Бездна

      Ветер в Хоукинсе имел свой особый голос. Он свистел в щелях заброшенной фабрики, тихо завывал в ветвях сосен, окружавших старый карьер. В этот поздний вечер его шепот был особенно настойчивым и зловещим, он будто пытался предупредить, отговорить, вернуть назад того, кто стоял на самом краю.       Эдди слушал этот шепот и не слышал в нем ничего, кроме одобрения. Давно пора. Целый год уже, как пора, но он трусливо дотянул до этого момента.       Ветер дул ему в спину, будто бы нежно подталкивая, подбадривая, обвевался вокруг худого тела в повидавшей виды кожанке и пёстром от нашивок джинсовом жилете поверх, запутывался в длинных непослушных прядях вьющихся темных волос.       Внизу, под крутым обрывом, темнело озеро. В нём нельзя было разглядеть отражение звёзд, с холодной отрешенностью взирающих на Землю со своей высоты. Его поверхность, черная и почти недвижимая ослабевшим весенним ветром, казалась не водной гладью, а провалом в иное, еще более безрадостное измерение. Порталом в самую настоящую бездну. Но лучше бы ей быть просто чернотой, которая предоставит ему полное, окончательное, безболезненное, такое желанное ничто.       «Самый безболезненный способ — утопление», — вспомнил Эдди чьи-то давние, пьяные слова. Он в это верил. Хотел верить. Хотел верить и в то, что он просто утонет, а не со свистом разъебется о поверхность воды с такой-то высоты. Все-таки, наверное, стоило уделять больше внимания урокам физики, а не дописывать на них сюжеты к кампаниям или придумывать новые уже заранее. Или что за предметы могли бы подсобить в расчетах подобного рода? Ладно, не имеет значения, он же уже стоит тут.       Он решился. Но не прыгал.       Потому что даже сейчас, стоя в полушаге от вечного покоя, его внутренний, вечно паникующий трус трясся от страха. Он боялся боли. Боялся холода еще непрогретой солнцем воды, заливающейся в рот, нос. Боялся последних секунд осознания.       Какой же он был жалкий, ничтожный трус.       Он, по сути, торговал самолично заботливо и точно расфасованной по пакетикам смертью. Подсаживал на свою дрянь потерянных. Отравлял людей. Давал то, от чего стиралась личность, в обмен на деньги. Он убивал.       А вот применить к себе что-то посильнее травы духу не хватало. Настоящий наркодилер никогда не употребляет — главное правило в его деле. А Эдди... просто им не пренебрегал, да. Только и всего.       Просто трясся за свою мелочную шкуру, осознаёт он спустя время. Он просто боялся всех тех негативных последствий, вызываемых дурью, которую сам же без малейшего сомнения взвешивал, фасовал и продавал, выторговывая оптимальную цену. Боялся только, как бы его не прижали, как однажды, боялся за себя, но не за последствия своих действий и не за жизни других. Эдди делал это осознанно, наплевав на все, кроме выручки, приятно оттягивающей карман. Как мантру повторял себе — "Я тут только ради денег и не несу ответственность за зависимости других людей". Эгоистичный жадный ублюдок.       Теперь ни сил, ни желания, ни тем более смысла оправдываться перед собой не осталось.       Ненависть к себе подступила привычным комком к горлу, с горьким и знакомым вкусом. Мансон зажмурился, пытаясь отогнать навязчивые образы.       Лицо Крисси Каннингем. Ее широко распахнутые, потерянные глаза в ту ночь и чуть ранее до этого, на поляне в лесу, где они договорились, что она придет сегодня вечером в трейлер и купит травы, ведь Эдди в тот день забыл пополнить запасы из сундука.       Он стал последним, кто ее видел. Стал последним, кто увидел взметнувшийся хвостик светлых волос, подвязанный зеленой лентой, и закрыл за ушедшей дверь. Стал последним, кто ничего не предпринял и даже не поинтересовался, зачем она закупается, ведь раньше не замечал ее за подобным.       Крисси Каннингем — будущая королева школы, чирлидерша и популярная девчонка, в самом деле совершенно беспроблемная и неконфликтная — только и подумать, закупается у местного фрика.       Он не додумался предложить проводить ее хотя бы до освещенной фонарями дороги, ведь в конце концов людям, живущим в трейлерном парке, нечего терять, а ночи ранней весной все еще достаточно темные, чтобы скрыть нечто чудовищное.       Он просто закрыл хлипкую дверь и пошел убирать деньги, уже мысленно прикидывая, сколько еще примерно осталось накопить, чтобы наконец-то купить билет на концерт приезжающих в сентябре Metallica, и когда снова надо будет смотаться к Рику за новой партией.       А на следующий день Крисси Канингем не нашли дома родители. Она не пришла в школу сначала тем утром, потом как-то пролетела неделя, за ней вторая, третья. Выбрали новую капитаншу школьной чирлидерной команды. Но Эдди никогда не сможет забыть прежде радостное, а теперь, скорее всего, мёртвое, лицо девушки, смотрящее с улыбкой и блеском в глазах на всех с чёрно-белой фотографии на многочисленных листовках. Он никогда не сможет забыть постаревшую на глазах миссис Каннингем, всё ещё надеющуюся и продолжающую искать свою дочь. Он никогда не сможет забыть проведенного школой собрания в память о действительно светлом человеке.       Он никогда не сможет простить себе, что промолчал.       Ее не нашли спустя год. Ни живой, ни мертвой. Она просто испарилась. И он, Эдди Мансон, местный фрик, наркодилер и просто трус, промолчал. Побоялся, что на него повесят убийство. Побоялся тюрьмы, ведь его уже ловили раз с наркотой. Эдди так и жил с этим знанием, с этой гниющей изнутри виной, притворяясь прежним громким эксцентричным придурком, которого ничего сильнее очередной игры в ПиД не заботит.       Он разыграл свою последнюю, завершающую цикл кампанию для парней из клуба — выполнил все по-красоте, в наилучшем виде из возможных. Отыгрывал и вживался в роль каждого второстепенного персонажа, умело подражал, ведь самое лучшее, что он мог в своей ничтожной жизни — это притворяться.       Притворство — его истинное призвание. Вот и вся правда.       Все остались довольны, и, уже расходясь, всё ещё обсуждали проведённую кампанию, финальную битву, впечатления и уже с нетерпением ждали такую же эпическую следующую игру, после весенних каникул.       Ждали того, чего не случится.       Эдди отмалчивался все это время, держался чуть в стороне. Запоминал лица, которые смог ненадолго осчастливить, лица, которые смог филигранно обмануть. Он искренне надеется, что никто не будет о нём вспоминать. Такой трус не должен жить в сердцах честных и смелых людей, не боящихся общественного осуждения и косых взглядов, предводителем которых он несправедливо был и смел считать себя их частью.       Сейчас он честен, предельно честен с собой.       Он — Эдди Мансон — грязный трусливый лжец и должен сгинуть. Время пришло.       Эдди улыбнулся, покивал головой, как тупой болванчик, на вопрос о том, сохраняется ли привычное расписание встреч после каникул, и, скудно попрощавшись, ушел пешком в направлении карьера. Они ничего не поняли и не спросили, почему сегодня Эдди не на своем неизменном разваливающемся фургоне, и ему не пришлось пиздеть о том, что тот все-таки отбросил коньки, наверно, правильнее сказать, колеса, и отправился в машинный Рай. Хорошо, что ему не пришлось снова притворяться, врать в лицо. Сил на это больше не осталось.       И вот он здесь.       Он сделал глубокий вдох, готовясь к последнему в жизни движению — шагу в пустоту.       В этот миг на его правое плечо внезапно опустилось что-то ощутимо тяжелое, вырвав из мыслей.       Прикосновение было слишком внезапным, шея с той стороны вмиг покрылась мурашками. Эдди вздрогнул всем телом, сердце замерло, а потом заколотилось с такой бешеной силой, что ему показалось, оно вырвется через грудную клетку. Он едва не вскрикнул, судорожно глотнув воздух. Кто в своем уме будет так подкрадываться к человеку?! И тем более трогать человека, который явно не отражением звезд на дне карьера любовался!       Эдди резко обернулся. Перед ним стоял парень. Высокий, немного сутулящийся. Одетый с такой убийственной обыденностью, что это выглядело почти как костюм: голубые джинсы, потертые кеды и дурацкий, канареечно-желтый свитер. Бледное, слишком бледное лицо, даже в скупом свете луны. И огромные карие глаза, смотревшие на Эдди с такой засасывающей в себя глубиной, что, казалось, они видели не его лицо, а самую неприглядную изнанку его души. И выглядевшие совершенно мёртвыми, неживыми. Будто два отражения одного бездонного озера, без малейшего намека на блеск звезд даже где-то в самой глубине. Полностью чёрного, всепоглощающего.       — Ты собирался спрыгнуть, — произнес незнакомец, больше утверждая, нежели спрашивая. И после паузы добавил тише: — Ты... хочешь умереть?..       Эдди ошалело смотрел на него и не знал, как реагировать. Мысли путались. Человек, захотевший поиграть в спасателя и потешить этим свое эго? Полиция все-таки узнала, что он снова начал торговать после первого предупреждения и это полицейский под прикрытием? Но какой же полицейский будет в таком дурацком свитере? И причем здесь полиция, если он в тот же злополучный понедельник смыл всё имеющееся дерьмо в унитаз, а потом и вовсе зарекся связываться с наркотиками? Может, это галлюцинация? Он спрыгнул, и это — последний подарок его затуманенного мозга? Но прикосновение было слишком реальным. Значит, псих, а то и убийца? Кто еще в своем уме будет разгуливать ночью в одиночестве в лесополосе?       «Черт с ним, — отчаянно подумал Эдди. — Если это маньяк, пусть будет маньяк. Ускорит процесс».       — Да, — хрипло подтвердил он, его собственный голос прозвучал чужим, и прямо в мозгу ныло четкое понимание, что даже если бы Эдди и хотел, он бы не смог соврать, умело притвориться и выдать ответ за правду.       Простое согласие, казалось, застало незнакомца врасплох. Он поморщился, его плечи ссутулились еще сильнее.       — Я могу помочь с... этим, — проговорил он, глядя куда-то мимо Эдди, и тут же замолчал, как-то смущенно прикусывая губу.       Эдди почувствовал непонимание и... раздражение. Что за цирк? Неуверенный в себе убийца? Убийца, боящийся убивать? Это уже было слишком даже для его кривой судьбы.       — Тогда помоги, — бросил Мансон почти с вызовом.       Внимательные глаза напротив принялись бегать по его лицу, и Эдди буквально физически ощущал этот цепкий взгляд, будто его пристально изучали под микроскопом, как какую-то диковинную букашку. Это было невыносимо странно. Как и вся эта ситуация в целом. Он уже должен был ничего не ощущать и не чувствовать, а не стоять и болтать с каким-то ну объективно вызывающим подозрения парнем в жёлтом, мать его, свитере.       — Ты правда этого хочешь? — снова раздался голос, нарушая тишину.       — Да, хочу, блять! — уже действительно раздраженно воскликнул Эдди. Его нервы были на пределе и до этого ненормального. — Убей уже, если собрался! Разрешение еще спрашиваешь!       Незнакомец не среагировал на вспышку гнева. Он лишь закрыл лицо ладонями и тихо в них простонал.       «Реально ебанутый», — с отчаянием констатировал про себя Эдди.       — Ну, тогда... — незнакомец убрал руки с лица, и его взгляд стал... умоляющим? — Мы заключим договор. Я, кхм, помогаю тебе, а ты — мне.       — Чего? — не понял Эдди.       Какая еще помощь от него могла понадобиться этому чудаку в желтом свитере? Этот странный парень все меньше начинает походить на... действительно нужного ему человека.       Судьба не захотела порадовать Эдди даже под конец, подсунув какого-то мнительного психа, вместо нормального убийцы. Нормальный бы уже давно легонько подтолкнул рукой и делов-то, поминай деревенского фрика, как звали. Будто быть закинутым в Богом забытый Хоукинс опекой к единственному родственнику, потом в подростковом возрасте осознать себя геем, возможно единственным на ближайшие сто миль, а потом стать тем, кто косвенно, скорее всего, и убил совершенно невинную чирлидершу, не было достаточно сложным испытанием, и теперь ему достался еще и этот недо-маньячина со своими договорами. Просто пиздец.       — Мы заключим договор. Я тебя убью, но до этого ты должен исполнить свое последнее желание. Всё просто, — пояснил незнакомец, и в его голосе прозвучала странная официальная нота, будто он объяснял что-то партнеру по бизнесу.       Эдди фыркнул. Ну конечно. Договор. Этот чудак не просто маньяк, он еще и бюрократ. Жизнь продолжала издеваться над ним до самого конца.       — А можно без последнего желания? — устало спросил он.       — Нет, — чудак отрицательно помотал головой. Его укладка, с раздражением отметил Мансон, оставалась идеальной, несмотря на ветерок и его неуместно яркую жестикуляцию.       — У меня его нет. Убивай уже, — Эдди порядком надоело это хождение вокруг да около. Заебал.       Он закрыл глаза и расставил руки в стороны, совершенно не сопротивляясь. Пусть делает, что хочет. Лишь бы все закончилось.       — Нет! Нет! — в голосе незнакомца послышалась настоящая паника. — Желание обязательно должно быть, понимаешь?       Эдди открыл глаза, разочарованно выдохнул и опустил руки, что глухо хлопнули по бедрам, обтянутым черной джинсой.       — У меня его все еще нет. Я хочу умереть — вот тебе мое последнее желание. Всë? Договорились?       — Ну, понимаешь, оно вроде как для меня тоже важно... — Незнакомец снова занервничал. — Моя совесть будет спокойнее, если ты сделаешь то, что тебе нравится, там... Я не знаю... В общем, если ты не будешь жалеть перед смертью о чем-то, чего не успел.       — Господи, да ты убьешь меня или нет? — еще раздраженнее прерывает того Мансон. — Ты вообще как собираешься меня убить, а?       Незнакомец смущенно потупился.       — Я выпью твою кровь... — он произнес это так тихо, что Эдди едва разобрал. Но потом посмотрел на него прямо и спешно добавил. — Я постараюсь сделать не больно, поверь!       В голове у Эдди что-то щелкнуло. Ага. Ясно. Этот парень не просто чудак. Он псих. Воображает себя вампиром. Фантазия у него, надо отдать должное, работает. Но с другой стороны, а что Эдди терять? Если этот ненормальный обещал безболезненную смерть... Может, сыграть по его правилам? Загадать какой-нибудь несусветный пустяк, и они смогут преступить к главному. Да даже если ему врут в глаза и не краснеют о безболезненности... метода. В конце концов быть убитым — не равно быть убитым самим собой. Есть все же переменная, от тебя не зависящая. Переменная, в интересах которой довершить начатое до победного конца.       Наверное, будь Мансон не таким трусливым ссыклом, ему бы не понадобилась сторонняя помощь. Но, что есть — то есть, глупо отказываться от так удачно подвернувшегося шанса.       — Ладно, ты — вампир. Круто, — Эдди сказал это с самой саркастичной интонацией, на какую был способен в моменте. — Я решил. Мое последнее желание — хочу выпить колу. Устроишь?       Выражение лица «вампира» стало комично-ошеломленным. Он явно ожидал чего-то другого. У Мансона не было ни малейшего желания оправдывать его ожидания.       — Ну нет, так не пойдёт, — поморщился тот. — Нужно что-то глобальнее, а не такая... херня.       «Ну вот, не прокатило», — с горечью подумал Мансон.       — Пожалуйста, загадай другое, — попросил незнакомец, и в его голосе снова зазвучала искренняя мольба.       — У меня действительно нет предсмертных желаний, — Эдди выдохнул, и в его голосе прозвучала вся накопленная за год усталость, апатия и отчаяние. — Я просто хочу, чтобы все это закончилось.       — Тогда... тогда я обязан помочь тебе его найти и исполнить. Чего бы ты хотел?       — Умереть! — крикнул Эдди, и его голос почти сорвался на визг. Этот мудила явно умел достать, вывести из себя своей упрямостью.       Незнакомец посмотрел на него с немым укором. Его большие глаза выражали такую смесь сочувствия, разочарования и какой-то собственной боли, что Эдди на мгновение стало не по себе. Будто все те мысли, что он носил в себе тяжким грузом, и вправду прочли, и намеренно решили помучить, надавить на больное, сделав так, чтобы Эдди точно согласился на эту сделку.       — Я должен узнать тебя, чтобы помочь тебе с этим, — настойчиво, но мягко сказал незнакомец. — И я в долгу не останусь. Будет не больно и быстро. Пожалуйста.       Он произнес это «пожалуйста» с такой обезоруживающей искренностью, что Эдди сдался. Что ему, в сущности, мешало? Он мог в любой момент шагнуть с этого обрыва. Но не шагнул. Или сбежать от этого психа. Но он всё ещё стоял здесь, словно прибитый гвоздями. Его жизнь итак висела на волоске. А здесь... здесь предоставлялся какой-то шанс. Возможность. Гарантия. Хотя бы не быть таким явным трусом для самого себя и сделать то, что должен был ещё давно. И этот чудак, с его грустными глазами и дурацким свитером, выглядел... безопасным. Он производил впечатление человека, которому можно доверять. Странно, но факт.       Немного помолчав, обдумывая это довольно выгодное, как ни крути, предложение, Эдди внутренне капитулировал. Он сделал шаг от края обрыва и протянул руку.       — Эдди Мансон. Какую бумажку подписать, что я согласен?       — Не нужно ничего подписывать, — незнакомец, немного помедлив, осторожно пожал руку. Его пальцы были холодными, хотя на дворе был уже конец марта. — Стив Харрингтон. Можно просто Стив.       — Хорошо, Просто Стив, — Эдди не смог удержаться от подъебки, чувствуя, как привычная язвительность возвращается к нему. — Что ты хочешь узнать о своей будущей жертве?       Стив снова поморщился, будто от резкого запаха.       — Не называй себя так, прошу.       Его рука все еще сжимала ладонь Эдди, холодная и цепкая. И в тот момент, стоя на краю пропасти, глядя в эти бездонные, засасывающие «вампирские» глаза, Эдди Мансон понял, что его участь горения в аду на время отложена. Или, может, началась чуть раньше.