Кого ты любишь?!

Гарри аппарировал домой так резко, будто его выбросило из раскалённого пламени, и, оказавшись в гостиной, несколько секунд стоял совершенно неподвижно, пытаясь успокоить дыхание, которое упрямо рвалось из груди короткими, болезненно частыми толчками. Внешне комната была той же — уютной, тихой, наполненной мягким светом, — но в его голове всё будто шумело, трещало и заваливалось вовнутрь, создавая ощущение, что стены сжимаются и не дают возможности сделать нормальный вдох. Он прошёл к окну, открыл форточку, вдохнул холодный воздух, надеясь ощутить хоть намёк на облегчение, но ледяная струя, вместо того чтобы успокоить, лишь сделала дыхание ещё более поверхностным. Гарри захлопнул окно, машинально обернулся, прошёл через комнату, вернулся обратно, снова развернулся, словно его тело не могло найти удобного положения и вынуждено было непрерывно двигаться, чтобы не разорваться от напряжения. Он пытался заставить себя сесть — и даже сел, — но через минуту слишком резко вскочил, не выдержав давления собственных мыслей. Вода, которую он попытался налить, проливалась через край дрожащего стакана; книга выпадала из рук, едва он пытался удержать строку глазами; отчёт, который он открыл, чтобы отвлечься, превращался в бесформенную кашу из букв, не желавших складываться в слова. С каждой минутой внутри него нарастало ощущение беспомощности, будто в груди что-то сжималось в узел, становившийся всё твёрже, плотнее и больнее. Он снова посмотрел на часы и увидел, что прошло всего пять минут, хотя по ощущениям день должен был давно закончиться. И так продолжалось снова и снова: бесконечные пятиминутки, растягивавшиеся до вечности. Он ходил по дому уже не просто взад-вперёд, а как человек, пытающийся избежать собственных мыслей, и каждая попытка заставить себя расслабиться оборачивалась новой, более острой волной тревоги. В какой-то момент он понял, что стоит в коридоре, уставившись в стену, и не может вспомнить, сколько времени провёл именно так — без движения, без цели, просто зажатый ощущением, что где-то, совсем рядом, решается нечто важное и страшное, а он не имеет к этому доступа. Тени на стенах удлинялись, вечер медленно превращался в ночь, и время, которое днём растягивалось мучительно медленно, вдруг стало густым и вязким, словно мир погружался в темноту неохотно и с сопротивлением. Лишь когда за окном окончательно погасли последние отблески заката и город повернулся к миру своей тихой, сонной стороной, Гарри, не колеблясь ни секунды, поднялся наверх и открыл шкаф. Он вынул мантию-невидимку — ту самую, которую хранил там всегда, зная, что однажды она снова понадобится. Ткань скользнула по пальцам мягко и холодно, почти успокаивающе, и впервые за весь день Гарри почувствовал, что способен сделать что-то осмысленное. Он накинул мантию, глубоко вдохнул, вышел из дома и аппарировал к Мунго. Ночной фасад больницы казался огромным и почти безжизненным, тихим, как спящий зверь, но внутри тусклые лампы всё ещё мерцали на отдельных этажах, освещая длинные пустые коридоры. Гарри прошёл под мантией мягко, без малейшего звука, не потому что боялся быть пойманным, а потому что всё, что касалось Драко, казалось слишком личным, чтобы позволить чужим взглядам заметить его присутствие. Когда он поднялся на нужный этаж и приблизился к палате, сердце, которое весь день билось тяжело и неровно, вдруг сорвалось на учащённый, почти болезненный ритм. Он осторожно приоткрыл дверь и увидел Драко — неподвижного, бледного, окружённого мягким свечением чар, лежащего так тихо, что казалось, будто само время здесь замирает, боясь потревожить хрупкую тишину. Гарри подошёл к кровати, опустился на стул рядом и, не снимая мантии, наклонился ближе. Его рука оказалась в нескольких сантиметрах от ладони Драко, и только теперь он понял, что весь день дышал словно через узкую трубку, не позволяя себе вдохнуть по-настоящему. И когда он всё же коснулся тонких, прохладных пальцев Драко, мир стал тише — не спокойнее, но именно тише, будто шум тревоги внутри на мгновение уступил место чему-то более глубокому. — Я здесь, — прошептал он, слишком тихо для всего мира, но достаточно громко для одного человека. — Наконец. Гарри всё ещё сидел у кровати, спрятавшись под мантией так тщательно, будто ткань могла не только скрыть его тело, но и защитить от необходимости слышать собственные мысли. Он едва успел отдёрнуть руку от ладони Драко, когда дверь тихо щёлкнула, и в палату вошёл Люциус. Его шаги были уверенными, но в них присутствовала такая внутренняя тяжесть, что воздух вокруг словно провис. Почти сразу вслед за ним вошёл Северус — хищно-сдержанный. Гарри втянул голову в плечи, как будто это могло сделать его ещё менее заметным, и замер, стараясь даже не дышать. Люциус остановился у кровати, провёл ладонью по одеялу, не касаясь сына напрямую, словно боялся разбудить его прикосновением или, хуже того, убедиться в катастрофической хрупкости его состояния. Он долго всматривался в лицо Драко, и Гарри видел — да, даже сквозь толщу ткани — как напряжённо дрожит линия его рта. — Я не позволю, — наконец произнёс Люциус тихим, но отчётливо твёрдым голосом, в котором была такая сталь, что, казалось, она могла разрезать палату пополам. — Я не позволю стирать всё подряд. Мы должны быть точны. Если ты говоришь, что память можно собрать в фигурную работу, то именно так мы и поступим. Северус скрестил руки на груди, и его тень легла на изножье кровати, словно вторая, ещё более мрачная фигура. — Люциус, — начал он ровно, будто выговаривая сложную формулу, — я уже сказал, что стирание настолько глубоко, что выбирать, как в списке покупок, не получится. Это не аккуратная чистка. Это масштабное вмешательство. Мы не вынимаем одну нить. Мы вытаскиваем половину ковра, и всё остальное неизбежно провисает. — Я не спрашиваю о метафорах, — оборвал его Люциус, и голос его вспыхнул тем едва сдержанным огнём, который в юности заставлял всех замирать при его появлении. — Я спрашиваю о конкретике. Ты сказал: возможно сохранить рациональное, возможно сохранить функциональное. Значит, мы сохраним то, что важно. — Рациональное — это знания и компетенции, — напомнил Северус. — Магия. Боевая подготовка. Профессиональные навыки. Чёрт возьми, даже привычки. Но эмоции… люди… связи… Всё это держится не на логике. Ханахаки питается именно этим. Люциус обернулся так резко, что край его мантии вспорхнул, будто крылья. — Я не позволю стереть из его памяти Скорпиуса, — холодно отчеканил он. — Ни малейшей детали. Ни воспоминания о родах, ни того, как он держал его впервые на руках, ни утренних прогулок по саду. Это не обсуждается. Гарри едва сдержал тихий, рваный вдох. Он не знал, был ли это удар облегчения или наоборот — новая боль. Но то, как звучало имя Скорпиуса, как будто оно было единственным нерушимым якорем для Люциуса, пробирало до костей. Северус долго смотрел на Люциуса, не мигая, словно отмерял слова, которые мог себе позволить. — Если мы попытаемся оставить всё, что связано со Скорпиусом, — медленно произнёс он, — то очищение будет неполным. Болезнь может вернуться. Или не уйти вовсе. — Значит, вырежем только то, что её удерживает, — отчеканил Люциус. Это прозвучало так, будто он уже давно принял решение. Северус вздохнул — устало, без злости, но с такой глубокой горечью, что Гарри почувствовал, как внутри его всё обрывается. — Чтобы вырезать корень болезни, — сказал он тихо, — нужно знать, на кого она завязана. Люциус напрягся. — Мы выясним. — Люциус, — Северус покачал головой, — мы можем не успеть выяснить. У него осталось… часов тридцать, максимум. Затем от цветения начнутся необратимые процессы. Гарри закрыл глаза под мантией. Он и раньше чувствовал, что времени почти нет, но услышать это вслух — отрезало воздух. Люциус опёрся ладонями на металлический край кровати и наклонился, будто хотел накрыть собой сына, защитить его от всего мира, от всех решений, от всех предательств собственной судьбы. — Тогда мы не будем ждать, — сказал он. — Мы начнём немедленно. И мы сохраним всё, что имеет значение. Мой внук — часть Драко. Его любовь к сыну — часть его души. Я не позволю вам превратить моего мальчика в пустую оболочку. Северус посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. — Я попытаюсь, — тихо ответил он. — Но ты требуешь слишком многого даже от чудес. В палате повисла густая, почти ощутимая тишина. Северус стоял неподвижно, будто высчитывал траекторию заклятья в уме, а затем медленно поднял взгляд на Люциуса. В его глазах появилось выражение, которое Гарри видел всего пару раз за жизнь — серьёзность, граничащая с мольбой. — Я не смогу удержать структуру воспоминаний о сыне в одиночку, — сказал он негромко, но очень чётко. — Мне нужен помощник, который связан с Драко кровно. Такой узел памяти нельзя тронуть неосторожно. Люциус словно задержал дыхание. — Я справлюсь, — ответил он без колебания, и в голосе не было ни страха, ни сомнения; только жёсткая, выученная с юности решимость. Северус коротко кивнул. — Тогда встань рядом со мной. Мы попробуем удержать всё, что касается Скорпиуса, и удалить лишь то, что подпитывает болезнь. Люциус подошёл ближе к кровати — к сыну, который неподвижно лежал посреди белого, слишком светлого больничного пространства. Он протянул руку, положив её на темноватые, чуть влажные волосы Драко, и медленно, осторожно провёл пальцами, будто боялся навредить прикосновением. Гарри видел, как дрожит эта рука — такая же сильная и безошибочная, как на дуэлях, но сейчас впервые за долгие годы предательски неустойчивая. Северус поднял палочку. — Слушай меня внимательно, Люциус. Ты должен думать только о Скорпиусе. Только. О тех воспоминаниях, которые хочешь сохранить. Держи их перед мысленным взором так, как будто от них зависит его жизнь. — Она и зависит, — хрипло бросил Люциус. Гарри стоял неподвижно у стены под мантией, чувствуя, как его сердце бьётся настолько шумно, что он боялся, будто услышат. Он смотрел на происходящее так, будто его взгляд был прикован магией, не позволяющей отвести глаза ни на секунду. Казалось, всё внутри него сжимается до болезненной, узкой точки, а грудь не справляется с собственным дыханием. Северус шагнул ближе к изголовью, и его голос стал низким, сосредоточенным, наполненным той самой силой, перед которой когда-то дрожали стены Большого зала. — На счёт три. Один… два… Северус резко взмахнул палочкой. — ОБЛИВИЭЙТ! Белая вспышка, яркая как рваный разряд молнии, ударила в неподвижное тело Драко. В тот же миг Люциус добавил собственную магию — более мягкую, тёплую, золотую, как защита, которой он окружал сына с раннего детства. Потоки заклинаний столкнулись, переплелись, закружились над телом Драко, и воздух в палате мгновенно стал плотным, вязким, словно наполненным электричеством. Кровать под Драко дрогнула. Стеклянные приборы на столе звякнули, провожая вспышку дрожью. Волосы на руках Гарри встали дыбом под мантией. И всё это длилось всего несколько секунд — но таких длинных, что Гарри мог бы поклясться, что мир успел стареть вместе с ним. Он смотрел, как магия, похожая на сплетённые нити света, проникает в сознание Драко — мягко, но бесповоротно. Как будто кто-то разворачивал страницы книги и аккуратно вырывал из них отдельные, тщательно выделенные строчки, стараясь не тронуть остальное. Люциус стиснул зубы, его плечи напряглись, как будто он лично удерживал на руках падающий мир. Северус концентрировался до предела — лицо его стало серым, внимание исцарапывало воздух. Гарри чувствовал себя человеком, стоящим перед пропастью и понимающим, что любое движение — слишком поздно. Он не мог вмешаться. Не мог сказать. Не мог исправить. Он только смотрел. И этого зрелища ему хватило, чтобы разбить сердце. Магия погасла так же внезапно, как вспыхнула. Драко остался неподвижен, его грудь слабо поднималась под действием аппарата, который удерживал дыхание. Ничто не подсказало, что изменилось внутри — какие воспоминания растворились, какие остались. Только тягучая, мучительная тишина. Северус медленно опустил палочку, выдыхая так, будто только что пробежал марафон. — Всё, — прошептал он. — Мы сделали всё, что могли. Люциус стоял неподвижно, как мраморная статуя, только пальцы его всё ещё лежали на волосах сына — не позволяя себе отнять руку. Гарри смотрел на это, чувствуя, что внутри него что-то рвётся, ломается, трескается по швам. Он понимал: часть Драко только что исчезла. Навсегда. Он сглотнул, не чувствуя собственного горла, и впервые за много дней захотел закричать. Драко оставался неподвижен — словно статуя, лишённая собственного дыхания, и лишь равномерный шум аппарата, ритмичный и чужой, выдавал, что тело всё ещё замыкает на себе жизнь. Никакого движения под веками, никакого дрожания пальцев. Пустота там, где когда-то была бы реакция даже в бессознательном состоянии. Люциус долго не отходил от кровати. Дольше, чем подобало бы человеку, всю жизнь учившему держать лицо и никогда не показывать слабость. Он смотрел на сына так, будто пытался разглядеть в его чертах подтверждение того, что всё ещё поправимо. Что что-то осталось. Что магия не забрала лишнего. Он наклонился медленно, очень медленно, словно боялся потревожить хрупкую конструкцию заклятья, и прикоснулся губами ко лбу Драко. Спокойно, почти церемониально, но с той глубокой, скрытой нежностью, которую не знал никто, кроме тех, кто видел Люциуса рядом с маленьким, бледным ребёнком в старых коридорах поместья. — Я вернусь, — прошептал он. Не обещание. Не просьба. Констатация. Северус слегка наклонил голову — не столько кивок, сколько знак того, что слышит и разделяет. Он дотронулся до края простыни, будто проверял, что заклинание стабильно, и сказал негромко: — Теперь ему нужно время. Ничего больше мы не можем сделать, Люциус. Они вышли тихо. Дверь закрылась мягко, безо всякого хлопка, но звук всё равно прозвучал в ушах Гарри как удар. Как окончательная черта, оставляющая его по эту сторону стены — один на один с тем, чем он боялся стать: свидетелем конца. Гарри стоял несколько секунд неподвижно, словно обескровленный. Мантия-невидимка сползла с рук сама собой — он даже не почувствовал, как пальцы разжались. Ткань мягко упала на пол, но Гарри смотрел не туда. Он смотрел на Драко. Совсем бледного. Неподвижного. И всё ещё красивого, даже сейчас — так, как бывает красива мраморная фигура перед гробницей. Тело Гарри наконец распознало, что он слишком долго стоял без воздуха, и он втянул в лёгкие резкий, болезненный вдох. Но в голове не было ни мыслей, ни паники. Только тишина. Тот самый пустой, звенящий вакуум, который приходит не от спокойствия, а от слишком большой боли. Гарри медленно подошёл к кровати и сел на краешек стула, словно боялся спугнуть хрупкий покой. Его рука, дрожащая так, что он это едва осознавал, нашла ладонь Драко. Лёгкая. Холоднее, чем должна быть. Гарри переплёл их пальцы, как будто боялся, что иначе Драко растворится. Он наклонился вперёд, опёрся локтем о край кровати и, закрыв глаза, уткнулся лбом в их соединённые руки. Слова не приходили. Мысли не формировались. Не было ни отчаяния, ни гнева, ни даже ощущения, что что-то нужно сказать. Было только это — тишина, ровная, бездонная, как пустота за границей мира. Та, что возникает, когда сердце слишком устало, чтобы биться громко. Гарри сжал пальцы чуть сильнее. Не требуя ответа. Не надеясь. Просто… пытаясь удержать. Хотя бы руку. Хотя бы эту минуту. Гарри не помнил, в какой момент ночь перестала быть ночью. Ему казалось, что он сидел у постели Драко вечно — в этом узком пространстве между аппаратом, бесконечностью и собственным дыханием, которое то учащалось, то проваливалось в тишину. Когда глаза начали закрываться сами собой, он не сопротивлялся. Мантия скользнула с колен, он поднял её автоматически, накрылся тупым жестом — не для скрытности, а чтобы просто сохранить иллюзию кокона, в котором боль не такая жёсткая. Он заснул, склонившись вперёд, всё так же держась за руку Драко. И впервые за многие часы… в этой руке было тепло. Едва-едва. Но оно было. Тепло, которое он не заметил. Гарри заснул, сам того не заметив. Он сидел у койки слишком долго, считал гудки аппаратов, следил за ровным движением груди Драко, убеждая себя, что пока это движение есть — всё ещё можно не думать о последствиях. Мантия невидимка сползла на пол, он даже не стал её поправлять. Голова склонилась на край матраса, пальцы всё ещё сжимали ладонь Драко — уже не отчаянно, а почти автоматически, как будто так было всегда. Сон пришёл неглубокий, рваный, без образов. Когда Драко проснулся, было темно и тихо. Первое, что он ощутил, — чужое присутствие. Не магию, не угрозу, а именно человека рядом, слишком близко. Он медленно повернул голову и увидел силуэт мужчины, сидящего у его кровати, склонившегося вперёд, с головой, опущенной на край матраса. Незнакомого. Дыхание сбилось мгновенно. Рука дёрнулась, инстинктивно, резко — Драко сорвал с лица дыхательную маску, воздух рванул в лёгкие слишком быстро, болезненно. — Что за… — хрипло выдохнул он. Шорох движения разбудил Гарри. Он вскинул голову сразу, резко, будто его толкнули. Несколько секунд он просто смотрел — не моргая, не веря, что глаза перед ним открыты. — Драко… — выдохнул он с облегчением, которое не успел сдержать. — Ты очнулся. Он поднялся слишком быстро, наклонился ближе, совершенно забыв обо всём, кроме этого простого факта: Драко жив и смотрит на него. Гарри осторожно, но уверенно обнял его — коротко, не задумываясь, как это выглядит со стороны. — Ты напугал меня, — сказал он тихо, быстро, как человек, который держал эти слова в себе слишком долго. — Я думал… я правда думал, что ты… Драко напрягся всем телом. Он не ответил на объятие. Не узнал жест. Не узнал голос. Его взгляд метался по лицу Гарри — внимательный, холодный, оценивающий, как у человека, который очнулся в чужом месте и пытается понять, где он и кто перед ним. — Убери руки, — сказал он слабо, но отчётливо. Гарри замер. Отступил на полшага, всё ещё не понимая. — Что? Драко, это я… — Кто вы? — перебил Малфой. Голос был сухим, чужим. — И что вы делаете у моей кровати? Слова прозвучали без злости. Без истерики. Просто как вопрос. Именно это и было хуже всего. Гарри открыл рот, закрыл, снова открыл. В голове вдруг стало пусто — не шумно, не больно, а именно пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. — Я… — он запнулся. — Я Гарри. Я твой… Он не закончил. А кто он? Друг? Потому что понял. Не умом — чем-то глубже. По тому, как Драко смотрел. По отсутствию узнавания. По ровному, отстранённому выражению лица. Это было не недоумение. Это было отсутствие прошлого. — Я не знаю вас, — сказал Драко спокойно, кашель вырвался резко и неожиданно. Кашель был слабый, словно болезнь давала знать, она еще тут — Позовите, пожалуйста, целителя. И… выйдите. Этого хватило. Гарри отступил ещё на шаг. Потом ещё. Он кивнул — глупо, машинально, как будто извиняясь за неудобство. — Прости, — сказал он, сам не зная, за что именно. Он схватил мантию с пола, развернулся и почти выбежал из палаты. Не аппарировал — просто шёл быстро, слишком быстро, пока коридор не начал расплываться перед глазами. Только когда за спиной закрылась дверь в палату, Гарри остановился. Он стоял, упираясь ладонями в холодную стену, и впервые за много лет понял: той жизни, в которой он жил последние пять лет, больше нет. Она закончилась только что.