яблоко

Тишина, бывшая некогда основной хозяйкой съемной жилплощади Глеба, сейчас рвалась на лоскутки под напором звонких нот чужого голоса. Вернее, не чужого. Чужим голосом, практикующим проверенную методику кнута и пряника — звание пряника полноправно отводилось моментам, когда пиздак Серафима всё-таки сбоил, — на глебовых многострадальных ушах не назовешь. Развратным совокуплением в неосвоенные никем до этого барабанные перепонки Серафим и оправдывал свой статус демона похоти. Это ведь тоже вполне себе совращение подгнившей души. Пусть и слегка мимо собственной специальности: за уныние никто на это чудо ответственности не возлагал. Очень, кстати, зря. Ебырь-террорист и с этим на как нехуй разобрался. Двух зайцев за раз. Знал бы Викторов, что в блядушниках теперь цепляют не только блядей и зппп, но и личную карму, отхватившую для удобства себе очень даже физическое обличие — за километр бы обходил подобные мероприятия. Сладкая ложь Глебу всегда нравилась больше — не суть, в общем. Зарекания на крови роли уже не играли. Серафим не из хуйни слепленный — нашел бы жертву и в неприступной крепости в четырех стенах обоссаной съемки. Почему такое многообразие вариантов? Недостаточно бафа для доступа на другие локации, хули, — очевидно даже. Выход лишь один — мириться с навязчивым присутствием рогатого в своем не таком уж и недосягаемом святилище... Здесь опошленные ассоциации как никогда к месту. Раз уж корень проблемы протянулся сквозь все существо кудрявого и делать было уж совсем нечего — не просто же так на поддержание его очка в сохранности и не только было послано отнюдь не светящееся бельмо в глазу, — то смирение — лишь часть от открывшегося ему функционала. Вычленив основное, можно было с уверенностью охарактеризовать глебово положение давно расфоршенным словосочетанием, цитатой:  "смирись и расслабься." Получение максимального удовольствия от сложившегося — неписанная истина, что аксиомой из бесконечных туч слов подсвечивалось пламенем абсолютного осознания в бестолковой башке. Уж себя-то Глеб обделять не станет.  И рыбку съесть, и на хуй сесть — акция индивидуальная. Для вип-клиента. И рыбой, и мясом выступал в соло один Серафим, что очень кстати оказался родственной душой, членом и еблом в одну рожу. Пиздел бы ещё поменьше — сказка, а не бес. Но что есть, то есть. И то, что Сима так удачно облачился в где-то проебанную половинку Викторова — последнего вполне устраивало. Стандарты могли бы быть и на ровень выше, однако если Глеб распиздяйством в особо крупных масштабах страдал с самого младенчества, да так, что недостачу пропустил мимо глаз, раскрывать рот на большее было бы просто тупо. А о его тупости сообщить прямо не позволяло его эго, уж простите. Кратко говоря, жизнь малина. Хахаль нарисовался: не жрет (почти), не спит, не срет, Глеба ебет и ебнуться окончательно не даёт. Чудо, если так вообще корректно называть чертёнка. Процесс установления подобного мнения среди бедлама патлатой башки был отнюдь не так краток, чтоб его можно было полностью вместить в пределы буквенных значений. Неизбежное схавать оказалось гораздо легче, чем за неизвестной переменной тащить цепь саморефлексии. Нет, Глебу, конечно, только дай повод... Серафим повод не давал. Давал в рот. Решение всех недугов — ключ от всех дверей. В том числе и к сосуществованию в чем-то большем, нежели в слезах кудрявого. *** Кто б мог подумать, что в диалогах не только у кудрявого рот не закрывается. Следовательно, позиция слушающего автоматически переадресовывалась Глебу. И мало кто интересовался в этот момент его предпочтениями. Его это, закономерно, не устроило. Раскидываться самодиагнозами по типу синдрома главного героя Викторов компетенции не имел. Однако адаптацию этому давно обозвали кратким и доступным 'чсв' — он-то у Глеба не страдал. Хотя, постаравшись врубить кипения своего серого вещества пусть на минимум, несложно понять, что, может, именно мозгоебкой Серафим и выполнял обязанности личной кармы. Карма эта клыками обломанными охотно вцепилась в самое мясо, впитывая не только энергию, но и финансы, сука. Пояснение имеет место быть, ибо до такого абсурда не додумаешься, и пустив по девственной вене грамм десять. Налог на свою дурость ввел Глеб по собственной инициативе, самостоятельный. Но не беспочвенно! Смакуя яблоки — не с целью насыщения, очевидно, с чревоугодным желанием удовлетворить вкусовые рецепторы подозрительно здоровым путем — пидор рогатый затыкался на весьма продолжительный срок. Если вначале Викторов растерялся — "что за симфония ласкает мои уши?" — то сейчас все инвестиции были направлены целиком и полностью во фрукты. Все познается в сравнении. Вопрос о выселении приживальца на рассмотрении не стоял. Привык Викторов, в общем. А нытье... Кто его сейчас-то за чистую монету принимает? Это способ отбить атаку и слегка подохладить пыл свой и серафимов, но никак не попытка решить трабл. Оправданий искать не приходилось: Глеб без нытья — солдат без автомата. Перед кем ему там оправдываться? Губа не треснет? Треснет. И явно у демонюги. Ибо на яблоки кудрявый тратил подозрительно взросшее количество бумажных. Даже на пп не скинешь. Однако чем ты, дитя, не тешилось — лишь бы молчало. На войне все методы хороши. Пусть Глеба бы больше устроило, если б это чучело грызло что-либо более малобюджетное, нежели фрукты вне сезона. Что есть, то есть, чё уж по пусту сопли концентрировать. В стороне кухни раздавался мерный хруст, заменяющий Серафиму звон бокалов и брызги бурлящей жидкости в их пределах. Нарик, сука. Но какую бы гамму безысходного снисхождения Викторов мужественно б не переносил, бес выглядел даже слишком внеконцептуально невинно. Мило. Повадками тот напоминал отнюдь не постигшего грани бездны развратника, напоминал кота. Рогатого мартовского кота. Век живёшь, век постигаешь весь масштаб визуализации в пределах башки тех или иных метафор. Тут уже не скинешь все на контроль разума лукавым. Сам виноват в степени своего общего развития. В тон окрасу тяжких дум с проклятого ныне помещения раздалось недовольное шипение, плавно перекатившееся в фальцет на повышенных. Хочешь-не хочешь, но идти придется — любопытство без шанса на сопротивление взяло за грудки. — Чё уже случилось? — по-хозяйски упер руки в боки Глеб. Сказанное вылетело из помела за секунду до осознания картины, раскинувшейся перед ним карикатурой. За столом развалился на несчастной табуретке Серафим, крайне неудобно балансируя на копчике — все ради того, чтоб ноги на стол забросить. Детство в жопе, видимо, баре разучивает. Центр композиции — неприлично большое яблоко с издевательски-красными бочками. Яблоко, плотно нанизанное на недавно обломанные пары клычков. Свинина сегодня, оказывается, с гарниром. Ничего, кроме прогрессирующей в размерах волны бесконтрольного смеха, Глеб выдать не смог. Длилась композиция минут пять, точно Викторов скрутился в спираль, рыдая от похабщины перед глазами. Ещё и глазки закатывает. Пошаговый туториал, как довести парня — Глеба так точно — до сквирта. И главное ведь высказать ничего не может. Вопрос, кто кого перевоспитать, перестал иметь актуальность конкретно в данный момент. — Как блять? — скулил Викторов, испытывая крайние припадки хохота. По тонкой леске ходит — если обоссытся он, то перевес явно будет в обратную сторону. Для этого нужен всего-то свободный рот... — Немощь, сука-а... Серафим демонстративно упёрся кончиками пальцев в очертания плода, стискивая его внешней силой в попытках передвинуть хоть на миллиметр. Ага, хуй там. Яблоко оказалось основательно недозрелым — выступающие пары зубов крепко повязли в молодых волокнах. Вариантами мозг, плывущий позывами смеха, не блистал. Вырезать 'пробку' ножом — не то чтобы действенно в целом, а с его-то кривыми руками... Но крест на наиболее связной мысли, пришедшей в голову в период затишья умственной деятельности — нецелесообразно от слова совсем. Нельзя же так бедолагу оставить на совсем. Помучить Симу — концепция привлекательная, однако нижняя челюсть ему все ещё пригодилась бы. Желательно с полным арсеналом зубов. — И чё делать будем? — настырно продолжал монолог Глеб, важно сложивший руки перед собой на потертом дереве столешницы. — Хули молчишь? Си-има. Язык поглотил, а? — гаденькая улыбка усладой расползалась по устам "волонтёра". Чем не шик повод обстебать оппонента на год (недельку максимум) вперёд? Подобных каламбуров у него в арсенале хоть жопой жуй — рот-то занят. Серафим, настроившись на поток залуп, планирующий ласкать его уши ещё часика два, в лучшем случае, страдальчески поднял глаза ввысь, опустив руки безвольно болтаться по бокам. О расовой — если можно так сказать по отношению к неживому существу — принадлежности страдальца забывать было бы совершенно некорректно. Бес же. К тому же — похоти. Немудрено, что даже молиться тот будет, невербально меняя ориентации и положения в пространстве. У Глеба рассыпалась вся спесь в считанные секунды, слюноотделение ускорилось, а член гораздо значительнее дал о себе знать. Баф мгновенной эрекции в близком контакте был явно читерским, но претендентов на поплакаться у Викторова не находилось. Терпеть уж ему-то не впервой. Внезапно сборище тараканов в черепной коробке на ура поменяло характер мурашек. И смех сошел на нет — куда тут смеяться, когда козыри в неожиданном смысле упали прямо тебе в руки. Фрагменты несмелых идей сложились в одну целостную работу. Смена ролей неизбежна. И ведь душу дьяволу продать не успел. Была бы воля, Серафим и заглатил бы по гланды... Положения вещей слегка ярче обрисовывало границы дозволенного. Очевидную группку плюсов игнорировать нельзя. Доминирование у Глеба в почете — полноценного ранее её добиться не было возможности: то кляпы Серафиму не по душе, то залупа в меркурии, то заусенец оторвался... В лапы попал именно тот случай, когда не отвертится несчастный уже. А на войне все способы хороши. — Слуша-ай, Сим. Я тебе, конечно, могу помочь, хули. Но с условием, — загадочно поднял глазищи. Кокетка, получается. Ответа ждать не пришлось: — Ты положишь смирно полчасика. Не рыпаясь. С яблоком. Потом, э-э.. бля, выну, короче. Как именно он вынет что-то, кроме пениса, из трусов — идей не густо. А кого это, собственно, ебет, кроме того Серафима? Правильно, никого. Семеро одного не ждут, поэтому под крайне недовольные стегнания последнего Глеб возбуждённо сопроводил пассию в спальню, ограничивая себя только в одной вещи — не запрыгать бы от счастья. Благо, хоть не ссался. Проблема лишних элементов гардероба исчезла, не успев возникнуть. Серафим услужливо распластался по смятой телами простыни. Прошаренный уже. Даже с яблоком в хлеборезке горит глазами в азарте — игра на захват контроля ни разу не щадила. Сима знал, как заставить сделать правильно. Выдрессировать до безупречного результата. И Глеб поддавался вначале. Но монотонная, едва ли не рутинная, тактика явно заскучавшего демоненка, малая степень удовлетворения чего-то запрятанного в прошивке, укоренившегося в голове, давали понять о необходимости смены приоритетов. Освежающая грань борьбы, тонкой линии боли дарило гораздо больше понимания. Понимания абсолютного пика доверия и вседозволенности. Под друг друга и лепились сначала до конца. Время на философствования было крайне урезано. Ладони Глеба припадочно дрожали, очерчивая беспорядочно загребуще поверженное тело. Костяшки гладили натянутую кожу меж острыми выступами крыльев — на ухищрения, вроде травмирования самого невинного обличия маркеров принадлежности к абсолютно не человеческому виду, Викторов никогда не шел. Не насильник ведь — смял несимметричный кончик вытянутого хвоста, что, судя по выгнутой в дугу шее, был чересчур чувствителен, надавил настойчивее. Чтоб не расслаблялся. Яблоко, как кляп, наверное, и приносило дискомфорт, однако функцию свою выполняло на ура. К слову, эстетическое удовольствие — включенная опция. Конечности двигались по привычному маршруту сверху вниз, особое внимание задерживая на всем, на чем только глаз остановится. Точки родинок на объемном торсе, струйками стекающие вниз, шрамы и мелкие отметки разных эр, шершавая поверхность на внутренней стороне бедра, чье присутствие периодически отмечалось неугомонными пальцами. Бедра, кстати, были весьма приятными в тактильном контакте. Мягкие, несмотря на приятный рельеф вертикальной впадины длиной до самого колена. Особенно внутренняя сторона магнитила к себе бесконечные лапанья разной степени напора. Глаза завороженно поднялись обратно к ловцу глебовых влажных снов. Из щели в уголке губ катился ручеёк слюны, просочившийся сквозь лазейку, неприкрытую обширной инородной преградой. Поддавшись искушению, Викторов влажно слизал пробившуюся жидкость, по-собачьи проводя лопатой вверх до росчерка грани скулы. Напряженное вздымание распахнутых крыльев носа кричало о дискомфорте положения подопытного. Не ебало. Без острой нотки дискомфорта по венам полного полотна составить нереально. Ощущения — игла, безвозвратно раскрошившая две и без того помутненных воли. Про разум и говорить грешно. Глебу не терпелось. Он, словно девчонка, крестил колени, нависая тенью хиросимы над переживающим мимолётные приступы удушения бесом. Его уже самого беспорядочно потряхивало — не только захававшие радужку зрачки Симы здесь косплеили эпилептический припадок, — в воздухе зависло прощупываемое ощущение утекающих секунд. Не физическая концепция обретала липкую, нитиевидную форму, никак не отражающую распространенную фантазию человечества о прохладе песка меж пальцев. Это был скорее раскаленный металл, требующий беспрекословного исполнения... Сделай ты уже хоть что-нибудь, сука, не тупи. Предел пределов последней кучки терпения Глеб познал, когда импульсивно сплюнул на манящую округлость бедер, остужающую пыл теплых тонов пред очами. Мимолётным касанием смазав адаптацию по коже, Викторов раздвинул колени по оба бока собственного центра внимания, опираясь на согнутые локти. Каличная планка, если уж обобщать масштабно. Лицом к лицу. Вздохнув перед прыжком в абсолютный рекорд плавки тел, Глеб протолкнулся сквозь понятливо сжатые ляхи. Порядок вещей был без сомнений на их стороне. Без влажности пота меж ног трение б заглатывало за всех. Но вместо скрипа в контакте Глеб накрылся сладким воздействием на все нервные окончания разом. До скулежа позорного хорошо. Таз рвано отыгрывал ритм в предельном напряжении — голова напротив обвисла бесполезным (ничего нового) балластом, щекоча подбородок и грудь Симы. Последний необычайно покладисто для себя лежал под тушкой и пережидал яростное совокупление с его ляшками, включая логический бурный — как у него ноги не отсохли ещё — конец. Сейчас ебырь со стажем, конечно, не в состоянии ещё и надрачивать ему параллельно, не Юлий Цезарь нихуя. Хотя Серафима и без того пробивало — бедра-то чувствительные. И совершенно не слегка. Отловив ладонями сыпучие звезды края перед очами, Глебаня обмяк в слабых судорогах искреннего удовольствия. Сейчас бы поспать пару часиков — и жизнь малина. Хотя сказать, что она сейчас таковой не является, отдрачивая прилежно член инициатора его собственного оргазма — спиздеть на вздохе. Окончив эпопею с обоих сторон быстро и со вкусом, Сима котеночно зажмурился, вытягивая длинные запястья вверх лениво. Викторов улёгся без стеснения на него, перегоняя пылающее на кончиках пальцев тепло с тела на тело. Полное удовлетворение приносило покой и забытие в приятной дымке прострации. Сон после секса вообще единственная дельная вещь, до которой все же доперло человечество, выслужив пощаду. Не у Глеба, конечно, но... От смазанных философствования, опьянённых потоком эйфории по невинным рекам вен, его отвлек внешний раздражитель, умудрившийся приставить валыну к несчастной горке мыслей с гордым названием мозг, даже будучи выебанным буквально пять минут назад. Талант. С поменявшимся контингентом мыслей Глеб вздернул макушку, перекатывая в голове вдаль идущие планы по сжиганию отвлекшего нахуй... Но планам не суждено было сбыться — не успев додумать и половины, Викторов поменялся во мнении на все триста шестьдесят. Сменил гнев на милость, так сказать. А все по причине в миг открывшихся глаз на полную композицию перед собой. Ну нихуя себе, по-русски выражаясь. На губах расплылась ехидная лыба, а поток словесного поноса уже было не остановить: — И что ты от меня хочешь? Язык аутистов не понимаю. По насупленной моське напротив все читалось без слов, да и альцгеймером Глебушка не страдал. Пидорас ебаный, вот кто он — уже более конкретное разъяснение. Тот подлез к жертве абьюза, пристраиваясь зубами к обнаженной части фрукта. В тишине хруст свежей мякоти выигрышно подавал очевидную издевку в черных глазенках. — Яблочко куснул, поебался... Теперь только спать. Никак, брат, сорян. Подойди позже. В следующую секунду Сима поддался лбом вперёд, впечатываясь в чужую бошку. Ибо нехуй, собственно.