Поля любовных битв

12 часов спустя Миша пропустил Сашу в покои. Сам поспешно захлопнул дверь и повернул ключ в замке. Всё. Наконец. Теперь им никто не помешает. Нет, каковы нахалы – так на столицу великой империи смотреть?! Только величайшая дипломатическая выдержка не позволила Московскому передушить их всех голыми руками. Особенно Пьера... чёртов француз! – Михаил Юрьевич... Миша обернулся. Саша стоял посреди комнаты, раскрасневшийся (и в полутьме видно), запыхавшийся, нервно кусающий губы, хотя не так уж они и бежали, а здоровье у Петербурга было сейчас крепкое... – Ваше Высочество, вечерний туалет?.. – донёсся неуверенный голос из-за двери. Миша привалился к ней спиной и глазами дал Саше знак. Романов понял. Поднял голову, откашлялся. – Пошли вон, – совершенно бесстрастно произнёс он. – Сам справлюсь. – Прошу прощения, барин, доброй ночи... Миша неотрывно смотрел Саше в лицо. Как владел голосом... только что ведь звал его совсем иначе! Вот, снова – когда шаги удалились, мгновенная маска растаяла, и Саша опять смотрел растерянно и умоляюще... Миша не имел больше сил бороться с собой. – Александр Петрович, – хрипло выдохнул Миша, протянув к нему руки. Саша не стал дожидаться продолжения. Вихрем он налетел на Михаила, закинул руки ему на плечи, впился горячим, нетерпеливым поцелуем в губы. Миша даже вздохнуть не успел – только смешком подавился, обняв Александра за талию. Что ж... сегодня он не станет читать ему нотации. Оба замучились ждать. Хватит. У этого своенравного юноши вообще любовь первая. Кто знает, последняя ли? Лучше об этом не думать... Саша тихо вздохнул, чуть повернув голову. Теперь его губы касались щеки Миши. – Михаил Юрьевич, я знаю, это глупо, но... могу я?.. – Можете, Александр Петрович, – прошептал Миша. Сашины руки расстегнули Мишин камзол, скинули его на пол. Михаил Юрьевич даже вздрогнул, когда ладони Александра коснулись его плеч. Ткань рубашки ещё никогда не казалась настолько тонкой – это ощущалось почти как прикосновение кожи к коже... Михаил хотел было помочь Саше избавиться от его камзола, но обнаружил, что Романов его уже опередил – пальцы нащупали лишь рукав шёлковой рубашки. – Стареете, Михаил Юрьевич, – хмыкнул Саша, отступая на шаг назад. Миша невольно им залюбовался. В лунном свете юный, стройный Романов в белоснежной рубашке с кружевными манжетами выглядел как наваждение. Чуть насмешливо сощуренные серые глаза, чуть небрежно зачёсанные тёмные кудри... и, сколько бы он ни строил из себя взрослого, – едва ли не подростковый румянец во всю щёку, несмотря на пудру... Был Мишин ход, и он его сделал. – Не переживайте, Ваше Высочество, – в тон Саше хмыкнул он, делая шаг вперёд и притягивая к себе Романова ближе. – Возраст мне не помеха. Саша запрокинул голову и крупно вздрогнул, не то вздохнув, не то всхлипнув, – Миша мокро поцеловал его в шею. – М-Михаил Юрьевич... – Всё хорошо, Александр Петрович. Всё хорошо. Миша чувствовал, что Саша буквально дрожит в его объятиях, как трепещущая птица. Он не торопился – хотя и хотелось. Но он ни в коем случае не собирался давить на Сашу. Романов выдохнул, поднял голову, исподлобья взглянул в Мишины затуманенные глаза. – Мой черёд? – Вы схватываете на лету, дорогая столица... – У меня прекрасный учитель, грех не научиться. Миша сглотнул. Это был удар ниже пояса. Он не учил Сашу флиртовать. И сам при нём не флиртовал. Как же он... Александр между тем медленно, неторопливо, положив руки на Мишины предплечья, шаг за шагом наступал. Михаил – отступал. Как в вальсе. – Михаил Юрьевич, я слышу часто, что в любви – как на войне, – Саша неотрывно смотрел в Мишины глаза. – Как Вы думаете – это правда? – Конечно, Александр Петрович, – Миша позволял себя вести. Он догадывался, что они направляются к кровати, но совсем не думал об этом, сосредоточившись на моменте и поблёскивающих в полутьме магических серых глазах. – Атака влечёт за собой отступление и контратаку... дислокация войск, тактика и стратегия любовной науки требуют не меньше искусности, чем дела военные. А какие баталии разыгрываются порой на полях любовных битв... – Как Вы считаете, – перебил его Саша, – я смогу однажды стать великим полководцем? Они замерли. Московский понял, что они оказались у кровати, – плеча коснулся бархатный полог. – Вы слишком способный ученик, – приглушённо ответил Миша. – Я не сомневаюсь в ваших блестящих успехах. С вашим талантом и одновременно чрезвычайным прилежанием... Он так и не успел закончить мысль. Да этого и не требовалось. Через мгновение они уже лежали на подушках. Саша нависал над Мишей на вытянутых руках. – Михаил Юрьевич, Вы правда... – Да, – Миша поднял руку и коснулся его щеки. – Да, Александр Петрович, – я правда... Вас люблю. Саша сглотнул. В уголках его глаз серебрились хрусталики слёз. Миша даже было испугался, что сказал что-то не то, но Петербург прикрыл веки, прошептал: – Я страшный богохульник, но... спасибо, господи, – и буквально рухнул на Москву, жадно обнимая его и целуя, целуя, целуя... Миша не отворачивался, не шутил, не пытался казаться взрослее, чем он есть. Кровь ударила в голову. Горячее тело прижимавшегося к нему Саши сводило с ума. Вопреки обыкновению, сегодня Миша готов был молиться на европейских модников, придумавших такой тонкий и облегающий костюм. Мишины ладони ласкали Сашу там, где Московский только мог дотянуться; Романов то и дело вздрагивал и прижимался ещё теснее, хотя куда уж больше. – Саша... Сашенька, голубчик... – хрипло бормотал Миша, пальцами одной руки зарывшись в совсем растрепавшиеся Сашины кудри, другой – сжав его бедро. – Я люблю Вас... – Михаил... Миша!.. – шёпотом почти захлёбывался Саша, будто пробуя на вкус ту ласку, на которую раньше не мог решиться. – Я тоже Вас... люблю! Миша, Мишель, Вы слышите? Люблю, люблю, люблю! Московский беззвучно рассмеялся ему в губы. Ах, как же молодая столица любит слова! А он любит эту столицу! И всё-таки... Когда Сашины пальцы несмело опустились к застёжкам Мишиных брюк, Михаил мягко сжал его ладонь, бережно приобнял за спину и уложил на бок. – Саша, – тихо попросил он, целуя пальцы Романова, – позвольте... начать мне. Я хочу, чтобы Вам было хорошо. И чтобы... – он запнулся. – ... и чтобы я мог сделать хорошо Вам? – губы Александра дрогнули в улыбке. – Конечно. Научите меня. Я обещаю быть внимательным. У Миши плыло перед глазами. Нет, в самом деле, где же он научился?.. – Париж научил Вас таким беседам? – почти что рыкнул Миша, рывком расстёгивая рубашку на Сашиной груди – пуговицы посыпались на пол. Саша изумлённо распахнул глаза и тихо засмеялся. В обычной ситуации он бы возмутился на Мишу за столь бесцеремонное обращение с дорогой одеждой. Хотя в какой ещё обычной ситуации это могло произойти?.. но сейчас ему было всё равно. – Говорите! – властно потребовал Михаил, сжав его тонкое запястье чуть больнее. – Не забывайтесь. Как Вы могли так обо мне подумать, Миша? – Саша вдруг опасно сощурился, и в глазах его мелькнула сталь. – Неужели Вы считаете, что я позволил бы Пьеру говорить со мной так – после всего, что он сделал с Вами... и с Россией? Миша разжал пальцы. Сталь сквозила не только во взгляде Александра, но и в его голосе... господи, как же он повзрослел за последние двадцать лет! – Простите мне эти подозрения, – Миша опустился ниже и прижался губами к обнажённой Сашиной ключице. – Но тогда откуда? – Михаил Юрьевич, – Саша вновь запрокинул голову и зажмурился на выдохе, – не Вы ли называли меня способным учеником?.. я крайне внимателен – книги, люди... никогда до этого момента я не употреблял свои наблюдения в жизни, и что же? Стоило мне попробовать – и Вы уже готовы меня заклеймить предателем! – Простите. Простите меня, – Миша осыпал градом поцелуев бледную, почти фарфоровую кожу, спускаясь всё ниже и ниже по Сашиному торсу. – Простите. Я Вас люблю, Саша, – любящие дрожат за свой предмет обожания... – Но Вы меня учили, что любить – это доверять, – крупно вздрогнул Саша. Московский замер. Прижался лбом к Сашиному животу. – Верно, – с усмешкой прошептал он. – Любить – значит, доверять... – он поднял голову. Романов приподнимался на локтях, сбивчиво дыша. Такой – взъерошенный, растерянный, возбуждённый, – он казался Мише ещё прекраснее обычного. – Александр Петрович... – Михаил Юрьевич прикусил губу. Сердце колотилось, как безумное. Как давно он такого не испытывал! – Вы мне доверяете? Уголки губ Романова дрогнули в улыбке. – Да, Михаил Юрьевич, – прошептал он, – Вам ли этого не знать?

***

– Миша... Мишенька! – Саша выгнулся в спине, рывком прижавшись ягодицами к Мише, и, спрятав лицо в подушках, приглушённо застонал. Михаил сбивчиво дышал, губами касаясь выступающего позвонка у основания Сашиной шеи. Одной рукой он придерживал Александра за живот, другой упирался в матрас кровати. – Сашенька, – он медленно вытащил член, весь в белёсой горячей сперме, подался вперёд и склонился над покрасневшей ушной раковиной Романова, – Сашенька, голубчик, – Вам не больно? Это было то, о чём он думал всё время, навязчивая мысль, которую не мог отпустить. Московский, хотя и настоял на своей инициативе, опытным не был. Ордынские времена вспоминать не хотелось, но пришлось – как антипример. Он безумно боялся причинить боль юной столице. В конце концов, делать приятно женщине (Камалии) – одно, мужчине – совсем другое. Едва не каждое мгновение Миша медлил, останавливался, ласкал изнывающего в ожидании Сашу, тем самым мучая и его, и себя. Когда он, наконец, вошёл в растянутый анус Саши, тот ахнул и вздрогнул, – Миша испугался и хотел было остановиться, но, к счастью, услышал тихое умоляющее: "Ещё!.." Романов повернул голову. Щёки у него рдели таким румянцем, какой Миша видел у Петербурга лишь в лихорадке да на пожарах. – Нет, Миша, – непослушными губами выдохнул Саша, – мне не больно... мне... хорошо. Миша с облегчением зажмурился, лёг на бок, прижал его к себе со спины. О следах на постели подумают после – это не так важно. Сам Московский всё ещё чувствовал кончиками пальцев учащённое сердцебиение – своё ли, Сашино? Москва совсем не понял, как оказался на спине и как Петербург успел завалиться на него сверху. – Мишенька! Миша, Миша! У Михаила Юрьевича всё ещё кружилась голова. Когда Александр Петрович сорвался на его краткое имя, а затем и вовсе на "Мишенька!", что-то внутри сладко оборвалось. А теперь, когда Саша ещё и осыпал всё его лицо и тело градом жарких поцелуев, становилось совсем невыносимо. Прекрасно невыносимо. – Саша, что Вы!.. – начал было Миша, но ахнул и зажмурился, непроизвольно схватив Сашу за кудри. Тот только что оставил ему заметный засос чуть выше соска. Это при том, что кожа Петербурга осталась белоснежно-нетронутой – Москва берёг его. – Вам неприятно?.. – Саша растерянно вскинул голову. – Н-нет, – совершенно честно признался Миша, надавливая на его затылок, чтобы снова почувствовать касание губ и зубов. – Прошу Вас, не останавливайтесь... Романов улыбнулся, провёл языком по тёмному следу поцелуя, и продолжил издеваться. Миша не мог понять, что с ним происходит. Он давно уже считал, что не способен на безрассудную страсть. Безусловно, с Камалией в прошлом веке у них были жаркие ночи, но и тогда голос рассудка не оставлял бывшую столицу. Сейчас же он ускользал, растворялся. Саша был смелее, чем Миша, – молодость! – и проверял границы дозволенного. Проверка удавалась, границ не было. Природное Сашино любопытство толкало его на неожиданные опыты. В какой-то момент Московский едва ли не впервые в жизни вцепился обеими руками в простыни и глухо застонал от удовольствия. Чертёнок! – Миша, – Саша вдруг снова навис над его лицом, – Михаил Юрьевич... помогите мне. Тот приоткрыл тёмные от расширенных зрачков глаза. – Помочь? – растерянно пробормотал он. – Чем?.. Чем он мог помочь этой бестии, которая уже делала с ним такое, чего не делал никто? – Михаил, я сам пока не решусь... – Саша склонился к щеке Миши. – Но... как ещё я могу... сделать Вам приятно – там?.. Миша изумлённо заморгал – и еле слышно рассмеялся. Конечно. К счастью, природной смелости не хватало пока на то, чтобы сделать то же, что Миша с ним. Но ведь от поцелуев и прикосновений у Московского снова был каменный стояк... и если со своим Романов в процессе смог разобраться, кончив одновременно с Мишей, то теперь отчего-то смутился и заробел. Как вовремя! Миша уложил Сашу на одну свою руку. Пальцами второй осторожно взял ладонь Петербурга и опустил вниз. – Вы очень способный ученик, – шёпотом в очередной раз повторил он, глядя в почти чёрные влажные глаза Романова. – Возможно, Вы превосходите учителя... Помните, какой лучший способ познания? – Собственный... опыт? – Сашины ресницы вздрогнули. – Конечно. – И Вы мне позволите... – Позволяю. Всё, чего Вы хотите. Саша приоткрыл губы в улыбке, обнажив белоснежные зубы. Высвободив одну руку, он подложил её под Мишину голову. Вторая рука послушно скользнула вниз и обхватила Мишин член. Московский закрыл глаза. С этого момента он действительно больше себя не контролировал. И это было... неожиданно – так довериться кому-то. Нет, не кому-то, – Саше. Александру Петровичу Романову. Петербургу. Если он смог взять в свои руки страну, то отчего бы не отдаться и Москве?.. Миша вздрогнул и вновь застонал – уже второй раз за ночь от удовольствия. Саша, задевший пальцем головку, дёрнул уголком губ. Да. Он был на верном пути.

***

Миша не знал, что его тело способно на такое. Он выгибался, дрожал, стонал, порой кусая рукав рубашки (единственное, что на них обоих оставалось), чтобы приглушить стон. Он полностью упустил момент, когда Саша переместился вниз, между его ног, и добавил к собственным тонким изящным пальцам ещё и язык с губами, доводя Мишу практически до экстаза – но не до оргазма, который сознательно ли, неосознанно ли, но оттягивал Романов. Московский мог бы это сравнить разве что с пыткой. Однако пытка эта была такая нежная и настойчивая, такая сладкая, что он хотел лишь одного. – Сашенька... молю, не останавливайся! Саша, чей кончик языка настойчиво мучил уздечку Мишиного члена, даже замер на мгновение. "Не останавливайся!" – это же... ты! Из мыслей его вывело лишь мученическое "Сашенька!" – и Романов, очнувшись, ускорился. Миша точно знал, что Сашу этому никто не учил. Талант?.. гений. Иначе как объяснить эти убийственно точные движения мокрого языка, эти дразнящие касания пальцев, то игриво перебиравших, то чуть сдавливавших яички, то сжимавших ствол члена, это обилие слюны, стекавшей на самый живот Миши, это лёгкое, обостряющее чувства прикусывание нежной кожи? Врождённая чуткость, помноженная на бесконечную внимательность к любимому, – вот что это было. Миша влюбился в Сашу не поэтому. Но теперь подсознательно понимал, что отказаться от этого наслаждения уже не сможет. – Саша! – почти выкрикнул он. – Я же сейчас... Саша понял. Он не ускорился, потому что не знал, как отреагирует. Напротив, он разжал губы, плотно обхватывавшие головку Мишиного члена, и поднял глаза. Миша тоже понял. Рокировка была молниеносная – Михаил рывком схватил Александра, уложил на себя, чуть набок, властно прижал к себе одной рукой, а второй – закончил так удачно начатое Романовым. Саша сам дрожал, спрятав лицо на Мишиной груди. Сперма стекала по внутренней стороне его бедра. – Тебе... понравилось?.. – не спросил – выдохнул он. Михаил, обессиленный второй разрядкой и всеми пережитыми ощущениями, обнял его обеими руками и тихо ответил: – Теперь я буду ревновать тебя к самому себе, а не к Парижу.