Чёрный ритуал

Минги влетел в свои тёмные покои, чуть не уронив подсвечник, и поспешил закрыть дверь за собой. На лбу появилась испарина, пока он бегом взбирался по витым лестницам, устеленным коврами. Хорошо, что никто не слышал его шагов. Минги боялся, что, пройдя рядом, кто-нибудь мог услышать его сердцебиение, заметить что-то странное в его походке — стараясь быстрее добежать до своих покоев, Минги слишком часто спотыкался на ровном месте. Можно было решить, что его лихорадит, но он знал, что дело в другом. А вот если б его кто-то увидел, по раскрытым широко глазам и хрипу через раз на вдохах точно решили бы, что он заболел. Минги нашёл настенный подсвечник наощупь и дрожащей рукой зажёг свечи. Теперь было видно, где что есть, — но перед глазами всё по-прежнему плыло. Проклятье. Нужно было поговорить с Юнхо — сделать хоть что-то, чтобы он перестал влиять на Минги вот так. Он подобрался к зеркалу и нашёл себя в отражении. Пожалуй, стоило зажечь ещё пару свечей, чтобы хоть понять, что ему развязывать на одежде. Крохотные огоньки появились на прикроватной тумбочке и письменном столе; всё в покоях задрожало мелко, и только тусклый свет луны из окна, падающий на пол парой едва заметных пятен, лежал не двигаясь. Новолуние. Сегодня было новолуние — день, в который можно посвящать неофитов. И хотя посвящение конкретного человека сначала должны были одобрить все члены тайного общества, сами ритуалы посвящения проходили в присутствии одного только жреца. После этого их общество собиралось, чтобы встретить неофита церемонией. Чхве Чонхо был молод, но подавал большие надежды, служа в гвардии наследного принца. Он произвёл на всех, в том числе и на Минги, хорошее впечатление; он был учтив и показывал желание узнать о тёмных тайнах, утонуть в них, позволив длинным языкам во дворце сочинять о себе нелепые слухи. Он молчаливо восторгался полотнами в церемониальном зале — на них, будь это натюрморт, вместо цветов с веток свисали черепа, и стремились к небу тёмные скалы — никаких мягких полян, будь это пейзаж. Кажется, никто не собирался возражать против того, чтобы Чхве Чонхо присоединился к ним. Поэтому сегодня, в новолуние, он действительно стал их частью и поклялся кроме их принца служить ещё и тьме. Остальные, как и полагалось, после этого были приглашены на церемонию; что-то вроде знакомства — но уже духовного, а не реального, ведь некоторые с Чонхо были уже знакомы. Несколько последних церемоний с неофитами Минги пропустил, потому что его, главу ассамблеи, невовремя мучили дела. Жрецы сменяли друг друга каждый лунный цикл, их выбирали из наиболее опытных членов общества. Принимая на себя эту роль, жрец становился своеобразным символом любого собрания; в нём видели Луну и воплощений той тёмной загадочной материи, к которой обращались в молитвах. С сегодняшнего дня, когда Луна вступила в новый цикл, роль жреца на себя принял Юнхо. И для Минги радоваться было нечему. Расставив в покоях мелкие огоньки пламени и чуть осветив пространство вокруг, он наконец чётко увидел себя. Грудь, скрытая запахнутым белым плащом, вздымалась от частого поверхностного дыхания; он никак не мог успокоиться — да и не был уверен, что сможет сегодня. Сегодня он не понял даже, кому молился — смерти или Юнхо. И всё из-за треклятой таинственной ауры, которую тот создал вокруг себя, чтобы быть хорошим жрецом. Минги чуть не сошёл там с ума и не понимал, право, отчего; он ведь уже видел Юнхо столько раз в самых разных ситуациях. Они знали друг друга очень давно — оба уже и не вспомнят, кто их знакомство устраивал. Давно; о тайном обществе тогда знала лишь пара придворных. И Минги не решился бы называть это влюблённостью — раньше по чину ему было не положено любить, а теперь ещё и по вере, ведь он отдал своё сердце в белые длани смерти, — но его чувства к Юнхо определённо были глубже, чем к любому другому члену общества, ведь она выходила за двери ритуального зала. Минги смотрел в зеркало и находил себя совершенно жалким. Но, думая о том, что сказал бы Юнхо, увидев его таким угрюмым и слабым, он чувствовал странное удовлетворение. Он снял белые перчатки, замечая, как дрожат пальцы, и парой рывков стряхнул с плеч расшитый плащ. На концах рукавов, скатывающихся с локтей, можно было разглядеть тёмные узоры, напоминающие татуировки, что наносили на тела неофитам. Пока не подмёл плащом все ковры, Минги всё-таки его повесил, чтобы затем упасть в кровать, вырвав ноги из туфель и едва не споткнувшись снова. Как же он, наивный, забыл о том, что сегодня Юнхо будет их жрецом? Кажется, весь ближайший месяц Минги не сможет найти покоя. Он отцепил белое — ослепившее сегодня всех, кроме одного, — жабо, а рубашку хотел уже порвать или снять как-нибудь через голову, потому что сил и терпения не находилось; ему было душно. Под балдахином висели, переплетаясь друг с другом, блестящие цепочки с причудливыми фигурками и бусы из натуральных камней. В каждом светилось крохотное отражение свечного огонька; всё дрожало и расплывалось. Устав бороться с лентами на рукавах, Минги закрыл лицо руками и размазал слёзы по щекам. Какой же он жалкий, и правда. Если так пойдёт дальше, он продержится ещё, может, день-два — и погибнет. Сегодня, когда их благословенный жрец Юнхо целовал посвящённого, Минги сидел от них на расстоянии вытянутой руки. Он видел, как Чонхо перед этим потрясывало. Тот смотрел, как их жрец кошачьими — или, может быть, змеиными? — медленными движениями проходил по столу на коленях, собирая любовь, похвалу и принятие всех членов культа. Минги посматривал на Чонхо — тот впивался пальцами в край стола и не подавал ни звука, будто превратившись в камень. Когда Юнхо добрался до него, они встретились в поцелуе — так неофиты заканчивали своё вхождение в Царство Тьмы. После ритуала посвящения, который подразумевал близость со жрецом, этот поцелуй уже не должен был смущать Чонхо, однако Минги увидел, как пылает его лицо, когда Юнхо от него оторвался. Трудно было сказать, насколько Чонхо это всё нравилось, но в одном Минги был уверен: он Юнхо ещё побаивался, поэтому точно не собирался соваться к нему — по крайней мере, пока будет осваиваться. Почему мысль об этом придавала облегчение? Минги рвано выдохнул. Он расправил рубашку по обе стороны от груди; так дышалось легче. Пара нижних пуговиц ещё были застёгнуты, уводя рубашку под пояс чёрных штанов. Минги запустил пальцы в шлёвки, чтобы неуклюже высвободиться из них. Перед глазами стоял Юнхо, зависший прямо перед лицом и всё ещё сидевший на столе, — момент, когда от Чхве Чонхо он повернулся к остальным. Его взгляд задел Минги всего на секунду, но тот успел почувствовать то самое прикосновение сакрального и вздрогнул. Он не успел опомниться, как Юнхо и его коснулся своим священным поцелуем, — и провалиться Минги, если он надумал это, но Юнхо улыбался в его губы. Словно его забавляла эта реакция. Словно быть жрецом, делясь тёмной магией со всеми для него было не более, чем забавой; не ответственностью, а исключительно удовольствием. Минги сдержался — и не подался вперёд, не поднял руку к чужим волосам, не простонал, не показал своё отчаяние остальным. Он только вдавил туфли в пол так, что заболели пятки и пальцы ног. Теперь, когда он лежал в своих покоях, сдерживаться не было нужды. В зале для церемоний — или ритуалов, когда придётся, или для чистейшего бессовестного разврата, как говорили некоторые мнительные придворные, — Юнхо принадлежал им всем. Он принадлежал Тьме, Смерти, и Минги нельзя было заявлять на него права. А так хотелось! Сразу захотелось, как только он вошёл в зал и понял, что будет. Кажется, ещё никогда Минги не был так близок к обрыву — пропасти, из которой его жгли глаза выходящих из-под контроля чувств. Их мелкие огоньки дрожали и расплывались из-за слёз. Проведя рукой по члену — мешающая одежда оказалась наконец выкинута куда-то на угол постели, — Минги почувствовал, как мир собирается в одну точку, а потом расходится снова. Медленно, тягуче. Он не мог дождаться. Он снова и снова пробегался по сегодняшнему вечеру в мыслях, доставая те и другие детали сегодняшнего образа Юнхо. Того, что Юнхо делал с ним. Нет, Минги сегодня досталось не больше, чем обычно доставалось от жрецов, — ровно столько радости и благословения, сколько было положено; но ему не хватило. И вот к чему это привело — он проводил остаток ночи, забыв себя, но не забывая двигать рукой, и думал только о Юнхо, который был в одном зале с ним, но оставался слишком далеко. Жрецам не полагалось выделять кого-то одного. На сегодняшней церемонии центром его внимания по праву был Чонхо — но и его жрец не баловал особенно. Если б не Юнхо был жрецом, а, к примеру, Сан, — Минги и бровью бы не повёл, пока тот целовал неофита. Глядя на Юнхо же с ним, Минги едва не скрипел зубами. Но сначала — не это. Вначале они все вошли, по обыкновению ничего не ожидая. У дальнего края стола, лицом к ним, сидел Чонхо — уже одетый, довольный не столько от соития со жрецом, сколько от самого факта, что он здесь и теперь будет на равных со всеми. А Юнхо сидел с другого края стола; его Минги узнал, как бы не звучало глупо, по спине. На Юнхо был чёрный плащ, спускающийся на пол, блестевший под большой потолочной люстрой. Все присутствующие почувствовали давящую магию новолуния, проходящую через крышу. Медленно понесло к столу. Минги шёл одним из последних, поэтому ему досталось не то место, которое он хотел бы, а из тех, что остались. Он сел с того края стола, который занимал их неофит. И лишь когда все присутствующие подняли кубки, стоявшие среди немногочисленных блюд, Минги разрешалось посмотреть на Юнхо. Они чествовали неофита и ждали речи, которую произнесёт жрец, успевший его попробовать, — не в пошлом смысле, а только чтоб лучше понять его душу. Это было просто нечестно; нечестно было Минги чувствовать себя так плохо — хорошо? — и не знать, как подступиться к Юнхо с этим. Минги не представлял, что ему может быть за эти мысли и желания, и, честно говоря, не хотел узнавать. Из-под рукавов угрюмого плаща Юнхо выбивались белые волны рубашки; Минги отвёл глаза тогда — посмотрел, кажется, на Сонхва или на Ёсана в попытке снова освободить разум. Жрец поднялся над столом для речи; его глаза светились, Минги ощущал лучи его взгляда на себе, хотя отвернулся в сторону. Он пытался убедить себя в том, что ему показалось. Вместо плотных серых перчаток, которые часто можно было видеть на Юнхо, сегодня были другие. Чёрные, из паутинок. Рассматривать руки в них Минги совсем не хотел. — Те, кто борются со Смертью, дабы доказать, что они «достойны», рисуют её врагом беспомощным, неорганизованным и легко побеждаемым, — начал Юнхо, опаляя зал, весь их широкий стол и собравшихся своей покровительственной улыбкой. Главным образом он обращался к Чонхо. — Все образы Смерти были удобными персонажами, которыми можно было при надобности воспользоваться, теми, кого любой может победить. Эти лживые представления делали трусов и слабаков героями и приносили уважение недостойным. Но теперь нам известно: не жизнь, вытягивающая из нас силы, а именно Смерть есть благое. Она помогла первому человеку — и поможет последнему. Когда нам будет тяжело, она примет нас и закроет перед нашими глазами мир; а пока будем жить и исследовать его, потому что в нас ещё есть силы. Мы рады посвятить тебя, Чхве Чонхо. Да откроется тебе тёмное и светлое, да увидишь ты границу между днём и ночью… Похожие слова произносили все жрецы перед ним — и вряд ли возбуждали Минги? А в Юнхо-жреце было что-то, отчего внутри просыпался неуёмный огонь. Чем дальше Юнхо был, тем приятнее Минги было представлять, как они сближаются; сливаются в священном ритуале, будто он сам неофит. В какой-то степени неожиданным — каждый раз как в первый для Минги — окончанием речи была молитва. Юнхо не изменился в лице; брови были расслаблены, и он вообще не шевелился ни на дюйм, если не считать губ, словно был заморожен, и из него говорило что-то иное. — Вспомните сны, в которых вас убивали; блаженное чувство, которое они дарили вам, похоже на то, что вы испытаете, когда умрёте по-настоящему. Во Тьме непроглядной поднимем глаза к той, что падает нам с высоты… Все закрыли глаза и зашевелили губами, чтобы потом запить молитву тёмным вином, скользившим в кубках. После основной молитвы каждый произносил собственные, в которых заключались их личные обращения к большому и великому. Пусть верх станет низом, удовольствие — болью, тьма — светом, рабство — свободой, безумие — здравым рассудком… Минги вдруг остановился и сбросил свои руки на кровать, выпрямился и сел. Он начал молиться одними губами, но это было сложно, когда кровь отлила от головы и рука просила вернуться, снова тянулась к члену. Он сдался, не продержавшись и минуты; из сегодняшнего вечера он вспоминал уже момент, когда скудный церемониальный ужин был закончен, и вместо блюд на столе оказался Юнхо — тоже блюдо в каком-то роде. Каждый был обязан коснуться его и прошептать то, что жрец передаст в иной мир. Позади Юнхо тянулся его плащ, и где-то на середине он его сбросил; тот скатился со стола на колени Сану, который тут же опустил его на пол с каким-то страхом, словно коснулся того, что не дозволено трогать. Юнхо приближался к неофиту, смирно ждущему на другом конце стола; все с благоговением смотрели вслед узорам, спускающимся к низу белой юбки Юнхо, — и только Минги пытался унять подпрыгивающее сердце и неприличные ругательства, рвущиеся изо рта. Кто сказал Юнхо, что жрецу обязательно выглядеть вот так? Когда Юнхо поравнялся с ним, Минги коснулся его спины; он знал, что Юнхо, как и все из их тайного общества, под одеждой прятал тончайшие линии чернил, складывающиеся в причудливые образы, которые могли нагнать жуть на неподготовленных людей. Минги тронул Юнхо, зная, что трогает, и чувствовал, как ночь, написанная на его спине чёрной кошкой и сотней застывших месяцев, послушно откликались ему теплом. Минги хотелось только вспомнить татуировки Юнхо в точности — он видел их всего однажды, — или когда-нибудь коснуться их языком, или вооружиться чернилами и создать на его коже новый таинственный рисунок. Минги представлял Юнхо с собой и чувствовал, как потихоньку тонет под волнами чего-то действительно чёрного. Кончать с образом жреца в голове наверняка было запрещено — а если не запрещено, то точно не одобрялось обществом. И их, тайным, и остальным. Минги не только был жалким, но и клал, как оказалось, на все правила. Он тяжело дышал в темноте и подозревал, что теперь сон скоро найдёт его. Но ему не хотелось спать; стоит немного подождать, и небо в узком окне начнёт сереть, готовясь к приходу солнца, — тогда придётся встать, чтобы задвинуть шторы, и сон пропадёт окончательно. Минги рвано выдохнул и хотел было подтянуть руку к лицу, чтобы сбросить волосы со лба, и забыл, что она мокрая. Он привстал, ища в тусклом свете ориентиры своих покоев. В голове стучало, а перед глазами дрожал десяток свечных огоньков, расселенных по углам. Вытерся Минги почти вслепую. Прошло с полминуты прежде, чем он наконец понял, что стук ему не кажется, — это действительно кто-то стучится. Стучится в его дверь. Рубашка запуталась на спине и неприятно проехала по коже холодной объёмной вышивкой; медленная паника не подкинула Минги ничего лучше, чем по-быстрому обернуться в чёрную ребристую ткань, свисающую над кроватью вместе с балдахином и не закреплённую наверху. Вряд ли он был похож так на древнего поэта — скорее на сумасшедшего. Коим и являлся? Во всяком случае, никак быстрее прикрыть наготу он бы не смог, а человек в коридоре ждал уже с минуту или больше. — Минги, — сказали на пробу с той стороны, слыша, как отворяется дверь. Минги на секунду остолбенел — но, чувствуя, как ткань скатывается с плеча, он поскорее открыл дверь, чтобы её поправить. — Минги, мне пришлось задержаться… надеюсь, ты ещё не спишь. Теперь, поправив свою странную ночную одежду, Минги наконец мог остолбенеть окончательно. Перед ним улыбался Юнхо — такой же смирной, знающей улыбкой, что была у него за столом в церемониальном зале. — Эм, Минги? Кажется, Минги молчал слишком долго. Его глаза касались объёмного воротника, скруглённого подбородка и свечных отблесков на чёрном плаще, боялись спускаться к рукам. Если Юнхо всё ещё в этих перчатках, с Минги точно случится что-то нехорошее. — Д-добрый вечер, тёмный жрец, — запоздало ответил он, вызвав у Юнхо новую снисходительную улыбку. — Снова. — Минги, что на тебе надето? — Это имеет значение?.. Он не нашёл ответить ничего другого. Хотелось только, чтобы Юнхо не увидел в коридорной полутьме, не рассмотрел, не понял по взгляду, как Минги заворожен им. Юнхо, казалось, от собственного вопроса стушевался: он забегал глазами и зачем-то повернулся, чтобы посмотреть вглубь коридора. — В принципе нет… Я просто увидел это и подумал, что ты занят, — Минги только поморщился. Какие у него могли быть дела, кроме Юнхо, в такой час? — На самом деле, за мной, кажется, кто-то идёт, поэтому… мы не могли бы поговорить внутри? Минги будто обдало кипятком — он ведь должен был предложить сам! Вот безголовый. Надеясь, что мысли не отражаются на лице, Минги отступил, пропуская Юнхо, и закрыл дверь. Вокруг остались лишь тусклые отблески свечей, не позволявшие разглядеть выражение в глазах у Юнхо. Тот склонил голову набок; Минги не понимал, специально он так себя ведёт, или это опять ему кажется. «Я чувствовал, что нужно прийти», — оказалось между ними тихим голосом жреца, и Минги едва удержался от того, чтобы не уронить голову ему на грудь, прячась от стыда. Всё-то он знал, всё он чувствовал. — Господин тёмный жрец, давайте, пожалуйста, перейдём сразу к делу? «…пока я не оказался на полу, чтобы вы меня затоптали». — Я всё-таки помешал? — Минги прикрыл глаза — но Юнхо не стал мучить его и ждать ответа; он тихо рассмеялся, наклонив голову, а потом выпрямился и посмотрел в глаза. И Минги было очень сложно этот взгляд выдержать. — Помнишь, ты говорил, что хочешь когда-нибудь стать жрецом? Лицо Минги медленно вытянулось. И не успел он издать и звука, как Юнхо снова любезно прочитал его мысли. — Я пришёл, чтобы сказать тебе… Думаю, это плохая идея. Не успев ещё побороть смущение после того, как заставил жреца долго стоять в коридоре, Минги почувствовал, как его снова обдаёт жаром: рука Юнхо оказалась у его груди, невесомо коснувшись. Он не снял своих перчаток; прошло, вообще-то, не так уж много времени, Юнхо из церемониального зала сразу направился сюда — но не бегом, как некоторые. Минги уставился вниз, на его руку, борясь с желанием то ли голову подставить под пальцы, то ли вгрызться в них и сожрать перчатку. А потом в дверь снова постучали. Оба переглянулись. Юнхо раскрыл глаза, будто говоря: «Ну вот, о чём я и предупреждал!» — и Минги, недолго думая, пихнул его за дверь. Кто бы не стучался, следовало открывать быстро, либо не открывать вообще; по дворцу слухи распространялись с умопомрачительной скоростью, а слухи о том, что глава ассамблеи Сон Минги с кем-то уединялся в своих покоях, точно всем понравятся. Увидев перед собой члена ассамблеи, чьё лицо тут же разъехалось в ехидной улыбке, Минги вспомнил про свой странный ораторский наряд — сложенный пополам длинный кусок ткани. Но, стараясь не терять самообладания — или притворяться, что ещё не потерял его, — Минги проговорил: — Добрый вечер. Чем могу помочь? — Вы кому-то позируете? — был ответ. Минги покосился в сторону, в темноту покоев; Юнхо надежно был спрятан за дверью. — Это шутка, Господин Сон. Я заглянул, чтобы спросить — мы ведь ждём вас завтра? Минги чуть было не спросил где, но вовремя вспомнил про завтрашний созыв ассамблеи. Фракции, будь они неладны, рвали на части даже теперь, напоминая о себе посреди ночи. Жар, оставленный пальцами Юнхо на груди, побуждал Минги поскорее разобраться с этим неожиданным визитом. — Разумеется. И вы, Советник Со, пожалуйста, будьте вовремя. — Полно вам припоминать! — тот улыбнулся. — Стоило один раз не явиться по уважительной причине… — Ваша уважительная причина направо по коридору, если правильно я помню? — настала очередь Минги улыбаться. Советник ассамблеи напрягся, и Минги готов был поклясться, что услышал из-за двери смешок Юнхо. Едва слышный; не знай, что там кто-то стоит, этот звук сойдёт за шорох занавесок. — Секретарь Кан Ёсан сегодня выглядел усталым — уверены, что его стоит беспокоить в такой поздний час? — Пожалуй, я разберусь сам. — А я разберусь, кому мне позировать. Покойной ночи, Советник Со! Не дождавшись ответа, Минги закрыл перед ним дверь. И отойдя через пару секунд, он нашёл взглядом силуэт Юнхо, кажущийся очень неподходящим интерьеру родной спальни. Юнхо ухмылялся. И кажется — только кажется, правда? — он медленно наступал, движимый облаком тёмного тумана. Но в конце концов он оказался настолько близко, что Минги мог легко положить руки на его плечи, — и он… это сделал. Сделал. Он коснулся — и не услышал над собой рокового грохота, не удостоился разгневанного взгляда от жреца. Сегодня и ещё целый месяц Юнхо будет священным жрецом — и Минги тронул его без разрешения. Но вместо того, чтобы послать какое-нибудь проклятие или отрешить от тайного общества навсегда, Юнхо только еле заметно сощурил глаза. Всё? Минги подумал о том, как мало знает о жрецах и границах дозволенного. Возможно, он сам выстроил их, боясь что-нибудь вытворить? — Почему я не могу быть жрецом? — его голос вышел жалким, подрагивающим, как свечное пламя. Юнхо усмехнулся. Руку Минги на его плече обняло тепло чужой. — Ты для жреца не подойдёшь. Ты ангел. — Ангел?.. Он… светлое. Молясь вместе в мрачном зале и стоя теперь в его испуганных покоях, Юнхо считал его светлым? — Что это значит? — Ангелов нельзя целовать и трогать всем подряд. Я не о том, что ты не выдержишь силу, которую тебе пошлют сверху, если ты примешь роль жреца. Я о том, что… тебе лучше не касаться этого. Страх людей, которые боятся смерти, имеет под собой основания, о которых я узнал лишь сегодня. Посвящая неофита, я чувствовал, что во мне самом умирает что-то. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь узнал, каково это; я думаю, что нельзя. Противореча своим словам, Юнхо трогал его. Минги едва его слышал; кажется, Юнхо нёс полный бред. Был ли он одним из этих «всех подряд»? — о, конечно, не был. Он взял кисть со своего плеча и поднёс к губам, и теперь Минги точно лихорадило, потому что он не мог видеть это вживую. Он чувствовал, как его прикрытие из тяжёлой ткани норовит упасть на пол, видел взгляд Юнхо на себе и боялся его, и не мог, совсем не мог удержать слова, которые рвались наружу. — Нельзя — или вы не хотите этого допустить, тёмный жрец? Юнхо слабо улыбнулся в ответ — сколько было говорящего в его улыбке. Минги было страшно, потому что всю ночь он только и делал, что пытался засунуть свои непотребные мысли поглубже, а теперь Юнхо пришёл, чтоб доставать их обратно. Пришёл ли Юнхо вообще, или это было больной фантазией? — Хочу попробовать немного твоего ангельства. Может быть, ты сможешь осветить дыру во мне. — Простите… Я не понимаю вас, — Минги отстранился и медленно, не видя ничего вокруг, опустился на колени. Он натворил слишком много за сегодня и не надеялся, что это спустят с рук. — Я приму то, что вы не хотите, чтобы мне когда-нибудь передали роль жреца, но… Юнхо дёрнул его за руку, поднимая. И его лицо оказалось совсем рядом, почти коснулось щекой щеки; Минги оказался за толстым стеклом, всё расплывалось перед глазами. Не видно было изысканных пуговиц на катившемся вниз пальто. Куда делось пальто? Юнхо говорил вкрадчиво прямо у уха, и его голос пробирался внутрь, очерняя: — Брось. Думаешь, я не понял, что ты тут делаешь? Брюки, в которых ты был сегодня, валяются во-он там… Вон там, я их вижу. И я чувствую по всей комнате твой запах. Тебе необязательно говорить, зачем ты одел вот это, потому что я и так знаю. Юнхо держал за руки, не давая снова преклониться, и Минги искал ответы в его глазах. Откуда, откуда он мог знать? Он не был ясновидящим — жрецом только. И если Минги выдал себя сам, то почему его ещё не четвертовали? Минги выдохнул; в руках Юнхо его немного потрясывало. Мысль о том, что сам тёмный жрец мог бы четвертовать его, чтобы принести в жертву, и разложить по частям церемониального зала… Минги был не против того, чтобы жрец разложил его там — живым или мёртвым. — Господин тёмный жрец… — снова заикнулся он, чувствуя, что уже еле держится — на ногах, в сознании или в своём уме. Юнхо не убил, а лишь облизал его; возможно, Минги пока не заслужил смерти. Он тут же захотел сделать тёплый язык Юнхо частью себя, сраститься с ним. Он обхватил ладонью чужой затылок и больше не думал о том, сколько знает о рамках дозволенного и сколько грешит; Юнхо дышал в его рот. И, похоже, давно ждал, пока Минги руками разберёт его тонкую, почти воздушную рубашку, вытащит из-под пояса, где она переливалась в длинную белую юбку. Юнхо отставил от себя его лицо, чтобы вдохнуть. Взгляд Минги бегал вокруг, и он боялся, что от частых коротких вдохов начнёт кружиться голова, но не мог успокоиться, и цеплялся за белую ткань на чужих плечах, стягивая вниз. Юнхо двигался ближе сам, оставляя между носами пару маленьких тёмных взрывов, и облизывался. — Я хочу… я хочу… — Знаю, но мне нужно услышать, Минги. Я хочу того же. Что могло останавливать Юнхо, если он тоже хотел? Минги всё ещё не понимал, действительно ли тот всё знает, ведомый озарениями свыше, или только притворяется, читая по глазам. — Я хочу сделать вам приятно, Господин тёмный жрец, — не встречая сопротивления во взгляде Юнхо, Минги смелел в своих словах и начинал говорить то, что считалось абсолютно неприличными откровениями. — Я хочу этого уже так давно — бредить скоро начал бы. Если б вы не пришли. — Я здесь. — Позвольте мне… немного побыть с вами. Тёмный жрец криво улыбнулся, раскрыв ноздри: слова Минги звучали смешно, ведь они уже провели вместе немного времени. Но висевшее в покоях желание шуршало, как старый сухой пергамент, не давая себе шансов остаться незамеченным; хранило на себе слова, готовые распалиться огнём. — До следующей Луны у тебя есть разрешение на всё на свете. Он был похож сейчас не на жреца — на монстра, пожирающего неофитов, хранящего смерть внутри самого себя. Минги закрыл глаза, сложил руки на груди и стоял неподвижно с минуту; Юнхо не спешил его трогать — только чёрное покрывало с него аккуратно стянул и оставил где-то на ковре. Открыв глаза, Минги увидел его всё с тем же выражением на лице. И он улыбнулся тоже: — Нужно было поблагодарить за то, что мне позволили отобрать вас у неофита. Продолжим, мой тёмный жрец.