Поля любовных битв

Вслепую вновь перелистай Пергамент нам доступных тайн — Лёд, раскаленный докрасна, Любовь страшнее, чем война, Любовь разит верней, чем сталь. Вернее, потому что сам Бежишь навстречу всем ветрам, Пусть будет боль, и вечный бой, Не атмосферный, не земной, Но обязательно — с тобой. 1841 год Михаил Юрьевич то и дело поглядывал на Александра Петровича. Романов хмурился, сжимал губы, но пока что молчал. Пока что. Речь шла о тревожившем дипломатический корпус движении газавата на Кавказском направлении. Россия была недовольна поддержкой, которую оказывала этому движению Османская империя. Европейские державы, изъявлявшие солидарность с Россией, осторожно обходили этот вопрос на любых обсуждениях. Разумеется – в войны с религиозными фанатиками за чужое государство никто не хотел ввязываться. Проблема была вовсе не в этом, и вовсе не потому Петербург хмурил свои тонкие красивые брови... Красивые? Опять эти мысли! Александр Петрович совершенно справедливо беспокоился о том, что эти самые дружественные европейские государства могли внезапно ударить со спины и выступить на стороне Османской империи. Уклончивость их формулировок не столько злила, сколько тревожила юную столицу. Михаил Юрьевич полностью разделял его беспокойство, но не вмешивался. – Извольте объясниться прямо, герцог, – сухо попросил Александр, обращаясь к Уильяму Тэмзенду, который только что в общих чертах, с вечной британской чопорностью и потому туманностью, обрисовал позицию своего государства. Лондон сощурился. – Я изложил всё, что имел сказать, Ваше Императорское Высочество, – холодно ответил он. Сидевший рядом с ним Пьер де Сенье позволил себе лёгкую улыбку. Александр Петрович откинулся на спинку стула и устало прикрыл глаза. Как же он устал за сегодня... и вообще – устал от общества чужих. Михаил Юрьевич снова искоса взглянул на него. Бледный, как всегда, под глазами словно тени залегли... уговорить его на прогулку, чтобы румянец на щеках разыгрался? Пожалуй... завтракал ли он сегодня? Опять допоздна трудился в кабинете при свечах, милый... Милый?! Да что ж такое! Михаил торопливо отвернулся. Загляделся. Снова. Это стало уже привычкой. Но чем дальше, тем сложнее было держать себя в руках. И как держать себя в руках, когда он, Москва, первопрестольная столица империи, влюбился, как мальчишка?

***

Михаил Юрьевич всегда старался быть честным с самим собой. Поэтому, когда в 1830 году Александр Петрович вместе с Николаем Павловичем оставался в Москве для предотвращения нового бунта в эпидемию холеры, Миша, глядя на его спокойное лицо и слушая мягкие слова, обращённые к людям, вдруг понял, что давно и бесповоротно пропал. Ещё яснее это осознание пришло к нему через несколько месяцев, когда бледный, едва не шатающийся Романов уже стоял посреди своей бушующей толпы на Сенной площади, пытаясь успокоить людей. Едва сам оправившийся Московский буквально вынужден был тогда подхватить его, обессиленного эпидемией и бунтом, на руки и велеть самому императору возвращаться во дворец. Неся ослабевшего Сашу пустыми коридорами в покои (тот пытался сопротивляться: "Пустите, Михаил Юрьевич, я ведь воплощение этого города, это мои люди!"), Миша чувствовал, как бешено колотится у него самого сердце под камзолом и батистовой рубашкой. Сидя у Сашиного изголовья в ту ночь, Миша силой укладывал его на подушки: у Романова была температура и нетипичный для холерного больного бред – несомненно, то же, что было с Московским в 1771. Петербург всё требовал позволить ему вернуться к делам, метался по постели, просил пить, просил за что-то прощения у Москвы и, наконец, под утро притих. Отирая его пепельного оттенка заострившиеся скулы влажным полотенцем, Михаил отчётливо осознал: да, он действительно хочет поцеловать Александра. Не как учитель. И даже не как родитель. Слово родилось само собой. Люблю. На следующий день Александру, как ни странно, стало лучше, но Михаил Юрьевич не пустил его за работу. Слушая возмущённое ворчание юной столицы, Миша всё думал и думал, и с удивлением пробовал это новое слово на вкус. Люблю? И впрямь – люблю. Вот этого мальчишку – и вот этого серьёзного юношу, который держал на своих плечах сейчас целую страну? Да – этого мальчишку, этого юношу. Люблю. Саша поймал Мишин странный взгляд, отчего-то покраснел и отвернулся, сделав вид, что спит. Миша тихо встал и вышел из покоев, и весь оставшийся день бродил по дворцу, впервые за долгое время не в силах заставить себя взяться за дела. Когда он вернулся к Саше, тот работал прямо в постели, обложившись бумагами и поставив чернильницу на книгу. Миша молча собрал все документы, перо и чернила и, невзирая на Сашины протесты, унёс всё к себе. Романов дулся на него часа три на утро, после чего задремал от усталости прямо на диванчике. Куда же ему работать? После этого всё неуловимо начало меняться. Вернее, не так. Всё начало меняться давно, ещё с 1812, когда Михаил Юрьевич, не колеблясь ни мгновения, бросил одну из первых спичек в ворох бумаг в своём московском кабинете. Очнулся Московский уже много после. В одно из пробуждений открыл глаза – и сначала не узнал склонённое над ним встревоженное лицо. Но прошло мгновение, другое, серые глаза блеснули – и Миша узнал. – Михаил Юрьевич, как Вы себя чувствуете? А Московский и слова вымолвить не мог. Не потому, что больно было, а потому, что сердце колотилось о рёбра, как сумасшедшее. В двенадцатом году, чувствуя лижущие кожу языки пламени, Миша твёрдо знал: Саша справится. Не мог не справиться. Не было такого исхода. Отчего ж так больно заныло в груди, когда пришло осознание, что Петербург смог это сделать? Неужели Москва не рад был той победе, ради которой пожертвовал собой? ... рад. Только Петербург – Саша, нет, Александр Петрович, – повзрослел до неузнаваемости... Это была и правда, и неправда. Все двадцатые годы Миша наблюдал, присматривался, узнавал и не узнавал разом. Повзрослел. Нет, ещё мальчишка. Нет, совсем взрослый... взрослый мальчишка, юный взрослый на престоле. Достойный. Саша сам пугался изменений, которые с ним происходили. Ещё больше он, похоже, боялся, что утратил доверие Миши, но на переживания об этом не оставалось сил и времени – едва вернувшись из заграничных походов, он окунулся в придворные и государственные дела и взвалил на себя чудовищную ношу. А Миша... Миша всегда был рядом. Только больше не учил. Это по первости очень беспокоило Сашу. Настолько, что он как-то подошёл к Московскому после приёма и тихо спросил: – Михаил Юрьевич, Вы сердитесь на меня за что-то? – Отчего Вы так думаете, Александр Петрович? – приподнял брови Московский, у которого одна из рук всё ещё оставалась на перевязи. – Вы... больше не даёте мне советов, – Петербург опустил голову. Пауза. – Только потому, Александр Петрович, – улыбнулся Москва, – что Вы больше в них не нуждаетесь. Саша вскинул голову. У Миши на мгновение зазвенело в ушах – такой недоверчивой неизъяснимой благодарности был полон взгляд Романова. Но это всё были только звоночки. Настоящий колокол грянул именно в тридцатые.

***

С тех пор, как Михаил признался сам себе в своих чувствах к Александру, начало твориться что-то уж совсем необъяснимое. Саша по-прежнему тянулся к нему – может, даже больше, чем раньше, в детские годы. Миша бесконечно дорожил этим. У них часто стали случаться душевные разговоры, на которые Петербург раньше попросту не мог решиться. Мудрёное дело – войти в покои учителя и спросить у него: "Михаил Юрьевич, как Вы думаете, какова роль личности в истории?" Но теперь Миша не был учителем. Теперь он был другом. Поэтому, присев на подоконник и задумавшись, неспешно начинал рассуждать – не так, как раньше, не чтобы научить, а чтобы высказаться. И Саша слушал внимательно – но не боялся больше возразить или добавить своё. И Михаил обнаружил в нём умного и приятного понимающего собеседника. Или, бывало, Саша влетал к нему, запыхавшись: "Михаил Юрьевич! Пиеса! Александра Грибоедова! В печати нет и не скоро будет, Николай Павлович недовольны, но чудо ведь, как хороша! Почитайте со мной!" И Миша не брезговал садиться рядом, разбирать исписанные убористым почерком листки, важно гудеть в нос, чтобы изобразить Фамусова... Саша смеялся, обрывал смех, вскакивал, горячился, читая за Чацкого, снова падал рядом с Мишей и снова смеялся в восторге от "... едва / Другая сыщется столица как Москва!" Их руки случайно соприкасались, у Миши на секунду занималось дыхание. В его-то годы! А то вдруг с Сашей случалось другое. В разгар разговора он мог залиться краской, забормотать что-то про дела и вихрем выскочить в другую залу, оставив Мишу в растерянности и даже расстройстве. Порой Саша и вовсе начинал избегать Миши. Михаил Юрьевич мало того, что искренне огорчался, – он ещё и мучился, гадая, чем обидел Александра. Вот уж впрямь, как у этого вольнодумца Пушкина: "Без вас мне скучно – я зеваю, при вас мне грустно – я терплю"... Когда Саша принёс тоже чудом где-то добытое переписанное "Признание" и начал его читать, он почему-то ровно так же смутился где-то в середине и убежал. Миша подобрал листок. "Вы улыбнётесь – мне отрада, Вы отвернётесь – мне тоска..." Поддавшись мгновенному порыву, он вдруг прижал бумагу к губам и тут же, смутившись, словно хоть кто-то мог его видеть, поспешно отнял её. Господи боже, да он, Михаил Московский, сам как мальчишка! С каждым годом внезапных перемен настроения Петербурга становилось всё больше. Разговоры перерастали во что-то совсем глубинное, интимное. Одна из самых личных бесед случилась, когда в 1837 сгорел Зимний дворец. Саша, полулёжа в креслах с забинтованной головой (помимо прочего, надышался гари, пока, подобно Николаю Павловичу, проходил по задымлённым залам дворца, чтобы спасти семью и прислугу), тихо вздохнул тогда: – Михаил Юрьевич, Вы настоящий герой... право, не знаю, что мне переносить тяжелее – пожары или наводнения. По крайней мере, я построен на воде – пожары же... – он не договорил, опустив ресницы. Миша подошёл к нему – и, неожиданно сев прямо на подлокотник кресла, заговорил. Саша в удивлении открыл глаза и поднял голову на Московского. А того словно прорвало. Миша никому и никогда не жаловался на свои пожары и наводнения, но в этот вечер острейшее желание близости заставляло слова вырываться из его губ. – Ох, Михаил... Юрьевич, – Саша в волнении, сам не замечая того, схватил Мишу за руку, – как мне жаль, что Вы прошли через это! Хотел бы я забрать хоть часть Вашей боли! Но всё, что я могу, – это сказать, что понимаю Вас... верите ли, понимаю! Помните моё самое разрушительное наводнение, ещё до 1824?.. – и он, сжимая Мишины пальцы, взахлёб торопливо заговорил. Михаил слушал его каждой клеточкой тела и не понимал ни слова. Тонкие пальцы Саши жгли ему кожу, от его слов, от звука голоса, от сознания близости по всему телу разливалось непривычное тепло. "Хотел бы я забрать хоть часть Вашей боли!" – и с такой страстью! Никто и никогда не говорил ему таких слов... Тогда всё закончилось прозаично – в комнату вошёл кто-то из прислуги, принёс Саше воды (ему всё хотелось пить). Романов, так и не заметив, что всё это время держал ладонь Московского, разжал пальцы и повернулся к камердинеру. Миша готов был проклясть этого в общем-то ни в чём не повинного важного человека, который, вместе с тем, заботился о Саше. Тем более что сразу после этого Александр вдруг смутился и, сославшись на сильную мигрень, ушёл в спальню. Михаил всю ночь просидел всё на том же кресле. Было неудобно, но он этого не чувствовал. Кровь бурлила, бросало то в холод, то в жар. – Невыносимо!.. – пробормотал он, когда в комнате стало светлеть. Да. С каждым днём и тем более с каждым годом это становилось всё невыносимее. В начале 1841 года Миша проснулся с острым желанием перечитать "Медного всадника". Он нашёл на полке книгу с серебряными вставками, в которой хранил самые важные рукописные документы, нашёл нужные листы и подошёл с ними к окну. Он мог бы этого и не делать. Слова давно и навсегда, с первого прочтения, врезались в его память. Но тогда эти листы держали Сашины руки, а он, Миша, читал вслух: Прошло сто лет, и юный град, Полнощных стран краса и диво... – Зачем же так? – разрумянился Саша, который, однако, очень любил, когда им восхищались поэты. Миша его в этом очень понимал. И перед младшею столицей Померкла старая Москва... – Михаил Юрьевич! – Вы поглядите, какая шельма, а, Александр Петрович! И они вместе рассмеялись. Но Саша притих, и в тишине комнаты неожиданно звонкий, хоть и с хрипотцой, голос Михаила Юрьевича произнёс: Люблю тебя, Петра творенье... Александр не убежал. И не сказал ни слова до конца введения. Только когда Миша закончил: "... печален будет мой рассказ", Саша встал, тихо заметил, что скоро позовут к ужину и что его ждёт государь, и вышел из покоев Михаила. Тот не знал, радоваться этому или печалиться. Как всегда, внезапный уход Александра расстроил Мишу; с другой стороны, если бы он остался, одному Богу известно, удалось бы Михаилу удержать себя в руках или нет... Миша из 1841 неподвижно смотрел на то место, где должна была быть строчка "Люблю тебя, Петра творенье". – Люблю, – вслух задумчиво повторил Москва. Последнюю неделю Петербург избегал его совершенно. Они встречались лишь за обедами да воскресной молитвой в дворцовой церкви. Саша, однако, избегал даже смотреть Мише в лицо. Тот совсем измаялся, гадая, чем провинился. – Люблю, – ещё раз тихо посмотрел Миша, глядя через окно на тёмную Неву. Нет, решительно – так больше продолжаться не могло. Сегодня встреча с европейскими столицами, чтоб их чёрт всех побрал, особенно Париж, который всё время следил за Петербургом своим многозначительным взглядом. Миша не встревал в дипломатические отношения, которые выстраивал Саша, не давал непрошеных советов. Но с тех пор, как подслушал признание Пьера в любви и грустно-строгий Сашин отказ, сделать с собой ничего не мог – в Париже Михаил видел только искусителя, который всюду ищет собственных выгод. К счастью, Саша заметно охладел к своему бывшему кумиру после Отечественной войны. Пьер теперь напоминал ему о том, через что в 1812 пришлось пройти Мише, – и в глазах Саши не оставалось ничего, кроме холода. Что не могло не радовать Мишу. Боже, о чём он думает?.. главное ведь другое – на этой беседе должен присутствовать и он, Москва. И после этой встречи он должен – нет, обязан! – объясниться с Сашей. Хотя бы узнать, в чём он, Михаил Московский, виноват. Если надо – просить прощения. Но не терпеть. Терпеть было невыносимо. Это было как пожар двенадцатого года – только внутри. – Сегодня вечером увижусь я с тобою, Сегодня вечером решится жребий мой, Сегодня я добьюсь желаемого мною – Иль абшид на покой! – шёпотом продекламировал Михаил Юрьевич – и тихо засмеялся. Гусаром в любви он ещё не был. Какое же безумие.

***

– Что же, Михаил Юрьевич, благодарю, что Вы составили мне компанию, – Саша встал из-за стола. – Без Вас мне было бы... тяжело. – Я не сказал ни слова, – мягко заметил Миша. – Это не имеет значения. Само Ваше присутствие для меня драгоценно. Они были в кабинете одни. "Сейчас – или никогда," – решил Миша. – Я думал ровно об обратном – ведь всю последнюю неделю моё присутствие Вам, кажется, в тягость. Саша вздрогнул, обернулся – и впервые за неделю взглянул Мише в лицо. – Почему Вы... так решили? – пробормотал Романов. – Потому что Вы меня избегаете, – просто ответил Московский. – Ничуть, право, – Саша сглотнул. – Вам показалось... – Александр Петрович, я ведь крещёный, – грустно усмехнулся Миша. – И не дурак. Ведь даже сейчас Вы торопитесь уйти. Скажите, моё общество Вам неприятно? Я Вас чем-то обидел? У Саши медленно, но верно начали краснеть щёки и уши. – Ничуть, Михаил Юрьевич, – дрогнувшим голосом произнёс он. – Простите, если это так виделось... я не избегаю Вас. – И сейчас? – И сейчас. Только... – Тогда не уходите. Побудьте немного в моей скромной компании. – Извольте, – Саша сцепил руки за спиной. Повисла тишина. – Александр Петрович, я скучаю по Вашему обществу, – мягко, но напористо продолжил Миша. Откуда смелость бралась! – Отчего Вы больше не приходите ко мне, не приносите книг? Не говорите, знаю, – дела... – он прикусил губу. – Однако раньше дела не мешали дружеским визитам... может быть, Вы нездоровы и не хотите меня тревожить? Или всё-таки... Он осёкся. Отчего у Саши щёки рдеют, как маков цвет, и дыхание сбилось? А может, это всё ему кажется, и на самом деле дыхание сбилось у него, Михаила Юрьевича? Вот и дрожь непонятная в коленях... Странная догадка озарила вдруг Мишу. Он даже привстал. Разве это возможно? – Простите, Михаил Юрьевич, – Саша смотрел в пол. – Это было грубо и совсем не по-дружески. Я слишком... ушёл в дела, но это меня не оправдывает... я обещаю исправиться. Я зайду к Вам сегодня... или завтра. Обещаю, – и он бросил нервный взгляд на часы. – Дело к обеду, не следует ли нам... Миша резко встал и быстро направился к Саше. Романов, не успев сообразить, что происходит, попятился назад. – Михаил Юрьевич?.. – Александр Петрович, – Миша схватил его за руку, заставив Сашу крупно вздрогнуть и покраснеть ещё сильнее. Московский ни за что бы не решился на этот отчаянный ход, если бы не боялся, что Саша убежит, – Александр Петрович, я Вас прошу, умоляю. Ответьте мне честно – отчего Вы не смотрите мне в глаза? Повисла тишина. – Честно? – шёпотом переспросил Александр, всё ещё глядя в сторону. – Честно, – твёрдо кивнул Михаил, – положа руку на сердце. Я когда-нибудь кривил перед Вами душой? – Нет... – Я Вам лгал? – Нет. – Тогда я вправе требовать от Вас правды. Александр Петрович, отчего Вы не смотрите мне в глаза? Саша поднял отчаянный взгляд. У Миши побежали мурашки по спине. – Потому, – Саша положил правую ладонь туда, где должно было быть сердце, – что я Вас люблю, Михаил Юрьевич. В мире стало потрясающе тихо. Даже часы забыли, как тикать. Романов выдержал ещё несколько секунд, после чего судорожно отвернулся. – Простите, – пробормотал он. – Мне не следовало об этом говорить... я... теперь Вы меня... А у Михаила тем временем паззл сложился. Боже, какой же он, Михаил Юрьевич Московский, дурак! Столько времени потратить на глупые метания... нет, не глупые. Зато он теперь был уверен в своих чувствах. Саша всё ещё что-то бормотал, пытаясь высвободить запястье из руки Миши, но тот не пустил. Вместо этого Московский резко потянул Романова на себя, вынудив того обернуться, поймал в свои объятия и, крепко держа за талию, поцеловал его, растерянного и ошарашенного, прямо в губы. Александр задохнулся от неожиданности. Миша целовал настойчиво, но осторожно, бережно. Отстранившись на секунду, он взглянул в глаза Саше, улыбнулся и прошептал: – Я Вас тоже люблю, Александр Петрович, – пауза. – И, если бы Вы не боялись смотреть мне в лицо... и Вы, и я узнали бы об этом невероятном совпадении раньше. Мгновение, растянувшееся до вечности, они заворожённо смотрели друг другу в глаза. Саша будто впервые видел Мишу – так жадно он его рассматривал. С каждой секундой лицо Петербурга светлело, словно в хмурый день выглянуло солнце. Ещё секунда – и Саша обвил руками Мишину шею и уже в свою очередь прижался губами к его губам. Господи, что же мы делаем! Пальцы Московского сминали ткань мундира на Сашиной спине. Он прижимал к себе Сашу с такой силой, словно боялся его каждую секунду утратить навсегда. Да так оно и было. А вдруг это только сон? Часы пробили полдень. За дверью раздались чьи-то шаги. – Скоро позовут к обеду, – выдохнул Саша, не разрывая поцелуя. – Я бы желал пропустить эту досадную повинность, – хрипло ответил Миша, проведя языком по верхней губе Саши. – Но Его Императорское Величество не поймёт... Боже мой, какая глупость – быть бессмертным воплощением и зависеть от человеческих чувств! Саша отчего-то рассмеялся. – Михаил Юрьевич... Шаги приближались. – Идёмте – нам обоим нужно привести себя в порядок, пока не позвали, – Миша всё-таки нехотя отстранился, сжал Сашину руку и нырнул в одну из потайных дверей, о которых знали лишь члены императорской фамилии. – Михаил Юрьевич... Московский обернулся. Саша смотрел исподлобья. – Мне это снится, да? – грустно спросил он. – Опять... – Романов неловко опустил глаза. – Всякий раз, видя Вас во сне, я просыпаюсь утром – и... – щёки у него приобрели какой-то свекольный оттенок. – Как же стыдно, но я ничего не могу поделать – только и счастья, что проснуться рано... Миша проследил направление его взгляда и не сумел сдержать смешка. Естество не обманешь. И ему тоже сейчас было не так уж удобно быстро идти... Какой Саша очаровательный в своём наивном смущении! Вместо ответа Москва привлёк Петербург к себе. Это было рискованно – коридор вёл к оживлённым лестницам, – но ему было плевать. – Мне тоже снятся сны. И я тоже ничего не могу сделать с собой, – тихо, склонившись к Сашиному уху, произнёс Миша. Саша вздрогнул, глаза его расширились. Миша случайно прижался к его бедру. – Михаил... – Но это, милый, дорогой мой Александр Петрович, – Миша указательным пальцем поднял Сашину голову за подбородок и заставил взглянуть на себя, – это – не сон. Это – лучше, – и он снова поцеловал его. У Саши на ресницах дрожали слёзы от переполнявших его эмоций. Поэтому поцелуй немного горчил. – Нужно идти, – с усилием и явным сожалением заставил себя выговорить Михаил. – Ещё немного, – умоляюще пробормотал Александр. – За обедом снова разговоры, потом вновь беседы... я не выдержу. – Выдержите, – Миша едва ощутимо коснулся его зачёсанных назад кудрей. – А после – у нас с Вами будет... целая ночь. И... не одна. Саша, не веря своим ушам, уставился на него: – Целая... ночь? Миша кивнул. Повторить он не мог – мешало расходившееся сердце. А Саша вдруг улыбнулся – так, как никогда не улыбался прежде. "Пропал, – убедился Миша. – Не он – я". – Тогда я буду ждать ночи, Михаил Юрьевич, – тихо произнёс Александр, шагнул назад, поклонился, прижал к губам Мишины пальцы – и вдруг исчез, будто бы растворился в воздухе. Миша подошёл к стене, прижался к ней горячим лбом и рукой и рассмеялся. – Михаил Юрьевич, барин! Что с Вами? Вам нездоровится? – Здоровится, Гаврила, – Миша тряхнул головой. – Мне просто очень... хорошо. Ступай к Александру Петровичу. Вряд ли Романов хотел сейчас видеть у себя своего камердинера, но Миша надеялся, что он успел закрыть дверь на замок. Ибо у самого Московского выбора сейчас не было.