Кого ты любишь?!

Драко медленно повернулся к Гарри, чуть щурясь от утреннего света, пробивавшегося сквозь шторы, и произнёс с оттенком усталого раздражения: — Поттер, уверяю тебя, я ещё не настолько плох, чтобы не дойти до кухни самостоятельно. Но Гарри, будто не слыша слов, продолжал сидеть на краю кресла его пальцы всё так же судорожно сжимали подлокотник старого кресла, и белизна костяшек казалась вызывающе резкой на фоне полутени спальни. В какой-то миг Драко поймал себя на мысли, что никогда ещё не видел на лице Гарри этого странного, почти болезненного смешения тревоги и отчаянной привязанности — выражения, от которого внутри у Драко что-то сжималось плотнее, чем сама болезнь. Он позволил себе секундную слабость — задержать взгляд на Гарри чуть дольше, чем прилично. Слишком внимательно. Слишком изучающе. Как будто хотел убедиться, что это действительно Гарри, живой, стоящий перед ним, а не очередная тень из ночных видений. — Кроме того, — добавил он тише, — если ты вот так будешь дышать у меня в спальне, то потеряешь сознание быстрее, чем я. Это прозвучало почти легко, как небрежная насмешка, но под словами скрывалось напряжение, которое Гарри, вероятно, не заметил, а вот Драко ощутил слишком ясно: дыхание Поттера действительно стало неровным. Цветочный запах, вырывавшийся из его собственной груди, был тонким, неуловимым — но если кто-то стоял слишком близко, этот аромат давал о себе знать, вызывая лёгкое головокружение, будто магия сама предупреждала о границах, которые лучше не пересекать. Он поднялся на ноги — чуть медленнее, чем рассчитывал, но по-прежнему уверенно, чтобы не выдать слабости, — и выглядел бы совершенно невозмутимым, если бы не едва заметное дрожание руки, которое он спрятал за складками ночной мантии. На полпути к двери Драко остановился, словно вспомнив о чём-то малозначительном, и бросил взгляд через плечо, не позволяя себе улыбнуться: — Пошли. Сделаю тебе кофе. А ты — объяснишь мне, какого чёрта снова решил устроить ночной дозор у моей кровати. Глухой смешок Гарри вполне мог бы развеять напряжение, но этого не произошло. Поттер поднялся слишком резко — почти вскинулся — и шагнул вперёд так, будто что-то внутри него толкнуло его в действие. — Я не мог уснуть, — тихо сказал он, глядя не на Драко, а куда-то в пол. — И я… волновался. Это последнее слово повисло между ними, словно магический след от неправильно завершённого заклинания: тягучий, опасный, липкий. Драко почувствовал резкий отклик внутри груди — едва заметное движение, которое можно было принять за спазм, но он слишком хорошо знал, что именно происходит. Лепестки, свернувшиеся глубоко под рёбрами, словно откликнулись на интонацию Гарри, на ту дрожащую теплоту, которую Поттер даже не пытался скрывать. Нужно было отвлечь, отвести в сторону, отрезать на корню. — Я… э-э… зубы, — с нескрываемым раздражением произнёс он, словно это было срочной и неоспоримой задачей. — Почистить. Подожди внизу. Он не стал дожидаться ответа — просто вышел в коридор, прикрыв за собой дверь чуть быстрее, чем следовало. Как только замок щёлкнул, Драко позволил себе то, чего не мог при Гарри: на мгновение прижался плечом к стене и закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание, чтобы непроизвольный кашель не сорвался раньше времени. Вот до чего мы дошли, подумал он с горькой усмешкой. Бравый Малфой, который прячется в ванной, чтобы Поттер не заметил, как у него дрожат руки. Он прошёл в ванную, включил кран — звук воды давал иллюзию спокойствия — и опёрся ладонями о раковину, глядя на своё отражение. Лицо казалось нормальным: чуть бледнее обычного, но всё ещё собранным, изящным, иронично-сдержанным. Любой посторонний решил бы, что он слегка не выспался, но в целом полностью в порядке. Глупость. Глупейшая из всех возможных лживых масок. Драко выключил воду и, собрав остатки самообладания, выпрямился, будто надеясь, что привычная осанка сможет вернуть уверенность, которая последние месяцы ускользала из-под ног. Он провёл рукой по волосам, глубоко вдохнул — осторожно — и открыл дверь. И сразу застыл. Гарри стоял в коридоре, всего в нескольких шагах от ванной, и выглядел так, будто все эти минуты просто стоял и ждал. Не случайно проходил мимо, не услышал шум воды — нет. Он стоял здесь намеренно, напряжённый, сосредоточенный, почти звериным инстинктом отслеживая каждое движение Драко. — Поттер, — устало протянул он, даже не пытаясь скрыть раздражения, — ты должен быть на кухне. Я сказал — подожди внизу. — Ага, — фыркнул Гарри, сдвигая брови. — Конечно. Прямо сейчас. В следующую секунду что-то произошло слишком быстро, чтобы Драко успел возмутиться: Гарри шагнул вперёд, обхватил его одной рукой под коленями. на ковёр, на что угодно! Это нелепо, возмутительно и абсолютно— — Удобно, — спокойно закончил Гарри, без видимого усилия удерживая его, будто Драко весил не больше совы. — И безопасно. И раз ты выглядишь так, как будто сейчас снова врежешься в стену, я не собираюсь рисковать. — Я не кисейная дама! — пытался держать лицо Драко, цепляясь за остатки достоинства. — Я взрослый мужчина. И отец. И, чтобы ты знал, прекрасно способен спуститься по лестнице сам! — Поздравляю, — невозмутимо бросил Гарри. — На кухню мы спустимся так. И он сделал первый шаг по лестнице. Драко сжал губы в тонкую линию, пытаясь сохранить хотя бы видимость хладнокровия, хотя внутри всё, казалось, кипело — от злости, от растерянности, от слишком опасного тепла, которое поднималось от этого внезапного, почти интимного контакта. Гарри держал его так бережно, так легко, будто это было самой естественной вещью на свете. Аромат — тонкий, сладкий, цветочный — начал расползаться в воздухе, как предупреждение. Гарри чуть поморщился, но ничего не сказал. Только крепче держал его. Внизу, не выпуская Драко, он прошёл через гостиную, затем на кухню, аккуратно усадил в кресло и лишь после этого отступил на шаг, будто проверяя: дышит ли нормально, не закружилась ли голова, не дрожат ли пальцы. И, убедившись, что всё под контролем, не дал Драко ни секунды, чтобы набраться сил для нового возмущения. Сделал шаг к плите, включил чайник, достал две кружки, начал что-то резать на разделочной доске — и всё это с таким выражением лица, как будто он, чёрт возьми, жил тут всю жизнь. Драко, чувствуя, как раздражение борется с бессильной ухмылкой, процедил: — Гарри, я вполне способен сам приготовить себе кофе. И завтрак. И ещё — это мой дом. Ты понимаешь, насколько нелепо— — Я переезжаю к тебе. Слова прозвучали спокойно.Как будто Гарри обсуждал прогноз погоды. Как будто это не рушило последние остатки равновесия, за которые Драко цеплялся всеми силами. Он моргнул.Раз.Другой. — Что… прости? — голос прозвучал хрипло, не так, как он планировал. Гарри повернулся к нему, опёрся руками о столешницу и сказал так, будто всё уже решено: — Я переезжаю к тебе. Сегодня. Или завтра утром — как тебе удобнее. И, прежде чем Драко успел хотя бы вдохнуть для гневной тирады, Гарри продолжил: — Я больше не собираюсь сидеть ночами дома и гадать, дышишь ты или нет. Не собираюсь ждать новостей из Мунго... Он запнулся.Только на секунду. Поттер выдохнул и закончил тихо, упрямо: — Я переезжаю. И точка. На мгновение в кухне воцарилась тишина — настолько густая, что Драко почти услышал собственное сердцебиение, ускоренное, сбивчивое, болезненно отдающееся в рёбрах. Он понимал, что Гарри не шутит. Он действительно готов бросить всё и переехать сюда. Сесть у порога, если потребуется. Наблюдать. Следить. Заботиться. И это знание было хуже любого приступа — потому что, если Поттер останется, цветы в его груди расцветут раньше, чем он успеет моргнуть. Нужно было ударить по самому больному месту. Единственному, которое гарантированно заставит Гарри отступить. Пусть ненавидит. Пусть злится. Главное — пусть уйдёт. Драко выпрямился в кресле, скрестив руки на груди, словно собираясь вести переговоры с вражеской стороной, и, не скрывая ледяного сарказма, произнёс: — Прекрати нести чушь, Поттер. Ты должен быть со своими детьми. Слышишь? С детьми, которые нуждаются в отце, а не сторожить… — он сделал паузу, позволив словам стать ещё острее, — ходячий труп. Гарри замер, как будто по нему ударили заклятием. Драко продолжил, медленно, выверенно, с тем самым холодом, которым когда-то пользовались Малфои, чтобы защищать свою честь, но который теперь был оружием направленным исключительно против одного человека — и против самого себя: — Это нелепо. И безответственно. И, честно говоря, ты ведёшь себя как идиот. У тебя трое детей, Поттер, а ты вместо того, чтобы проводить с ними время, сидишь в моём коридоре и смотришь, дышу ли я. Звучит как бред. Полный, совершенно клинический бред. Гарри не пошевелился. Не моргнул. Только пальцы крепче сжали край стола, так, что суставы снова побелели. Драко должен был остановиться. — Ты хочешь, чтобы они росли, зная, что их отец променял их на… — он усмехнулся глухо, почти жестоко, — на больного Малфоя, который всё равно уже наполовину в земле? Вот это, Гарри, действительно… выдающийся образец твоей Gryffindor-глупости. Повисла тишина, тяжёлая, обжигающая. Гарри медленно выпрямился. Очень медленно. И Драко понял, что попал — слишком точно, слишком глубоко. Но если это его спасёт — значит, так и должно быть. Поттер вдохнул, выдохнул — и сказал тихо, слишком тихо: — Не смей. Пауза. — Не смей использовать моих детей, чтобы оттолкнуть меня. Драко открыл рот, чтобы парировать, но Гарри уже шагнул вперёд — не угрожающе, не агрессивно, но так близко, что воздух между ними натянулся, как струна. — Они в порядке, — произнёс он, медленно, словно каждое слово приходилось вытягивать из груди. — Им не нужно моё круглосуточное наблюдение. Они знают, что я их люблю. Они счастливы. И главное — они понимают, что иногда надо быть рядом с теми, кто нуждается в тебе больше всего. — Я не нуждаюсь… — начал Драко, но Гарри выступил вперёд ещё ближе. — Врёшь, — спокойно перебил он. — И я устал делать вид, что не слышу эту ложь. Гарри спокойно шагнул ближе — именно это спокойствие и сорвало в Драко последние внутренние держатели. Он почувствовал, как внутри что-то натянулось до боли — как стебель под корой, готовый хрустнуть. Гарри говорил слишком мягко, слишком уверенно, будто знал, как правильно, будто имел право решать за него. Будто всё это — просто ещё одна проблема, которую Поттер обязан решить. Будто Драко — задача. И тогда Драко сорвался. — Да прекрати же ты наконец, Гарри! — выкрикнул он так резко, что голос дрогнул на последнем слове. — Ты не понимаешь! Вообще! Ничего! Гарри замер, но Драко уже не мог остановиться. Слова вырывались сами, острые, как рвущие лепестки. — Ты не можешь просто взять и… переехать. Поставить свою жизнь на паузу. Оставить своих детей! Ты не можешь прийти сюда и вести себя так, будто это нормально, будто я — подвиг, который ты должен совершить! Он шагнул назад, подальше от Гарри, будто расстояние могло спасти хоть кого-то из них. — Это НЕ нормально! — продолжал он, уже почти сорванным голосом. — Не правильно! И я… я не позволю тебе так делать. Не позволю жить здесь. Не позволю превращать мою болезнь в смысл твоего жалкого геройства! Гарри едва заметно вздрогнул. Драко чувствовал, как в горле поднимается что-то тёплое — магия, запах, который вот-вот сорвётся розовым дымом. Он сжал кулаки до боли. — Убирайся, — тихо, хрипло произнёс он, но это «тихо» было опаснее крика. — Из. Моего. Дома. Гарри не двинулся. И Драко — с отчаянием, которое можно было бы принять за ненависть, если кто-то не знал его так близко — повторил: — Убирайся, Поттер! Пока я… пока я ещё могу это сказать! Гарри медленно выдохнул, как человек, которому только что нанесли удар в солнечное сплетение, и сделал шаг назад. Но взгляд его оставался пронзительным, горячим, неподвижным, будто вопросы и протесты кипели внутри, но он не дал им вырваться. Драко отвернулся первым — единственный жест слабости, который он мог себе позволить. Он не посмотрел, как Гарри разворачивается. Не услышал звук шага. Не позволил себе увидеть выражение на его лице. Он просто стоял напротив стены, цепляясь пальцами за край стола, пока грудь не сжалась так сильно, что стало трудно дышать. И лишь когда тихий хлопок — глухой, сдавленный — обозначил, что Гарри всё же аппарировал, Драко позволил себе выдохнуть. Его собственные слова — убирайся, Поттер — отозвались эхом в затылке, словно кто-то произнёс их ещё раз, но уже не его голосом. Он хотел повернуться, подтянуть воздух в лёгкие, сделать шаг — любой шаг. Но тело замерло. Ноги стали ватными, пальцы онемели. Драко выдохнул, попытался вдохнуть глубоко… и не смог. Воздуха не было. Как будто кто-то внезапно сжал лёгкие кулаком. Драко резко согнулся, хватаясь за грудь — пальцы впились в ткань рубашки так, словно он пытался удержать расползающийся внутри разлом. Звук, что сорвался с его губ, был ближе к рваному, хриплому всхлипу. — Ч… чёрт… Ещё вдох. Резкая боль, простреливающая рёбра. И снова — ничего. Грудь будто наполнилась стеклом. Он пошатнулся, ударился плечом о стену. Мир качнулся перед глазами — свет, тень, знакомые очертания коридора расплылись. Другой вдох сорвался на кашель — тяжёлый, надсадный. Сначала — пара лепестков. Тысячу раз виденные, выученные до омерзения. Почти белые, как бумага. Мягкие. Безобидные на вид. Потом — ещё. И ещё. Кашель стал громче. Грудь свело судорогой. Плечи дрожали так, будто он замерз, но это была не простуда и не слабость. Это был страх. И чувство, которое рвало его на части. И наказание за то, что он сам выгнал. — Д… идиот… — попытался выдохнуть он, не понимая, кого сейчас ругает — Гарри или себя. Смех сорвался — истеричный, короткий — и тут же перешёл в новый приступ. Мир сжался до боли под рёбрами и до собственных рук, которыми он вцепился в грудь, как будто мог разорвать магию вместе с тканью. Он потерял равновесие. Колени ударились о пол — гулко, беззвучно в общей тишине дома. Драко согнулся почти пополам, одна ладонь скользнула по паркету, вторая всё ещё судорожно держала грудь. Боль прорезала грудь, как лезвие, и он почти упал лицом вперёд — успел выставить локоть, удержался на четвереньках. Дыхание рвалось. Зрение мерцало. Он услышал собственный хрип, будто чужой. — Г… Гарри… Имя вырвалось само — не как просьба. Не как слабость. А как инстинкт. Как выдох того, кто тонет. Но Гарри не было. И дом стоял тихий, холодный, слишком большой. И только лепестки на полу — хрупкие, живые, страшные — были единственным ответом. Драко ещё раз попытался вдохнуть — отчаянно, резко, будто в это можно было вложить приказ телу. И всё же вдох сорвался. Мир поплыл. Он рухнул на бок, прижав ладонь к груди. Лепестки сыпались изо рта, тихо, почти красиво. Боль стала яркой, как белый свет. И последняя мысль, прежде чем сознание начало тонуть, была абсолютно нелепой: Пусть он ушёл. Хорошо, что ушёл. Он… он не должен это видеть. Тьма подступила медленно, как сон, который невозможно оттолкнуть. И Драко перестал бороться. В тот самый миг, когда тьма сомкнулась над Драко, в другом конце волшебного Британии —не так далеко от его дома, но далеко от всех криков и кашля и горького запаха лепестков — что-то резко ударило по Люциусу Малфою. Амулет на его шее — тонкое серебро, вплетённое в старую семейную магию — вспыхнул так резко, что кожа под ним обожгла. Пульсирующая боль прошла прямо под ключицей, отдавая холодом по позвоночнику. Люциус замер. Треск — будто сухая ветка ломается посреди зимнего леса. Вторая вспышка — сильнее, резче.И потом — невозможная пустота. Как провал. Как вырванный кусок души. — Драко… — прошептал он, и слова прозвучали почти беззвучно, но от них по комнате прошло эхо. Он не стал ждать. Не стал думать. Даже не дал себе секунды, чтобы надеть мантию или позвать Нарисссу. Люциус просто исчез — резкий хлопок, магия, сплетённая из паники и крови, сорвалась с места грубо, почти силой. И в ту же секунду он появился в доме сына. Картина перед ним ударила, как пощёчина. Пол — усыпан лепестками, слишком многими, слишком бледными. Запах — сладкий, тошнотворный, удушающий. Тишина — мёртвая. И в центре этого — Драко. На боку, почти неподвижный, грудь вздымается едва заметно — слишком редко. Губы бледные, кожа холодная, под ресницами темнеют тени. У Люциуса сорвался короткий, глухой звук — не стон, но что-то близкое. Он бросился к нему на колени. — Драко… Драко, — голос дрожал, хотя он пытался удержать его в ровном тоне. — Сын мой, слышишь меня? Драко не шевельнулся. Только ещё один лепесток — мягкий, розоватый — упал с уголка его рта прямо ему на грудь. Люциус сжал зубы. Проклятие. Эта болезнь. Эта любовь, которую Драко пытался прятать от них всех годами. Холодный страх —родительский — захлестнул Малфоя так сильно, что руки его, обычно безупречно спокойные, дрогнули. Он подхватил сына на руки. Драко был лёгким. Слишком лёгким. Слишком хрупким. Как в детстве, когда он болел, и Люциус носил его по коридорам поместья. Но сейчас это было совсем другое — сейчас тело сына было мягким только потому, что в нём гасла душа. — Держись, — прошептал Люциус, прижимая Драко ближе. — Не смей… слышишь? Не смей оставлять нас. Он выдохнул резко, собирая магию в единый импульс. И аппарировал. Мунго встретил их криками — но ещё громче был звук, который разрывал тишину приёмного отделения: резкий, механический, издаваемый магловским аппаратом, который подключили к Драко. Люциус впервые в жизни видел магловский ИВЛ так близко — жестокий, холодный, дышащий за его сына. Трубка, аккуратно удержанная чарами, исчезала между побелевших губ. Ритмичный шум машины разрезал воздух — чуждый, тревожный, мёртвый. — Его дыхание не удерживается магией, — проговорил один из целителей сквозь маску, резко и сухо. — Только аппарат его держит. Состояние критическое—! Они уносили Драко дальше по коридору, а Люциус… Люциус лишь стоял, будто его ноги приросли к полу. Только когда дверь блока интенсивной магической терапии с грохотом захлопнулась, он сорвался. Он не думал. Не анализировал. Не советовался. Страх гнал его. Страх, которого он не испытывал даже в войну. Через секунду — резкий хлопок, и Люциус исчез, оставляя после себя лишь запах озона. Он появился в знакомой гостиной. Северус стоял у окна, зачитанный том в руках, когда воздух перед ним дрогнул. Он поднял глаза — и впервые за много лет увидел Люциуса не просто взволнованным. А разрушенным. — Северус, — голос был хриплым. — Он… Драко… Он не смог закончить. Голос сорвался. Слов не было. Северус закрыл книгу — тихо, почти бережно — и поставил её на подоконник. — Скажи, — произнёс он спокойно. — Что произошло. Люциус провёл рукой по лицу, будто пытался стереть панический след. — Ханахаки, — выдавил он. — Тяжёлый приступ. Самый сильный из всех. Я… я нашёл его на полу. Он не дышал. Не мог… — голос сорвался на глухой шёпот. — Они подключили к магловским устройствам. Магия не держит. Болезнь… вот-вот его заберёт. Северус выдохнул медленно — слишком медленно, чтобы это было простым удивлением. Скорее… признанием неизбежного. Северус выдохнул медленно — слишком медленно, чтобы это было простым удивлением. Нет. Это было признание неизбежного. Он смотрел на Люциуса так, как смотрят на человека, которому придётся сказать самое страшное. — Я уже говорил с ним об этом, — произнёс Северус тихо. — Много месяцев назад. Когда болезнь начала прогрессировать. Люциус поднял голову — резким, почти испуганным движением. — О чем? — требовательно. Северус отвёл взгляд к окну — будто собирался с мыслями. Но он не собирался. Он выбирал слова, которые никогда не хотел произносить. — О единственном способе остановить Ханахаки на терминальной стадии, — сказал он ровно. — О том, что остаётся, когда признание уже слишком опасно. — Говори ясно, Северус. — Голос Люциуса дрогнул, но стал жёстче. — Какой способ? Северус повернулся к нему. На лице — ни эмоции. Ни жалости. Только чистая фактология, которую он ненавидел. — Радикальное стирание памяти. Люциус застыл. — Что? — прошептал он. — Ты… — Не обычное, — перебил Снейп, и голос его был ровным, как лезвие. — Не выборочное. Не мягкое. Полное. Люциус резко побледнел.Северус продолжил: — Не то, что применяют после травм. Не селективное. Не мягкое. Я говорю о полном уничтожении цепочек воспоминаний на эмоциональном уровне. Стирается любовь. Стирается привязанность. Стирается всё, что привело к Ханахаки. Он замолчал на секунду, затем добавил ещё тише, почти шёпотом: — Но вместе с этим стирается часть личности. Северус поморщился — коротко, болезненно. — Нет. Он будет жив. Он будет функционировать. Он будет помнить магию, школу, войну, работу, навыки… Всё рациональное сохранится. Но то, что делает человека тем, кто он есть… — он слегка качнул головой. — Это будет неполно. Люциус закрыл глаза, прижимая пальцы к вискам. — И он согласился на это? Северус тихо рассмеялся. Безрадостно. — Драко Малфой? Добровольно согласиться уничтожить часть себя? Сотни раз он меня послал к чёрту. Сотни раз говорил, что лучше умрёт. Что он справится. Что болезнь отступит. — он запнулся. Люциус провёл рукой по лицу. — Но сейчас? Северус посмотрел на него долго и тяжело. — Сейчас он не в состоянии выбирать. Сейчас время выбирает за него. Когда Люциус вернулся в палату, он сел к Драко почти так же, как когда-то, много лет назад, садился на краешек его детской кровати в Мальфой-мэноре, когда тот болел после долгих перелётов на метле или перенапрягался на тренировках. Но сейчас не было ни привычной уверенности, ни ощущения, что отец здесь сможет исправить всё, как раньше. Только страх. Леденящий, высушивающий, огромный. Он обхватил ладонь сына обеими руками — осторожно, будто боялся сломать тонкие пальцы, хотя эти пальцы однажды держали палочку, способную переворачивать мир. Кожа была холодной, неестественно неподвижной. Дыхание — слабое, неровное, прерываемое шумом аппаратов. Магловские трубы, магические руны, светящиеся плетения чар — всё это выглядело нелепо, почти бессмысленно рядом с тем, что когда-то было его сильным, упрямым мальчиком. — Драко… — прошептал он, наклоняясь ближе, пытаясь уловить хоть намёк на реакцию. — Драко, держись. Слышишь? Я всё сделаю. Всё. Только… — голос надломился, словно тонкая стеклянная нить. — Только не смей умирать. Не смей. Он сжал его пальцы чуть крепче, почти отчаянно, будто хотел вернуть сына в тело силой прикосновения. Но палата оставалась тихой, холодной. Только пульс в магическом мониторе прыгал, словно нерешительный стук сердца — то ускоряясь, то проваливаясь. Гарри добежал до шестого этажа так, будто за ним гналась сама смерть. Он не помнил, как проскочил через контроль, как едва не сбил с ног какого-то стажёра, как распахнул стеклянную дверь. Лишь одно ощущение билось в висках: Он должен быть здесь. Он должен его увидеть. Он должен… Но шаги затормозили резко, будто ноги ударились о невидимую преграду. Перед дверью палаты стоял Люциус. Его фигура заполняла пространство — прямая, жёсткая, неподвижная до каменности. Плечи — напряжённые, как у человека, готового принять удар. Руки — за спиной, но в каждом пальце угадывалось такое сдержанное напряжение, будто бы внутри него кипела магия, ищущая выход. И Гарри внезапно понял: это — отец, который наблюдает, как его ребёнок умирает. Не политик. Не аристократ. Не тот мужчина, который столько лет смотрел на него с презрением. А просто человек, который теряет своего сына. Эта мысль ударила в живот так сильно, что у Гарри перехватило дыхание. Он медленно шагнул назад — будто этот шаг мог стереть его присутствие. Люциус не оборачивался, и от этого становилось ещё хуже: Гарри чувствовал, что, если тот увидит его сейчас, в его глазах прочитается всё, что он прячал. Из-за плеча он увидел Драко. Бледного, неподвижного, окружённого трубками и светящими рунами. Как будто его тело превратили в хрупкую стеклянную статую, которая может разбиться от любого прикосновения. И Гарри стало дурно. По-настоящему. Мир качнулся, воздух вышел из лёгких, словно кто-то ударил кулаком прямо под рёбра. Голову наполнила тягучая, душащая мысль: Это я? Это произошло из-за меня? Он развернулся — резко, резко, будто его могло заморозить на месте. И тут услышал тихий голос: — Гарри? Он обернулся уже на ходу — и увидел Асторию. У неё были красные глаза, словно она бежала сюда сразу после слёз. Волосы рассыпались по плечам, пальцы дрожали, но она держала Скорпиуса крепко — так крепко, как будто только её руки удерживали мир от распада. Мальчик сонно вскинул голову. Увидев Гарри, он улыбнулся — маленькая, неуверенная, тянущаяся улыбка ребёнка, который видит знакомое лицо в чужом холодном месте. — Дядя Гарри?.. — пробормотал он, протягивая ручку. Гарри замер. Его захлестнуло. Сердце болезненно сжалось. Плечи напряглись. Внутри всё сжалось. — Астория… — он едва выдохнул, будто каждый звук был ножом. — Я… не могу. Сейчас говорить. Прости. Она открыла рот, чтобы спросить что-то ещё, но Гарри уже отступал. Он отошел и почти побежал по коридору, потому что если бы он остался ещё на секунду — он бы или рухнул, или всё рассказал, или попытался выломать дверь в палату и встать рядом с Драко, хотя уже слишком поздно.