара, помогая отбиться от прихвастней босса этого заведения. В тот день вы впервые взялись за руки.       Сегодня вы в последний раз взялись за руки.       Сил держать крылья над землей не осталось. Вся выдержка держала слезы в глазах, не давая им вылиться. Если хоть одна упадет с лица Хаска — она затопит весь Ад. Он утонет в собственных чувствах. Энджел уже начал выплакивать это море их общей боли. Черед Хаска заполнять стакан до краев когда-нибудь наступит, но не сейчас. Нельзя умалять своими слезами чужое горе.       — Не переживай. Он вернется… — Черри положила руки на плечи Хаска и приобняла его, давая опереться о ее твердо стоящее на земле тело. Ноги Хаска, кажется, теряли связь с асфальтом. Появилось ощущение не окрыленности, а погребения заживо: земля засасывала давшего слабину демона.       Лучше бы Аластор тогда развеял его голос над Пентаграмм Сити, пустив его в эфир.       Лучше бы Валентино убил его тогда, когда Вокс так невовремя пришел «на помощь».       Энджел, хромая на обе ноги, доплелся до лифта, нажал кнопку, но звука не последовало. А. Половину башни снесло этим монструозным лучом. Паук нашел лестницу и начал аккуратно подниматься по ней. Осколки. Арматура. Обычные ступени. Дыры. С каждым шагом камень на плечах давил все сильнее. Сердце рвалось назад, пока ноги тянули его тело дальше. Дальше от Черри. Дальше от Хаска. Дальше от нормальной жизни, на которую у Энтони никогда не было права.       Это карантин.       Это добровольная консервация.       Это самопожертвование.       Еле найдя среди развалин комнату Валентино, Энджел обессиленно завалился внутрь, запираясь внутри на щеколду. Она постоянно менялась. Она не задерживалась на двери дольше недели. Она не была преградой для Вала. Но руки сами щелкнули незамысловатым замком. Эту дверь он не откроет сам больше никогда.       Он сел на диван и обнял себя за колени. Разгром. Весь стол завален бутылками. Сигаретами. Шприцами. Стоят два кальяна. Вокруг осколки. Чья-то кровь. Слюна Валентино. Лоскуты одежды.       У шкафа блеснуло что-то золотистое. Наверное, пистолет. Энджел подошел туда и, нагнувшись с болью в спине и шипением, поднял большое кольцо.       Шакрам.       Похож на нимб. Нимб войны. Энджел повесил его на руку подобно браслету. Велик. А если натянуть его на шею? Может быть, если собрать волосы в тугой пучок…       Паук откопал среди этого хаоса резинку для волос и какую-то спицу, которая могла бы послужить фиксатором. У зеркала Энджел старался не смотреть на отражение себя — только волосы. Пучок выходил несуразный и некрасивый. Растрепанный. Волосы грязные, слипшиеся. Разочарованный взгляд упал вниз, случайно видя смазанную картинку тела. Сжатый. Стыдящийся. Виноватый. Грязный. Брошенный. Использованный. Недостойный.       Это было самопожертвование.       Энджел берет со столика кольцо и кладет его на макушку, смотрясь в зеркало, пытаясь покрасоваться. Перед собой.       Шакрам грязный, острый, пропитанный кровью Валентино. Он еще сильнее портит вид паука, но он не видит в нем всего этого.       Для него он безопасный, блестящий, спасительный, украшенный кровью врага.       Розовые руки ложатся на острые края, тяня оружие через голову. Шакрам повисает на шее израненного мужчины, отблескивая красным светом от ламп под потолком.       Попытки снять его не увенчаются успехом.       И пока в одном конце коридора рождалось это новое, тихое отчаяние, в другом — застывало старое, громовое. Воздух, который только что вибрировал от сломанных голосов и невысказанных молитв, наконец утих. И в этой внезапной, оглушительной тишине Хаск услышал, как внутри него самого что-то сломалось. Не с грохотом, а с тихим, чистым звуком — словно лёд в стакане с виски. Он был там недолго, но треснул. От химии? От нерадивого бармена? От неосторожных действий клиента?       Как всего несколько фраз, несколько действий и несколько часов могут настолько перевернуть всю жизнь? Позавчера ты вернулся в свое казино, окончательно сознался себе в чувствах к Энджелу, вернулся в пустой отель. Месяц назад ты упорно искал время и способ подойти к острому диалогу с ним, но он вел себя так, будто ничего не случилось. Месяц и две с половиной недели назад ты чуть не потерял самого важного тебе человека, дал волю своим мыслям и чувствам. Подверг Энджела всеобщему осмеянию, желая лишь помочь ему. Изгрыз себя виной. Два месяца назад ты просил его убрать с бара Пухлого Наггетса, упорно не называя его по имени, хотя, уже тогда понимая, что все, что связано с Энджелом, тебе нравится. Три месяца назад ты защищал его от ангелов, был готов разорвать любого не за отель, а за первого постояльца. Шесть месяцев назад ты вытаскивал его из собственного дерьма, располагал к себе и сближался с ним стремительнее, чем с кем либо до этого. В тот день вы впервые взялись за руки.       И Хаск не придавал этому значения. Тогда. Неужели это началось так давно? Нет, так недавно. Полтора года, и Хаск уже смог вспомнить, что, вообще-то, сердце у него есть, раненое, застывшее на долгие годы, но есть. И само нахождение Энджела рядом потихоньку топило лед. Располагало к себе.       Лестно знать Энджела с другой стороны. До крика больно знать Энджела с другой стороны.       И ничего не мочь сделать.       Хаск идет на повинную. Он сам затягивает петлю на шее. Сам кладет голову на гильотину. Сам бросается на нож. Сам делает шаг с высокого здания.       Он забирается по разрушенным ступеням, еще сохранившим шаги Энджела. Хаск как кошка ступает именно туда, куда ступал Даст. Руки трогают стены, где остались следы крови. Легкие вдыхают воздух, которым дышит Энджел.       И пока они так близко-далеко, Хаск не отступит.       Энджел пытается вертеться перед зеркалом, рассматривая себя. Поломанная кукла с нимбом вины на шее. Не давит, не вызывает асфиксию.       Добровольное рабство.       Даст приподнимает итак короткую юбку и тут же срывает ее с себя. С треском, с обидой. Он стоит совсем без низа и смотрит на мягкую шерстяную толстовку, которая в следующую секунду слетает с плеч и стукается о пол. Тяжело, со звоном. Застежка топика щелкает, Энджел вынимает руки из бретелек и роняет одежду на пол. Глухо, больно.       Энджел трет руками лицо, размазывая тушь, тональник, помаду пуще прежнего. Порча. Уродуя.       В зеркале — искаженная душа. Без прикрас. Без одежды. С ярмом на шее.       Шакрам поблескивает при каждом движении паука. Он светится ангельским нимбом, растворяя темноту комнаты Валентино.       Две части души. Шакрам — своя. Комната и голое тело — чужая.       В зеркале настоящий Энджел. Раздетый. Подвергшийся. Обманутый. Выбравший. Уничтоженный.       Дверь с характерным звуком отламывающейся щеколды отворяется. Энджел опускает взгляд, обнимая себя всеми руками. Он знает, кто вошел. И не хочет видеть его в зеркале.       Шаги не стучат каблуками.       Красный дым не заполняет легкие.       Слышна тишина и спокойствие.       Большие когтистые лапы обвивают дрожащее от страха тело. Чужой лоб прорезает адский нимб. На белую шерсть капают алые капли.       Это их самопожертвование.       Одна боль на двоих.       Энджел давит на шакрам спереди и выпускает из своего горла такую же красную кровь.       Они не бросаются на амбразуру — они отдают друг другу горечь и принятие.       — Я готов быть раненым вместе с тобой, — голос Хаска был тише шепота. Его ладонь, та самая, что так и не смогла удержать, легла поверх розовой руки, сжимавшей лезвие шакрама. Палец осторожно лег на ее палец.       И они надавили вместе.