stigma

Машины отъезжают от особняка клана Нишимура ровно в четыре часа утра, двигаясь к частному аэропорту. Феликс бросает взгляд в окно, на отдаляющиеся фигуры Сойчи и Рики, замершие во дворе дома под светом уличных фонарей. Окружающие их, пряча от чужих глаз, горные массивы расступаются вдоль узкой дороги, провожая прочь. В темноте они почти сливаются с небом и смотрятся не так внушительно, как смотрелись при свете дня. Холодная ладонь опускается на бедро, поглаживая через ткань брюк. — Ёбо, — шепчет Хёнджин, наклонившись к уху брата, — не мёрзнешь? Разве что от твоего присутствия рядом. — Нет, — сухо. Феликс не смотрит на него принципиально. После того, что устроил Хёнджин вчера, чувствует на это полное право. Потому что нет смысла: ведёт Феликс себя послушно или не ведёт, уважаемый глава всегда возьмёт то, что захочет. Тихий смешок и холодные пальцы касаются лежащих на шее сбоку волос, мягко убирая и открывая кожу. — Разве так разговаривают с уважаемым главой? — мурчит Хёнджин, прижимаясь мокрыми, ледяными губами к вене на горле брата. — Хён кончил два раза в мой рот, а всё равно недоволен? Как эгоистично. Феликс кусает щёку изнутри до привкуса железа на языке и продолжает упрямо молчать. Прежняя стратегия с Хенджином просто не работает, никакая показательная покорность не смягчает его затвердевшей колющей терновыми ветвями больной похоти. Стоит губам Хёнджина сместиться ниже, к сгибу шеи, приспустив ворот пальто вместе с воротом рубашки, и Феликс ведёт плечо, слабо отпихивая. Бросает нервный взгляд на открытое окошко перегородки между ними и сидящим на водительском сидении Тэхёном. — Прекрати, — шепчет с растущей паникой, пока Хёнджин настойчиво притягивает ближе к себе, перехватив за талию. — Я так жду, когда мы вернёмся домой, — шумно выдыхает у уха тот. И лезет рукой под пальто, расстегнув пуговицы в районе живота. Совсем ёбнулся?! Феликс видит, как Тэхён бросает на них взгляд через зеркало заднего вида. Смотреть сюда ему никакой необходимости нет, учитывая, что все экраны, передающие видео с окружения машины, находятся рядом с панелью управления, у руля. Стыд пинает сердце, Феликс чувствует себя грязной-грязной шлюхой, а не первым сыном основной ветви семьи Хван. Горючая злоба мешается с обидой от понимания своего сраного, своего реального положения в этом вонючем клане. Нет. Ни за что! Резко дёрнув плечом снова, на этот раз сильнее, Феликс пихает Хёнджина в грудь, намекая отодвинуться. Поворачивается лицом, впиваясь похолодевшим взглядом. — Ну так жди дальше, как положено ждать воспитанному младшему, — отбивает каждое слово, не скупясь на проскользнувшую мрачную насмешку. Если с послушанием не работает, то никогда не поздно попробовать снова. Попробовать снова, но иначе. Хёнджин застывает, его глаза распахиваются. Он медленно отодвигается, губы приоткрываются, но Феликс не даёт ему возможность что-либо сказать, отчеканивая следом: — Твой старший брат сказал тебе вести себя соответствующе поведению уважаемого главы, а не капризного ребёнка. — Ты охуел? — произносит Хёнджин несколько секунд молчания спустя. Его голос больше выражает удивление, чем злость. Феликс растягивает губы в мрачной улыбке, вкладывая в неё как можно больше нежности, в то время как глаза продолжают источать арктическую мерзлоту. Поднимает руку, опуская ладонь на щёку брата, гладит неторопливо, ласково, ощущая лёгкую щетину. Хёнджин быстро и крепко хватает за запястье, оттягивая от своего лица. Его взгляд тяжелеет с каждой секундой, пока пальцы сильнее сжимают руку Феликса. До боли. Ждёт вскрика или мольбы отпустить. Но Феликс терпит, натягивая улыбку шире и добавляя придающий фальшивой теплоты прищур. — Наказываешь меня за мои ошибки? — спрашивает с понимающей мягкостью. — Это то, что я заслужил? От боли дрожит кисть, а стоит Хёнджину сдавить сильнее и к глазам подступают слёзы. Феликс легко смаргивает их, не позволяя заметить. — Что, если да? — усмехается в ответ Хёнджин. — И что, если нет? Разве есть разница? Исход всегда один. Мы закончим там же, где и начали. Можешь считать это судьбой. Его пальцы смыкаются до хруста и Феликс, не в состоянии больше сдерживаться, вскрикивает, тут же закрывая рот, плотно сжав зубы. Хёнджин отпускает его запястье в ту же секунду, смотрит с триумфальной насмешкой. Схватившись за своё запястье, Феликс ослаблено сжимается на сидении, бросив на брата озлобленный взгляд исподлобья. Трёт воспалённую кожу, пытаясь поскорее восстановить приток крови к кисти. Хёнджин протягивает к нему руку ладонью вверх. — Дай, поцелую и не будет болеть, — говорит с приторной гнильцой. От его слов и не сходящей усмешки тошно глубоко в глубине сердца. Спустя час, частный самолёт взлетает в небо Осаки, двигаясь по направлению через Тихий океан, обратно в Вайоминг.

。。。。

Синяк наливается фиолетовым, запечатав на запястье Феликса отпечатки чужих пальцев, к тому моменту, когда машины останавливаются у входа в родное поместье. Во дворе, у лестницы ведущей в дом, стоят несколько прислуг и выстроена в ряд домашняя охрана. Среди них Субин. — Субинни, — шепчет едва заметно и совсем беззвучно Феликс, глядя на него, пока выходит из машины. Улыбается одними уголками губ, но улыбку быстро прячет, когда Хёнджин становится рядом. Приобняв брата за плечи, тот наклоняется к его уху, шепча: — Сегодня ночью жду у себя в спальне, ёбо. Не смей увиливать, я не в настроении на твои игры в недотрогу. Феликс следит, как Субин, видя их, едва заметно дёргается, будто порываясь подойти, но сдерживая себя, заставив остаться на месте. Не играй в защитника. Не потянешь. — Не слышу ответа, — воркует Хёнджин. — ...Понял, — выдавливает из себя Феликс, опуская взгляд. Смотреть на Субина больше не может. Стыдно. Убрав руку с его плеча, Хёнджин выпрямляется, шагая в дом. Вся прислуга и охрана сразу следует за ним, не скрывая фаворитизма. Это естественно, Хёнджин всегда будет на первом месте. До тех пор, пока он глава клана, до тех пор, пока дышит. Уважаемого главу нельзя сменить. Это клеймо, передающееся другому претенденту, только после смерти предыдущего. Сместить его иначе, чем убить, — невозможно. И сам факт, что кто-то действительно собирается подобное сделать... Собирается ли этот кто-то убрать только Хёнджина или весь наш род разом? — устало размышляет Феликс, идя в дом чуть позади брата. — Формально, место главы может отойти мне только в случае, если с Хёнджином случится что-то. Внезапная смерть, без установления виновника, или если я сам убью его. Но если это будет полноценный захват власти со стороны кого-то из другого клана, что вероятнее всего, то им необходимо будет уничтожить и всех потенциальных наследников на место уважаемого главы. Верно? Значит меня и Ёнджуна в первую очередь. Но почему тогда Ёнджун был так спокоен за свою шкуру, рассказывая это? Спокоен до тех пор, пока я не пригрозил донести информацию Хёнджину. Было ли ещё что-то, что он от меня утаил? Или ситуация здесь совсем иная и интереса уничтожить весь клан у потенциального нападающего нет? Ёнджун упомянул только про опасность для Хёнджина и сам напуганным этим не был. Получается, для него опасности нет, как и для меня? Блять, стоило расспросить Рики поподробнее. Бесконечное напряжение от наличия Хёнджина рядом все эти дни действительно отключило мне мозг, раз не подумал об этом раньше. Переступив порог дома, Феликс невидящим взглядом смотрит, как Хёнджин снимает своё пальто, пихая в руки прислуги. Открытая шея мелькает на боку чешуёй змеи, скрываясь под воротом рубашки. Кто-то хочет сместить меня и кто-то хочет сместить Хёнджина, но это не один человек. Тогда может ли так быть, что угроза моей жизни связана с той угрозой жизнь, что висит над Хёнджином?.. Может ли так быть, что тот, кто хочет убить уважаемого главу, заинтересован в том, чтобы я занял его место, а тот, кто хочет убить меня, знает об этом, и моим убийством хочет защитить Хёнджина? От выстроенной всего за какие-то несколько минут логической цепочки начинает кружиться голова. Феликс поражённо замирает на месте прямо внутри холла у входной двери. Прокручивает мысли в уме ещё несколько раз, пытаясь найти изъян. Но случайно возникшее предположение слишком хорошо стыкуется с возможной реальностью. Два готовящихся нападения одновременно, — уже слишком подозрительно. И даже если я первым делом узнал об угрозе своей жизни, это не значит, что она появилась не как последствие от угрозы жизни Хёнджина. Конечно, как человек Хёнджин нравится не всем, возможно, как глава тоже, хотя выполняет свои обязанности исправно и в срок. Такое развитие событий возможно. И это имеет больше логики, чем предположение, что эти два готовящихся «смещения» — это просто случайное стечение обстоятельств. Но в таком случае разве это не значит, что угроза жизни главы тоже с большей вероятностью исходит изнутри клана, а не откуда-то снаружи? Нет, я не могу быть уверенным до конца только на основании своих доводов, сначала нужно как минимум дождаться сообщения от Рики и, раз теперь понятно, что слухи не врут, расспросить, что ещё ему известно. Чёрт, я должен был сделать это ещё в Японии. Если бы только Хёнджин не- — Могу я взять ваше пальто? — мягко интересуется Субин. Феликс резко вскидывает голову, только сейчас осознавая, что стоял неподвижно какое-то время, уйдя в свои рассуждения. И сразу натягивает на губы вежливую улыбку, принимаясь расстёгивать пальто, стягивая. — Благодарю, — отвечает, опустив в руки Субина усеянную каплями от талого снега плотную ткань. Слегка поклонившись головой, тот уходит в сторону гардеробной, пока Феликс остаётся ждать на прежнем месте. Оглядывается, замечая, что холл уже давно пуст: ни Хёнджина, ни его бойцов, ни прислуги. — Скоро подадут ужин, — сообщает Субин, вернувшись к нему в холл. — Насколько скоро? — Через час. Феликс кивает и двигается к широкой лестнице, неторопливо поднимаясь по деревянным ступеням на второй этаж. Время ещё есть. Было бы здорово переодеться и просто полежать. После перелётов всегда болит голова и тянет спать. Шаги Субина мягкие и почти бесшумные, Феликс чувствует его за своей спиной и это успокаивает. Больше не один на один с Хенджином, снова в родном поместье и скоро снова буду в своей комнате. Передышка, хоть и временная, Феликсу после Японии просто необходима. В спальне прибрано, кровать, стоящая впритык к боковому окну, аккуратно застелена, а балдахин опущен. Субин заходит в комнату следом, закрывая за собой дверь, и ставит багаж рядом. — Я убрал всё сам, — произносит, отвечая на не озвученный вопрос. — Горничных не пускал. — Спасибо, Субинни, — выдыхает Феликс. Идёт к противоположной от кровати стене, открывая дверь гардеробной. Берёт с небольшого туалетного столика, стоящего около и заполненного украшениями, уходовой косметикой и лекарствами, резинку, собирая волосы. В рубашке некомфортно, Феликс неторопливо расстёгивает её, стоя к Субину спиной. Заходит в гардеробную, открывая створку шкафа, и достаёт весящее там на вешалке шёлковое чёрное кимоно, вместе с домашними шёлковыми штанами. Бросает взгляд на высокое, круглое зеркало, расположившееся на резных ножках в углу, пока стягивает с себя рубашку и брюки. Там, в отражении, Субин смотрит в сторону, не смея даже взглянуть. Сняв с вешалки халат-кимоно, Феликс неторопливо надевает его, следом натягивая штаны, что крепятся за торчащие тазовые косточки, едва скрывая толстую, изворотливую змею, идущую вдоль торса, через низ живота. Опять похудел. — Спрашивай, я вижу, что хочешь, — говорит, оставляя кимоно не запахнутым и выходя из гардеробной обратно в спальню. Субин действительно выглядит немного более взволнованным, чем нужно, периодически переступая с ноги на ногу и сжимая руки в кулаки. — Он... что-то делал? — спрашивает уклончиво, избегая прямого вопроса. — Пока вы были там? Подойдя к кровати, Феликс поднимает балдахин, проскальзывая внутрь, под плотное пуховое одеяло. — А ты как думаешь? — флегматично отвечает вопросом на вопрос. Субин несколько секунд молчит, затем медленно подходит ближе, останавливаясь напротив кровати, у стоящей в ногах софы. — Думаю, да, — говорит тихо. — Правильно думаешь. И слышит, как Субин судорожно выдыхает. Теперь в комнате напряжённо тихо. — Я хочу поспать, — сообщает Феликс негромко. — Мне подождать за дверью? — Нет, останься, — шуршит постельным бельём, устраиваясь поудобнее. Бросает взгляд за окно, где некстати пробираются через плотные тучи солнечные лучи, частично падая и на стекло. Слишком ярко. От солнечной погоды всегда портится настроение и накатывает лень. Феликс опускает одеяло на голову, закрываясь от скудного света, и прикрывает глаза, чувствуя как тело постепенно согревается под плотной тканью. Просыпается от стука в дверь. В остатках сна слышит, как Субин с кем-то негромко переговаривается, а затем почти бесшумно подходит к кровати, останавливаясь рядом. Феликс видит очертания его высокой фигуры через чёрный кружевной балдахин. — Кто там? — спрашивает хриплым после сна голосам скидывая одеяло. — Ужин подан, — отвечает мягко Субин. Разнеженный после сна, Феликс потягивается. Переворачивается на живот, чувствуя, что кимоно сползло с плеч, но не спешит его поправлять. — Иди сюда, — зовёт. Субин мешкается. Спустя несколько секунд осторожно приподнимает балдахин, заглядывая внутрь. — Куда, господин? — уточняет нерешительно. Феликс кивает на свободное место рядом: — Сюда. Видит, как Субин сглатывает и поджимает губы, не двигаясь с места. Затем медленно опускается на колени перед кроватью, положив руки на постель. — Я имел в виду сесть рядом, а не на пол, — подползает к краю Феликс, оказываясь с Субином лицом к лицу. Смотрит с интересом, как тот по инерции сначала отшатывается назад, но после возвращается голову на прежнее место. Скулы Субина покрываются отчётливым, хоть и блеклым, розовым румянцем. — Я не могу, — шепчет он, тупя взгляд. — Не можешь сесть рядом? Почему? До этого же садился. Помолчав, Субин осторожно, будто не до конца решив, стоит отвечать или нет, произносит уклончивое: — Потому что ты только вернулся. Недосказанность в мгновении ока прокатывается по воздуху электрической волной, проникая с ним в нос и раздражая нервные окончания. Феликс знает, что Субин имеет в виду, и говорить на эту тему желания у обоих, что очевидно, нет. Их скрывает вуаль, опустившаяся на спину Субина и обманчиво отгораживающая от внешнего мира. Мягкие лучи вечернего солнца падают на его лицо кружевной тень. Феликс смотрит в глаза Субина, чувствует его дыхание совсем рядом и ненавязчивый запах моющего средства, исходящий от рук. Красивый, заботливый, внимательный — в Субине так много качеств. Его тело больше, его рост выше, его здоровье крепче. У него всегда была любящая мать, радушно встречающая в родном доме, всегда была выдержка вставать на ноги после каждого нового удара и всегда было будущее. У Субина есть будущее. Даже если Феликс умрёт, Субин всё ещё хороший боец, которого с радостью заберут обратно в охрану. Возможно даже в личную, для уважаемого главы. У Феликса будущего нет. Не в той ситуации, в которой он находится сейчас. Не в той ситуации, в которой он находился с самого рождения. И как бы Феликс не пытался наладить и так хрупкое положение дел, кирпичи под ним неумолимо рассыпаются, не давая сделать и одного лишнего шага. У Феликса нет будущего, потому что у него есть Хёнджин. — Слушай, Субинни, — шепчет, выдержав паузу, — а что делать, если любишь кого-то, кого любить не должен? Ресницы дрожат в такт неровному стуку сердца. Лицо Субина так близко, что можно разглядеть каждый белёсый шрам и каждую мелкую морщинку. Его зрачки расширяются, сбитое дыхание ускоряется, бьёт по губам. Феликс чувствует согревающий жар от чужой кожи просто находясь рядом. Это приятно, хочется залезь Субину под толстовку, свернувшись клубком на животе. Такого человека, как Феликс, к теплу тянет неизбежно и неотвратимо. Даже если есть опасность сгореть, к высокой температуре ему не привыкать. — Дай себе жить, — шепчет в ответ Субин слишком быстро от волнения. — У тебя есть право. — Разве? — слегка склоняет голову набок Феликс, роняя распущенные белые пряди на свою щёку и голое плечо. — Думаешь, есть? — Конечно, — уверяет, нервно сглатывая. Глаза Субина так сильно блестят, будто лихорадка тут у него. — Я тебе нравлюсь? — прямо спрашивает Феликс, медленно опускаясь взглядом к его высохшим от быстрого пульса губам. Видит, как кадык снова дёргается. Субин так взволнован и смущён, что его скулы розовеют сильнее, вместе с кончиками открытых ушей. И всё же, несмотря на охватившую панику, он находит в себе силы ответить твёрдо, уверенно: — Я тебя люблю. Ого. Как смело. Сказать что-либо Феликс не успевает: в дверь повторно стучат и Субин резко вскакивает на ноги, торопясь открыть. Что успело произойти за эти два дня, что ты стал таким? — думает Феликс, глядя на его ровную, широкую спину, обтянутую белой рубашкой. — Говорить подобное прямо глядя мне в лицо... Ты либо обезумил, либо... На ужине тихо, как под могильной плитой. Столовые приборы изредка стучат по тарелкам, отыгрывая иллюзию жизни подобно шороху червей в гробу. Феликс съедает половину порции и, под пристальным взглядом Хёнджина, заказанный им в японской кондитерской кусочек бисквитного рулета со взбитым кремом и клубникой. Отложив столовые приборы, делает несколько глотков тёплого травяного чая, отвратительного на вкус, но хорошо согревающее продолжающее ныть болью горло. — Уважаемый глава, — сладким и вязким как жжёный сахар голосом зовёт мать, стоит Хёнджину закончить с ужином. При взгляде на неё, настроение главы портится, лицо сковывает подавляемое раздражение, заставляя сжимать зубы. — Не сейчас, — чеканит Хёнджин холодно. — Но нам необходимо решить это как можно скорее, — настаивает мать, растягивая губы в фальшиво-нежной улыбке. — Я понимаю, вы устали после дороги. Однако прошу вас, уважаемый глава. Это важная тема. — Не важная, — рубит Хёнджин, не меняясь в выражении. — Обсудим, когда у меня будет достаточно времени. Сейчас — нет. Мать поджимает подведённые бардовой помадой губы, опуская голову и особенно агрессивно принимаясь разрезать мясо на своей тарелке. Не будь Хёнджин главой, за такое точно бы оттаскала его за волосы или заперла в чулане. Отец даже не смотрит на происходящее, продолжая молча есть. Настроение у него заметно мрачное, поза напряжена. О чём же таком идёт речь, раз у нас тут эмоциональные поминки? Ставя жирную точку, Хёнджин встаёт, громко отодвинув стул. Помятая футболка липнет к мокрому после душа торсу, не успевшие высохнуть капли падают с коротких волос на плечи и лицо. Хёнджин всегда куда-то торопится и, учитывая график уважаемого главу, оно и понятно. Кивнув Тэхёну, идёт к выходу из столовой, охрана следует за ним, прислуга низко кланяется в удаляющуюся спину. Скосив взгляд на брата, Феликс видит, как тот бросает на него взгляд в ответ, прежде чем исчезнуть за дверьми, уносясь вместе с громкими шагами. — Упрямец, — шипит мать, стоит шагам окончательно стихнуть. Швыряет столовые приборы на стол, звякая серебром об фарфор. — Ему не до этого, — наконец подаёт голос отец. Поднимает взгляд сначала на жену, затем на сына. Феликс видит его напряжённый взгляд и не может понять причину. — Хорошо ли съездили? — спрашивает неожиданно. — Да, клан Нишимура очень гостеприимен, — отвечает Феликс на автомате, не особо задумываясь. Тёмные волосы отца как всегда уложены назад, блестят на свету люстры гелем. Непонятно хмыкнув, тот снова отворачивается к своей тарелке. Эта реакция непонятна и не комфорта будто бы с родителями рядом в принципе бывает комфортно. Отставив чашку на стол, Феликс благодарит прислугу за еду, получая в ответ учтивые поклоны. — Хорошего вам вечера, мама, отец, — бросает родителям, не получая ни единого слова в ответ. И уходит из столовой вместе с Субином. Было бы неплохо обсудить то, что тот успел сказать ранее, но Феликс не чувствует на это сил. Потому что время близится к ночи, а ночью ждёт Хёнджин. Сделав глубокий вздох, медленно выдыхает. Тревога щекочет желудок, дать ей волю равно убить и так скудную энергию внутри тела. Лучше сохранить насколько возможно. Всё равно вся до капли уйдёт после ночи в спальне Хёнджина. В голове нет мыслей, пока Феликс принимает ванну и пока медленно одевается в шёлковый халат-кимоно, плотно затягивая полы поясом. Распускает волосы и долго смотрит на себя в зеркало ванной, напротив раковины. Молча, не двигаясь. Тело не слушается, не давая выйти из комнаты. Проходит не меньше часа, прежде чем Феликс делает первый шаг. Худшее во всём этом — признать, даже в мыслях, что он прекрасно знает, зачем Хёнджин оставил в живых. Мерзкая, липкая, как пот в жаркий летний день, правда хлещет стыдом по щекам, опаляя их красным. Феликс — это жалкая, некому не нужная пыль на антикварной вазе, пользы от которой нет и в помине. И если бы не поехавший головой младший брат, то его бы давно стёрли с дорогой утвари пропитанной спиртом тряпкой. «Ты должен быть благодарен, бесполезная ты дрянь». Должен быть благодарен, должен быть благодарен, должен быть благодарен. Нет ничего страшнее смерти, — убеждает сам себя, едва переставляя ватные ноги по дороге к комнате брата. — И пока я жив, мне не страшно ничего. Аминь. У двери Тэхён, оглядывает Феликса липким взглядом с головы до ног, заставляя пристыжено отвернуть голову в сторону. Почему он вообще здесь? Тэхён не говорит ни слова, его способность хранить язык за зубами, когда нужно (жаль, что не всегда), — лучшее качество, что так любит в нём Хёнджин. Это и меткая стрельба из снайперской винтовки, с шансом на погрешность ноль из десяти. Тонкая ткань халата-кимоно едва держится на худых, дрожащих плечах, распущенные волосы падают на лицо, пряча, когда Феликс опускает голову. Стучит костяшками пальцев по дубовой двери один, два, три, четыре раза, и затихает, ожидая ответа. В мыслях умоляет, чтобы Хёнджина не было в комнате, чтоб его не было в доме, не было в этой чёртовой стране. Чтобы оказалось, что он куда-то срочно уехал, не посчитав нужным предупредить. — Входи, — слышится за дверью холодно-отстранённое. Блять. Тихо, разочарованно выдохнув, Феликс на мгновение прикрывает глаза. А затем медленно опускает ручку двери, заходя внутрь. Осторожно прикрыв за собой дверь, Феликс замирает прямо возле неё загнанным зверем, не двигаясь с места. И готов взвыть, когда из темноты звучит властное: — Сюда. Феликс и так знает, куда идти. Он выучил это место наизусть. Комната Хёнджина мало чем отличается от его собсвенной комнаты, поэтому даже без должного освещения интуитивно понятно, что и где находится. Подняв голову, Феликс упирается взглядом в большую двухспальную кровать, стоящую у стены напротив двери и наполовину спрятанную за тонким, чёрным балдахином. В комнате не душно, как было прежде, но дышать Феликс всё равно не может, пока едва переставляя чугунные ноги идёт на голос. Нет ничего хуже, чем Хёнджин в плохом настроении. Нет ничего хуже, чем Хёнджин, решивший, что ему всё можно. Нет ничего хуже, чем Хёнджин. Феликс чувствует себя грязным, чувствует себя использованным, поломанным и растёртым в щепки, когда находится рядом с братом. И уверен, что на деле таковым рядом с ним и является. За балдахином блестят в темноте затопленные льдом глаза. Феликс знает, что это временно, что Хёнджин держит холодную маску по привычке, заработавшись и, временами, забывая снимать даже наедине с собой. Как знает и что маска эта распадётся в пыль в ту же секунду, стоит опустить выглядывающее из-под полы длинного халата колено на постель, медленно на неё забираясь. — Ты распустил волосы, — хрипит завороженно Хёнджин, протягивая руку. Если бы собрал, ты бы всё равно распустил их сам, — думает Феликс обречённо, покорно подползая ближе. Сердце глухо колотится в грудной клетке. Феликс надеется, что в этот раз оно не выдержит. Маска Хёнджина крошится по кускам вместе с каждым касанием. Пока приспускает ткань халата с голого тела, ощупывая, оглаживая каждый сантиметр. — Красивый, — шепчет в беспроглядной темноте, утягивая Феликса на свои бёдра. Обхватывает руками за ягодицы, пряча лицо в тонкой шее. Лениво скользит языком по коже, оставляя гнойные язвы. Каждое прикосновение, каждый шёпот и стон крошат внутренности, вызывая тошноту от отвращения. От отвращения к происходящему, к Хёнджину, к самому себе. Феликс дрожит, кусая нижнюю губу в попытке не расплакаться. Показывать слабость нельзя куда уж больше? Чужие губы поднимаются по шее к лицу, мажут по линии челюсти, пока холодные ладони скользят по дохлым бокам, сжимая, притягивая ближе. — Красивый, — выдыхает Хёнджин в приоткрытый рот. — Самый красивый. Его член упирается между ягодиц. И Феликс, сдаваясь, всхлипывает, жмурясь в по-детски глупой попытке спрятаться. Бесполезно. — Я так скучал, — судорожным шёпотом, покрывая лицо Феликса морозными поцелуями. Наклоняется, прижимаясь щекой к голому животу брата, и, обхватив за талию руками, замирает. Феликс смотрит на его тёмную макушку сверху вниз, чувствует сбитое дыхание на коже. В горле режет, пилит, рубит и душит. Слёзы оседают в глазах, отказываясь уходить. Феликс готов разрыдаться навзрыд от раздирающих на кровавые ошмётки чувств. Кладёт дрожащую руку на голову Хёнджина, продолжая ощущать под ягодицами его твёрдый член. — Ты думал обо мне? Хотя бы раз, — спрашивает Хёнджин глухо, трясь лицом об живот брата. В комнате темно безбожно, но Феликс всё равно слишком чётко видит его тёмные глаза, когда Хёнджин вскидывает голову, упёршись подбородком в грудину. Прямо как раньше, в детстве, приходив спать вместе. Это хуже, чем пробитые рёбра, хуже, чем разбирая голова. Вина расплавом железа заполняет лёгкие, застывая там непроходимым грузом. Пальцы Феликса замирают в жёстких, коротких волос. — Да, — шепчет он дрожащими губами. — Думал. Но не так, как ты этого хочешь. В глазах Хёнджина блестит осколками разбитого стекла жизнь, Феликс видит в ней искорёженное отражение своей и это смерти подобно. Мне жаль. Мне так, так жаль. — Скажи, что любишь, хён, — просит Хёнджин упёрто. — Скажи, что я важнее всех. Скажи, что ничего не поменялось. Поменялось всё. Как ты можешь ставить меня в такое положение и при этом просить о любви? Как ты можешь? — А это что-то изменит? — спрашивает Феликс сломлено. — Скажи я, что да, или скажи я, что нет. Разве это поменяет хоть что-то? — Такой жестокий, — отвечает Хёнджин; голос пропитывается усмешкой. — Я ведь так стараюсь для тебя. Но тебе всегда мало, да? Сколько бы любви, сколько бы подарков и денег от меня не получал, всё равно будешь жадно хотеть большего, — шепчет всё быстрее, выстреливая каждую фразу соизмеримо по силе удара с пулемётной обоймой, пробивающей грудь во время расстрела. — Ты такая поганая змея, хён. Эгоистичная, жадная змея. Всегда тебе мало, всегда скучно... Феликс убирает ладонь с его макушки, теряя остаток красок на лице. Слёзы высыхают, сердце, похороненное метелью, затихает, замерзая. Считаешь меня жестоким, значит я буду жестоким. — Ты должен быть благодарен, что тебя любит хоть кто-то, — произносит хрипло, ударяя в ответ. — Потому что, откровенно говоря, такого как ты любить невозможно. Острые слова выходят вместе с обидой, со злостью и отчаянием. Феликс выпускает их всех наружу, чувствуя, как с каждым новым становится легче дышать. — Если я эгоистичный и жадный, то кто тогда ты? Посмотри на себя, — с укором. — Обращаешься со мной, будто я твоя вещь, будто я твоя, — судорожный вдох-выдох, — шлюха. — Ты не моя вещь и не моя шлюха, — не отражая ни капли обиды или злобы на слова брата, качает головой Хёнджин. — Ты мой дорогой хён, мой ёбо. Первый во всём и всегда. Тот от чьей руки я смиренно приму смерть. Ты — единственное, что у меня есть. И я знаю, что ты единственный, кто меня любит. Но что с того? Я рад, что это ты. Никто другой мне никогда и не был нужен. Его речь звучит одержимо, глаза лихорадочно сверкают. Спустившись руками обратно к ягодицам брата, Хёнджин сжимает их в ладонях и толкает вниз, потираясь стоящим членом через тонкую ткань шёлка. Феликс каменеет. Порыв ударить по лицу щиплет на кончиках пальцев и только бы снова не расплакаться. — Я скучал по твоему телу, — мурчит Хёнджин, нетерпеливо стягивая с брата халат и швыряя в сторону. — В прошлый раз у нас было так мало времени, ты сразу сбежал. Забирается кончиками пальцев под пояс штанов, лаская быстро покрывающуюся мурашками кожу около копчика. Феликс не двигается, упираясь пустым взглядом вперёд и просто пытаясь дышать в ситуации полного отсутствия воздуха. — Мой Ликси, — шепчет Хёнджин, спуская ткань его штанов всё ниже, пока ягодицы не остаются полностью голыми. Звучно облизывается, затем сглатывает и, приподняв за бёдра на несколько сантиметров, роняет грудью на свою грудь. Феликс не сопротивляется. Если начать сопротивляться, это ничего не даст кроме того, что Хёнджин разозлится и будет вести себя куда грубее и настойчивее. Слышит, как тот шуршит одеялом, скидывая со своих ног, как шарит рукой по подушке рядом, что-то отыскивая. Смиренно лежа на его груди, Феликс закрывает глаза, пытаясь отключить мысли. Лучше ни о чём не думать, обрубить провода тела от мозга. Тело — это кусок мяса. Я — это кусок мяса. Хёнджин целует его плечо, оставляя следы обморожения везде, где касается губами. На шее, на щеке, у лопатки. — Любимый, — шепчет на ухо, трогая мокрыми от лубриканта пальцами анус. — Я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо. Мне не будет хорошо, пока это ты, — думает Феликс обречённо, положив голову боком на его грудь, ближе к плечу, и глядя безучастно в сторону, на то, как едва заметно колышется тонкая ткань балдахина. Золотая цепочка на шее ощущается камнем, надетым на утопленника. Феликс жалеет, что не снял её и не оставил в своей спальне. За спиной рвётся, надрываясь, упаковка презерватива. За окном, наверное, опять снег. Мокрая, обтянутая силиконом головка члена упирается в кольцо ануса будет больно. Наверное, позже начнётся метель. Хёнджин надавливает, медленно погружаясь внутрь. А утром... Утром будет новый день. А потом ещё и ещё. Каждое утро — это новый день. И пока я жив, мне не страшно ничего. Аминь. Стон боли рвётся наружу. Пытаясь не издавать ни звука, Феликс до крови прикусывает губу, зажмурившись. Чтобы не опозориться ещё больше перед стоящим за дверь Тэхёном. Чтобы не опозориться ещё больше перед собой. Член, постепенно входящий внутрь прямой кишки, ощущается слишком большим. Каждое лёгкое движение отзывается тупой болью напополам с острой, вокруг ануса. Феликс судорожно втягивает воздух, стуча зубами и дрожа всем телом. Хватается трясущимися пальцами за плечи Хёнджина, сжимая, царапая короткими ногтями. — Ну, тихо-тихо, — шепчет ему у уха тот, убрав со щеки длинную прядь; добавляет с насмешкой: — Не веди себя как капризный ребёнок. Феликс глухо мычит, жмурясь изо всех сил. Это так невыносимо больно, разрывает изнутри, сжимая внутренности. Не в состоянии справиться, Феликс поднимается с груди брата, смотрит ошалело, плохо соображая от оглушающей боли. Сжимает плечи Хёнджина сильнее, глубже погружаясь ногтями в плоть и собирая под ними кусочки кожи. Дышит тяжело, сбито, распахнув глаза и запрокинув голову. Невыносимо. Невыносимо! Хёнджин нетерпеливо толкается вперёд, погружаясь на всю длину. От сильной, резкой боли вспыхивает белым перед глазами, ослепляя. Феликс раскрывает рот и не может сделать ни вдоха, дрожа будто в лихорадке. Кожу быстро покрывает холодный, липкий пот. Больнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольно — Расслабься, — командует Хёнджин, замирая внутри. — Не сжимайся так. Гладит по пояснице успокаивающе. Будто это может успокоить хоть на йоту. Феликс его не слышит: в ушах гудит белым шумом. А стоит Хёнджину сделать новый толчок и обжигающая волна прокатывается по всему позвоночнику, хлеща по затылку. — Х-хватит, — шепчет Феликс, напрочь забыв про гордость. — Пожалуй... ста, хва...тит... Хва... — Что значит «хватит»? — хмыкает Хёнджина, толкаясь снова и снова. Смотрит с наслаждением, как брат, сидя на нём, задыхается от боли и паники. Гладит по бокам, удерживая на месте, и не сопротивляется, пока Феликс царапает его плечи в кровь, не контролируя своё поведения. — Ты преувеличиваешь, — цокает языком, продолжая делать размеренный толчки. — И расслабься, сказал же. Сам насаживает глубже на свой член. Впритык, шлёпаясь яйцами об влажные ягодицы. Феликс вскрикивает и неосознанно хватает его за горло, другой рукой пихая в грудь, пытаясь вырваться. Быстро разозлившись, Хёнджин со всей силы бьёт его по заднице, добавляя боли к той, что и без того достаточно. Ударная волна проходит по коже, отражаясь внутри ануса, где хуже всего. Пальцы на шее Хёнджина дёргаются, разжимаясь. От сильной боли начинает кружиться голова, Феликс ослаблено падает обратно, на грудь брата, принимая каждый толчок с глухим, потерявшим всякую надежду стоном. — Вот так, — хвалит Хёнджин, быстрее двигая тазом. — Такой горячий и узкий. Всё для меня. Для твоего мужчины. Его стоны полны удовольствия, от этого паршивее вдвойне. Феликсу думает, что он теряет сознание от агонии, окутавшей его тело, что кажется бесконечной. Потому что приходит в себя только когда внутри становится горячо, а Хёнджин ахает, наконец отваливаясь. Остаётся без движения ещё на какое-то время, поглаживая Феликса по дрожащей спине, и шумно дышит. Его грудь часто вздумается, сердце торопливо бьётся под щекой брата. — Пожалуй минет мне нравится больше, — сообщает Хёнджин хрипло, доставая член под плаксивый стон. Стягивает презерватив, швыряя через балдахин на пол. Феликс чувствует, как горит внутри свежая рана, явно кровоточа, но лежит без движения, окончательно растеряв силы и желание бороться. — В прошлый раз ты кончил, — нащупывает его мягкий член Хёнджин. — Чего в этот раз нет? Спрашивает так, будто это вина Феликса, а не обычная физиологическая реакция. В прошлый раз тело отреагировало так, в этот раз иначе. Какая разница? Какая, блять, разница... — Давай тебя поласкаю, — воркует Хёнджин, пытаясь стянуть Феликса с себя. Тот приглушённо шипит от боли, давясь не прекращающими катиться из глаз слезами. Капли стекают по щекам на голую грудь Хёнджина, оттуда вниз, на простынь. — Холодно? — спрашивает тот до отвратительного заботливо, оставив попытки стянуть. Не дожидаясь ответа, подтягивает край одеяла, накрывая их обоих по плечи. Феликс чувствует запахи заложенным от слёз носом плохо, но смесь железа и пота упёрто пробирается в ноздри, заставляя только плакать сильнее. — Люблю тебя, — шепчет Хёнджин с нежностью, продолжая гладить по спине, прижимав к себе обмякшее тело. — Не могу перестать думать о том, как сильно люблю. Феликс не отвечает. Он думает о смерти. ...ведь нет ничего страшнее, а значит завтра будет новый день.