Кого ты любишь?!

Дом Поттеров был шумным, как всегда на семейных торжествах: смех, запах яблочного пирога, мерцающие гирлянды, которые то и дело меняли цвет, подстраиваясь под настроение гостей. Джинни раскладывала тарелки с пирожками, пытаясь одновременно удержать в поле зрения троих мальчишек — неудачно. Лили уже успела стащить подарок брата и спрятаться под стол, где магические фейерверки невесть как оказались открытыми. Гарри, с кружкой чая в руках, делал круг по гостиной, приветствуя гостей и ловя редкие моменты покоя. Джеймсу сегодня исполнялось пять — и торжество вышло больше для взрослых, чем для детей. Хотя дети, как всегда, сами создавали себе развлечение. Он как раз собирался вытащить Лили из-под стола, когда заметил знакомую светлую макушку у двери. Драко Малфой. Он стоял чуть в стороне от остальных гостей, будто не решаясь зайти дальше, держа на руках маленького Скорпиуса. Мальчик был ещё совсем малыш — может, год и шесть месяцев, как и Альбусу — и вертел головой во все стороны, зачарованный огоньками гирлянд. Гарри улыбнулся и шагнул к ним. — Рад, что ты смог прийти, — сказал он, искренне. — Ты же знаешь, Джеймс питается вниманием как метла топливом. Будет рад, что ты тут. Скорпиус, заметив Гарри, протянул к нему пухлую ручку и радостно гулкнул, будто приветствуя давнего друга семьи. Гарри невольно рассмеялся. — Ну привет, маленький чаровник. Он коснулся ладошки малыша, и тот тут же сжал его палец, цепко и доверчиво. В этот момент Гарри увидел: Драко выглядит усталым. Не просто уставшим — бледным настолько, что под глазами залегли тени, а скулы стали чересчур острыми. — Ты в порядке? — вполголоса спросил Гарри. Драко чуть заметно дёрнулся, будто вопрос был неприятным, но привычным. — Всё нормально, — отмахнулся он, как будто это не имело никакого значения. — Немного… хм, бессонных ночей. Скорпиус решил, что спать — это для слабаков. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла тонкой. Гарри давно научился считывать людей — годы войны и работы аврором сделали своё — и сейчас ему что-то определённо не нравилось. Скорпиус, будто чувствуя напряжение, прижался к груди отца и уткнулся носом в мантию. Драко аккуратно погладил сына по спине, движением, которое было одновременно нежным и… уставшим. — Если хочешь, могу провести вас в тихую комнату, — предложил Гарри. — У нас есть одна, куда дети уходят дремать после пирожков Молли. Драко слегка усмехнулся. — Пирожки Молли усыпляют даже меня. Но нет, правда — всё хорошо. Просто… не выспался. Гарри кивнул, но в груди, там, где когда-то жила тревога перед схватками, шевельнулось знакомое чувство. Что-то с Драко не так. Но сейчас был праздник, дети носились по дому, а Джинни уже махала Гарри рукой, потому что Лили умудрилась застрять в коробке из-под подарка. Она только начала ползать, но головной боли родители с этой малышкой уже хлебнули. Гарри бросил последний взгляд на друга. И впервые заметил, что в его глазах — не просто усталость, а что-то мучительно спрятанное. Гарри помогал Джинни донести последние тарелки с угощениями к длинному столу, за которым уже столпились дети. Рон с Гермионой устроили мини-шоу: Рон заставлял разноцветные шарики летать змейками между столами, а Гермиона превращала конфеты в маленьких бабочек, которые садились детям на ладони и тут же снова становились сладостями. Альбус и Скорпиус сидели на ковре почти нос к носу, заворожённо смотря на мерцающие фокусы. Скорпиус тянул ручку к воздушному шарику, и когда тот мягко ткнулся в его ладошку, мальчик залился тихим смешком. Только Драко не смеялся. Он сидел в кресле у окна, будто это единственное место, где он чувствовал себя защищённо. Пальцы — слишком тонкие — держали подлокотник, и от света гирлянды его кожа казалась почти прозрачной. Гарри пару раз бросал на него быстрые взгляды, но гостей становилось больше, и заботы разваливались вокруг него, как волны. Джинни наконец подошла к Гарри, вытирая руки полотенцем и слегка устав от суеты. — Кажется, всё под контролем, — сказала она с облегчением, обвивая Гарри за шею. — У нас сегодня всё идёт идеально. Даже Лили ничего ещё не взорвала. Гарри хмыкнул. — Это потому что сейчас она занята тем, чтобы съесть столько пирожков Фреда, сколько сможет. Боюсь, взрыв — вопрос времени. Джинни наклонилась, поцеловала Гарри — мягко, почти символично: мы вместе, и всё хорошо. И ровно в этот момент раздалось: глухое, болезненное, надсадное — "кх… кх-кх…" Сначала Гарри подумал, что кто-то из детей подавился сладостью. Но кашель был взрослым. Резким. Рвущим. Драко. Гарри резко обернулся — и в ту же секунду понял: это не просто кашель. Драко согнулся, прижав руку ко рту. Его плечи дрожали. Кашель становился всё тяжелее, будто что-то внутри пыталось вырваться наружу. Скорпиус, услышав странные звуки, повернул голову и замер, глаза округлились. — Драко? — тихо, почти машинально, сказал Гарри. Но Драко уже не слышал. Он попытался встать — попытался, но ноги будто отказались. Мир вокруг замедлился: Рон перестал шутить, Гермиона подняла глаза, дети стихли, чувствуя что-то нехорошее. — Драко! — Гарри рванулся к нему. Но в тот миг, когда он оказался рядом, Драко сделал ещё один судорожный вдох - и его тело обмякло. Он осел в кресле, будто ниточка, держащая его, наконец оборвалась. Гарри едва успел подхватить его, чтобы он не ударился о пол. Скорпиус испуганно пискнул, собираясь заплакать. — Гарри? — голос Джинни дрогнул. — Он… — Он потерял сознание, — выдохнул Гарри, уже на автомате проверяя дыхание, пульс, всё, чему его учили. У Драко был пульс. Но слабый. Неровный. Слишком знакомый. Слишком опасный. Гарри поднял взгляд — встревоженный, напряжённый, почти звериный — на Гермиону. Гермиона уже подходила, бледная, понимая, что это не простая слабость. — Нам нужно его аппарировать в Мунго, — сказала она. — Сейчас же. Но Гарри уже держал Драко крепче, чем требуется, как будто боялся, что тот растворится в руках, как дым. Гарри проснулся резко — так, будто тело само выбросило его из глубины сна. Ладонь сжалась в кулак, сердце колотилось, как после погони. Несколько секунд он просто сидел, уставившись в темноту спальни, пытаясь понять, что было реальностью, а что — призраками прошлого. Сон. Опять тот же сон. Драко на кресле. Белый, молчаливый. Кашель. Рывок. И — пустота. Тот момент, когда он словно проваливался сквозь пальцы, рассыпался, исчезал — Гарри выдохнул, прикрыл лицо рукой. Кошмар был почти таким же, как пять лет назад, только хуже: теперь он не просто всплывал — он тянул часть Гарри обратно туда, в ту гостиную, где всё началось. Пять лет… Иногда казалось, что прошла целая жизнь. Иногда — что всё случилось вчера. Он посмотрел на часы: 4:27 утра. За окном небо только начинало светлеть, а дом был тих. Совсем другой дом, не тот, что был раньше. Джинни здесь уже не жила. Она ушла от него. Джеймс — только поступил в Хогвартс. Альбус и Лили — живут с матерью. Бываеюь у отца не часто. Дом пустел год за годом, но Гарри думал, что уже привык. После того обморока праздника уже не существовало. Гости ушли, дети были отправлены к Уизли, а Драко лежал в палате для экстренной магической помощи в «Святом Мунго». Гарри не ушёл. Он сидел у кровати, часами, не двигаясь. Гермиона сказала, что ему нужно поспать — он отказался. Рон предлагал сменить — Гарри даже не посмотрел. Ему было всё равно, что он выглядит усталым, злым, непробиваемым. Там, на дне груди, гудел тот самый страх: он исчезнет. Когда Драко пришёл в себя, Гарри почти бросился к нему. — Что это было? — голос дрожал слишком явно для Поттера. — Я в порядке, — выдохнул Драко, но говорил так, будто каждое слово резало горло. — Нет, ты не в порядке. Ты потерял сознание. Ты бледнее снега. Ты кашляешь так, будто тебя рвёт изнутри, Драко! Гарри наклонился ближе, глаза жгли. — Скажи мне. Что происходит? Драко отвёл взгляд, сжав пальцы в простыне. Он долго молчал… слишком долго. — Это… не опасно для кого-то ещё, — наконец произнёс он. — Я спрашиваю не про других, — голос Гарри стал резким, почти болезненным. — Я спрашиваю про тебя. Что с тобой? Уголки губ Драко дёрнулись — усталость, раздражение, капитуляция. Он тихо сказал: — Ханахаки. И тишина рухнула на них, как топор. Гарри не сразу понял. Слово знакомое — но слишком нереальное. Цветочная болезнь. Проклятие неразделённой любви. Магическая ябеда, что раскрывает чувства, которые человек хотел бы скрыть даже от себя. — Это… — Гарри сглотнул. — Это же смертельно. Драко усмехнулся уголком губ. — Если не… разрулить. Да. И в тот момент что-то щёлкнуло в Гарри — тихо, но необратимо. Его мысли сузились до одной: Он умрёт. Если я не узнаю, кого он любит. Это не был романтический порыв — это была та же ярость, что вела Гарри через войну. Одержимость. Инстинкт спасать. Навязчивое желание удержать человека от края пропасти. Тогда Гарри перестал уходить из палаты. Он сменял у Драко медиков. Он следил за каждым чихом, каждым вдохом. Он требовал от целителей пояснений, заставлял Гермиону делать независимую диагностику, сидел ночами, не отрывая взгляда от постели. Драко бесился, уставал, закрывался — но Гарри всё равно был рядом. И каждый раз, когда Драко кашлял и на салфетке появлялись лепестки, Гарри бледнел сильнее его. Он шептал: — Скажи мне имя. Умоляю. Я никому не скажу. Я просто… Я не хочу потерять тебя. Драко молчал. Иногда злился. Иногда отворачивался, притворяясь спящим. Но болезнь только медленно, мучительно прогрессировала. Джинни выдержала два месяца. Два месяца, в течение которых Гарри приходил домой только переодеться и увидеть детей. Он говорил о Драко больше, чем о Джинни. Он спорил, кричал, требовал, чтобы она поняла, что он не может бросить друга умирать. Но она знала кое-что, что Гарри не хотел признавать: — Ты не просто беспокоишься, Гарри, — сказала она однажды. — Ты… — Джинни вздохнула, и в голосе услышалась боль. — Ты горишь этим. Побольше, чем мной. Больше, чем нами. Гарри молчал. Он не мог оправдаться. Не мог солгать. Он сам не понимал, что с ним происходит. Их брак держался — по инерции, ради детей, из привычки. Но трещина появилась тогда. Джинни всегда знала: он бы бросил всё ради Драко, даже если бы Драко этого не просил. Она сказала об этом тихо, без истерики: — Ты его любишь? Ты боишься его потерять больше, чем кого-либо в жизни. И Гарри не нашёл слов, что ответить. Он сам не знал. Через три года она подала на развод. Гарри медленно обхватил ладонями ещё тёплую кружку, хотя кофе давно остыл. Он сидел за кухонным столом, глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри нарастает тот самый зуд — тихий, упорный, невыносимый. Привычный. Знакомый ему вот уже много лет. После таких снов он никогда больше не засыпал. Он налил себе ещё — руки слегка дрожали — сделал пару глотков, но горечь только усугубила тревогу. В груди росло ощущение, будто что-то сжимает сердце невидимыми пальцами. Драко. Мысль вспыхнула так ясно, что он почти услышал её, как голос. Гарри поднялся. Оставил кружку на столе. Даже не подумал надеть куртку. Просто пошёл — туда, куда вёл страх. И через секунду — хлоп — тишина его пустой кухни сменилась тишиной другого места. Дома Малфоя. Он здесь бывал так часто, что магия давно запомнила его. Его сила, хоть он редко о ней думал, позволяла ему появляться в ограниченно защищённых местах без видимых признаков взлома. Драко… не запрещал. Никогда. Теперь дом встретил его привычной мягкой тишиной. В коридоре было полумрачно, воздух пах чем-то нежным — ладаном, свежими травами, и ещё чем-то еле уловимым, цветочным… но это Гарри выбросил из головы. Он не хотел думать об этом запахе. Он шагал почти бесшумно, хотя и без того знал — дом молчаливо признавал его своим. Гостиная — светлая, с аккуратно сложенными книгами. Детских вещей почти не было: Скорпиус жил у матери уже третий год. Кардиган, брошенный на кресло. Половина шахматной партии, замершая на кофейном столике. Всё спокойное, тихое, слишком идеальное. Но Гарри прошёл дальше — в единственную комнату, где ещё что-то могло происходить. Пол под его ногами будто запоминал каждый шаг. Он остановился у двери в спальню. Секунда. И толкнул её. Тихо и осторожно. Так, будто там могло быть что-то хрупкое. В комнате царил полумрак — шторы чуть дрогнули, пропуская тонкий луч света с улицы. Постель была взъерошена движением спящего. Драко лежал на боку, одна рука под подушкой, другая как будто в попытке дотянуться до чего-то невидимого. Слабая бледность кожи казалась почти светящейся в утреннем сумраке. Волосы растрепались по подушке, дыхание — едва слышно, но ровно. Гарри замер на пороге, будто боясь спугнуть сам факт того, что он дышит. Только через несколько секунд он подошёл ближе — бесшумно, как призрак. Сел в кресло рядом с кроватью. И замер. Смотрел. Следил за каждым медленным подъёмом груди, как будто эти движения удерживали мир от распада. Глубокий вдох. Пауза. Выдох. Гарри поймал себя на том, что дышит синхронно. Он наклонился ближе — так тихо, что ткань кресла едва шевельнулась — и всмотрелся в лицо Драко. В ресницы, дрогнувшие во сне. В линию губ, чуть сжатых, будто даже во сне он держал всё в себе. И этот момент был неправильно интимным — неправильным не в романтическом смысле, а в слишком личном. Ни один человек не должен так зависеть от другого. Но Гарри зависел. До боли в рёбрах. Он не осознавал, что его рука уже почти коснулась края одеяла — как будто нужно было убедиться, что ткань тёплая. Что Драко не исчезнет, если моргнуть. Не растворится как дым. Тихий вдох. Тихий выдох. Он жив. И Гарри впервые за ночь сделал нормальный вдох. Он откинулся в кресле, но глаз не отвёл. Драко спал — красиво, хрупко, слишком тихо. И Гарри охранял этот сон так, как когда-то охранял границы мира. Так, как будто от этого зависела его собственная жизнь. Гарри сидел неподвижно, как статуя, но тела уже не слушалось — слишком много ночей подряд он проводил так. Слишком много раз выбирал эту комнату вместо собственной. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить сердце. Ошибка. Запах ударил в него мгновенно. Яркий. Насыщенный. Цветочный до тошноты — будто кто-то распахнул в комнате сад, залитый росой. Этот аромат Гарри ненавидел. И боялся. Потому что он был сигналом прогрессии Ханахаки. Запах становился сильнее, когда чувства больного обострялись. Когда болезнь… цвела. Гарри сжал подлокотники кресла. Мир слегка поплыл, сердце ускорило ход. Только не это. Сейчас нет. Он не сразу понял, что тяжёлый вдох сорвался с шипением — слишком громко. На кровати что-то дрогнуло. И голос — хриплый, сонный, раздражённый: — …Поттер. Драко повернулся на спину, щурясь от слабого утреннего света. Волосы растрепались, одеяло сползло, обнажив худые ключицы. — Скажи мне, — пробормотал он, закрывая лицо рукой, — что ты не стоишь у меня над душой и не пялишься, как маньяк. Пауза. Драко медленно убрал ладонь с глаз — и увидел Гарри. Увидел, как тот сидит, чуть согнувшись, бледнее простыней, дыша слишком часто. Серые глаза мгновенно прояснились. — …Гарри? — голос сорвался на полутон. — Ты… что с тобой? Гарри попытался вдохнуть через рот, но аромат всё равно давил, забивая лёгкие. — Всё… — выдохнул он. — В порядке. — В порядке? — Драко резко сел, морщась от тянущей боли в груди. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал тролль. Или… — он вдохнул и сам поморщился, — чёрт. Слишком сильно пахнет? Гарри кивнул. Не доверяя голосу. Драко вздохнул, прикрыв глаза — виновато, устало, с оттенком злости на самого себя. Он знал, что значит этот запах. Знал, что Гарри реагирует на него почти так же сильно, как он сам. — Ты и правда ненормальный, — прошептал он. — Опять сюда аппаратировался в середине ночи, да? Гарри сжал зубы. — Мне приснилось… — Конечно приснилось, — отмахнулся Малфой с попыткой ехидства, но настроение сбилось — он видел, как дрожно сжались пальцы Поттера. — Ты же… — он резко оборвал фразу, когда увидел, как Гарри прижимает ладонь к груди, словно от боли, — ладно. Хватит геройства. Он вздохнул, почти смирившись: — Хочешь кофе? Гарри поднял глаза — медленно, словно ему было стыдно, что помощь нужна ему, а не Драко. — Я… — голос сорвался. — Да. Наверное. Драко уже откинул одеяло, пытаясь встать. Гарри рванулся. — Не вставай! — выдохнул он, а потом зажмурился, проклиная себя за этот тон. Драко застыл. Медленно повернулся к нему. И впервые за утро улыбнулся — маленько, едко, но по-человечески. — Поттер, — протянул он, — я ещё не настолько плох, чтобы не дойти до кухни. Гарри сжал подлокотник так, что костяшки побелели. А Драко смотрел — внимательно. Даже слишком. — Кроме того, — добавил он тише, — если ты вот так будешь дышать у меня в спальне, то потеряешь сознание быстрее, чем я. Он поднялся — медленно, но уверенно. Обернулся через плечо. — Пошли. Сделаю тебе кофе. И объяснишь мне, какого чёрта ты опять решил устроить ночной дозор у моей кровати.