Перчатки

Ботинки Аки скользят по подмерзшему асфальту, холод пробирается под форму, и пальцев в осенних ботинках он уже почти не чувствует. И все же он не ускоряет шаг и даже не запахивает пальто. Он отвык беречь себя. Патруль его закончился пару часов назад, но идти домой не хочется: там Пауэр, там Денджи, там… Там слишком сильно похоже на дом. Он бродит по улицам, в витринах мелькают елочные шары, мишура, искусственный снег. Люди вокруг то и дело смеются, тащат тяжелые пакеты с едой и подарками, а какой-то мужик на повороте едва не врезает Аки по затылку косматой елью и даже не замечает этого. Приближается Рождество. Раньше Аки никогда не обращал на это внимания. Теперь — обращает. На светофоре он запрокидывает голову назад, к крышам, но видит только затянутое серым туманом небо, уже даже не чувствуя укола разочарования. Он знает, что Ангела нет рядом. Как не было его на прошлом патрулировании и на патрулировании до него. С того самого момента, когда он схватил за руку Ангела в ревущем вихре Тайфуна, когда мир рвался на куски, а чужая холодная ладонь вдруг стала единственным важным, что у него есть, что-то между ними треснуло, и все между ними вдруг стало слишком близким, слишком уязвимым. Слишком больным. Ангел теперь почти не выходит из комнаты. Он отлынивает от патрулирования, избегает взгляда Аки так, будто действительно считает себя виноватым, будто бы беспощадному Ангелу вдруг стало не все равно. Аки криво усмехается своим мыслям. Дни его жизни больше ничего не стоят, а у Ангела и сердца-то нет, чтобы что-то чувствовать, а уж тем более вину за те два месяца, что тот отнял у Аки. Ангел — безразличный. Ангел — бесчувственный. Ангел — беспощадный. Ангел явно не самый надежный напарник и паршивый кандидат в друзья, хоть и дружить с ним Аки явно не собирался, и все же… Два месяца жизни — это много или мало? Правда в том, что сейчас Аки отдал бы и больше, если бы это стерло затравленное, замкнутое выражение с красивого, непозволительно красивого лица Ангела. Он останавливается неожиданно для себя. На витрине перед ним выложены в ряд зонтики, перьевые ручки, шарфы и прочая мелочевка, которую люди покупают, когда боятся сказать что-то вслух или… когда сами не знают, что хотят сказать. Аки пару секунд смотрит сквозь свое лишенное красок отражение в стекле, а потом заходит в магазин.

****

Ангел не хочет даже открывать глаза, когда слышит стук в дверь. Отвернувшись к стене, он сворачивается клубочком, обнимая собственные коленки. Крылья сложены неровно, одно перо больно топорщится, но поправлять его Ангел не спешит. Пусть будет больно. Стук в дверь звучит размеренно, почти равнодушно, и Ангел раздраженно сжимает пальцы. В этом мире он мог понадобиться лишь двум людям, но Макима стучать бы не стала, а значит за дверью сейчас Хаякава. Чертов кретин, Хаякава. Люди всегда казались Ангелу бессмысленной ошибкой природы. Они приходили и уходили, кричали, и молили, проклинали и умирали под его руками. Он научился их не слышать. Он научился не смотреть в глаза, не запоминать их лиц, и давно перестал к ним привязываться. После той единственной, фатальной ошибки в прошлом, когда позволил человеку приблизиться слишком близко, коснуться того, что не подлежит прикосновениям, он обещал себе, что не допустит этого снова. Слишком больно терять. Слишком мучительно чувствовать, как их короткие, яркие жизни обжигают тебя, оставляя шрамы на вечности. И вдруг появился Хаякава. Хаякава — с этим своим кретиническим упрямством, с категоричностью во взгляде, поднимающим со дна слишком странные, незнакомые мысли, с неловкими паузами и странной, почти болезненной заботой о людях, которые не стоили ни секунды его внимания, и… И с этими проклятыми теплыми руками, в которых Ангел впервые за долгие годы почувствовал тепло, а его ледяное сердце дрогнуло. Стук настойчиво повторяется. — Уходи… — шепчет Ангел сквозь зубы, даже не будучи уверенным, что там за дверью его услышат. Он не хочет с Аки говорить, не может смотреть ему в глаза и снова чувствовать, как вина вгрызается в грудь. Он отнял у Аки два месяца жизни. Он ведь всегда только отнимал, он попросту не умеет ничего другого — так какого черта сейчас вдруг это причиняет так много боли? Ровный стук в дверь повторяется, и Ангел понимает, что придурок Хаякава не оставит его в покое. Когда Ангел поднимается, тело отзывается такой ноющей болью, будто он пролежал в кровати не день, а долгие недели. Покачнувшись, Ангел задевает крылом стену и морщится. Долбанный Аки. Подойдя к двери, он уже готовит ледяной взгляд, слова, которые должны оттолкнуть, разочаровать, ранить. Он резко распахивает дверь. Никого. Коридор пуст, и только у порога лежит небольшой бесформенный сверток в подарочной упаковке. Что это, подарок? Ангел с недоумением садится рядом и осторожно надрывает золотистую бумагу. Ангел растерянно смотрит на тонкие кожаные перчатки в своих руках, и почему-то в его груди сразу становится тесно и жарко. Слишком жарко для того, кто клялся больше никогда не подпускать к себе человека.