Перчатки

Внутри у Аки растет чувство вины, оно смешивается с раздражением на Ангела — за его холод, за его дистанцию, за пустой равнодушный взгляд, которым тот одаривает его слишком редко. Но он держится, стоически переносит совместные дежурства и молчаливые поездки домой. А потом… Аки смотрит на порванную упаковку от фисташкового рожка в помойке и раздражение наконец-то находит выход, он резко пинает дверь в комнату Денджи. — Пиздуй за мороженым. — Сейчас? — непонимающе поднимает брови Денджи. На часах полночь, но Аки это не волнует. До круглосуточного «сэвен элевен» можно дойти минут за сорок. — Давай завтра. — Сейчас, — с нажимом чеканит Аки. — Поднимай свою задницу и пиздуй за мороженым. — Ты же его даже не ешь! — возмущенно вопит Денджи. — Какой смысл идти сейчас? — Об этом тебе нужно было подумать, когда ты жрал последнее из морозилки. — Нафига мы вообще его покупаем, если его нельзя есть? — непонимающе спрашивает Денджи. — Да потому что ты заебал, — шипит Аки. — Мы его не покупаем, его покупаю я. Не для тебя! Пауэр за спиной заливисто заходится хохотом, и Аки остервенело косится на нее. — Ага, — ухмыляется она. — Для парня своего. — Иди в жопу, — буркнул Аки, чувствуя как горячая волна смущения заливает щеки. Какого черта он вообще это чувствует? Ему не нужно даже спрашивать, о ком она говорит, потому что по правде… Да, сейчас в его жизни существует лишь один потребитель сладкого. — Да уж скорее ты, — задыхаясь от смеха, выдавливает Пауэр. — Может, просто сказать Ангелу, чтобы больше не приходил? — вслух размышляет Денджи. — Это моя квартира, Денджи, — чеканит Аки. Хотя с того единственного раза, Ангел ни разу не пришел, и наверное не придет, Аки почему-то все равно ждет. Ему хочется, чтобы Ангел приходил. — Так что иди в жопу. Если он захочет, то он придет и будет сидеть на моей сраной кухне и будет жрать фисташковое мороженое, к которому ты больше пальцем не прикоснешься, понял? Денджи переворачивается на живот и обнимает подушку. Мяука деловито проскальзывает между ног Аки и заходит в комнату, направляясь к кровати. — На случай, если он все-таки решит погладить Мяуку… — картинно вздыхает Денджи, протягивая руку к пушистой мордочке кошки, и та, пошевелив усами, с мурчанием запрыгивает к Денджи на кровать. — Нам нужно завести еще пару кошек. — Мне не нужны другие кошки, — Пауэр припечатывает тяжелым взглядом Денжи. — Да она же все-равно сдохнет, — тянет Денджи, поглаживая кошку по длинной шерстке, а Аки вдруг припечатывает стремным дежа-вю. — Сколько ей вообще лет? Знаешь, среднюю продолжительность жизни кошки? На лице Пауэр возникает непривычная растерянность. На лице Пауэр — недоверие, граничащее с нарастающим отчаянием. Она бросает взгляд на Аки в поисках поддержи, но Аки вряд ли сможет ее чем-то утешить. Ее кошка объективно уже давно не котенок, у нее облезлый бок и слишком мало зубов, чтобы надеяться, что она проживет дольше нескольких лет, и это больно царапает что-то внутри. Аки неопределенно шевелит плечами. — Ну, завтра она точно не сдохнет, — наконец подбирает вроде бы подходящие слова Аки, но они вдруг оказывают ровно противоположный эффект. Кажется, успокаивать людей — это не его. — Руки убери от моей кошки, — рычит Пауэр и вытягивает Мяуку из рук Денджи. — Пиздуй за мороженым, болван. — Да какого ж хрена, — взвывает Денджи, прикрывая лицо руками. — Что я такого сказал? — У Мяуты нет времени на тебя, — категорично выпаливает Пауэр и уносит Мяуту за собой на кухню. Аки ловит себя на мысли, что, может быть, Пауэр права. Может быть, когда каждая минута на вес золота, то размениваться на глупости глупо? — Лучше бы у нее вообще не было кошки, — вздыхает Денджи. — Ты представь, что с нами будет, когда она подохнет. Что-то в груди Аки болезненно сжимается. Если Ангел не соврал, что действительно не хочет его потерять, то Аки ведь… ломает его. Тем, что живёт на износ, что готов умереть в любой момент. Может лучше в таком случае порвать любые связи быстро? Так он причинит меньше боли. — Пиздуй за мороженым, — чеканит Аки сухо и захлопывает дверь.

****

— Если я тебя так напрягаю, то я могу попросить Макиму поменять мне напарника, — тихо предлагает Аки, и глаза Ангела распахиваются. Потому что это бьет сильнее, чем можно было ожидать. — Вперед, — чеканит Ангел, захлебываясь внезапной злостью в голосе. Когда он стаскивает перчатки, на лице Аки отражается недоумением, смешанное с чем-то ранимым… раненым. Ангел швыряет перчатки на стол перед Аки. — Можешь оставить, — хрипло произносит Аки, отводя глаза в сторону. — Это же подарок. — Нет уж, забирай. Мне ведь они больше не понадобятся, — всаживает весь холод в голос Ангел. — Ну, без напарника ты точно не окажешься, — сухо замечает Аки. — Пригодятся еще. Как же этот кретин не понимает! Если его напарником будет не Аки, то перчатки ему не понадобятся. Ангел отворачивается к окну. — Потому что ты теперь носишь латексный костюм под одеждой? — фыркает Аки. Будто бы Аки не знает, что латексный костюм, и перчатки, и все меры предосторожности — это все было для Аки. Только для Аки. И это так несправедливо, что Ангел срывается. — Потому что мне будет плевать, — еле слышно выдыхает Ангел в пустоту перед собой. Потому что не станет Ангел ни для кого другого слоями прикрывать смертоносную кожу, не станет никого другого беречь. Потому что если не Аки, то никто. Он почти уверен, что Аки его не расслышал. Он почти уверен, что Аки уже на полпути к Макиме, выпрашивая себе нового напарника — кого-то более нормального, более безопасного, более простого в общении. Кого-то — не Ангела, с которым так невыносимо трудно. Но потом Ангел слышит позади себя шумный выдох, и понимает, что Аки слышал. — Я больше не буду, — тихо обещает Аки, и его голос раздается совсем близко, ближе, чем должен был, если бы Аки направлялся к выходу, к Макиме. Но Ангел не оборачивается. — Не будешь — что? — цедит он. Ангел не выдерживает и поднимает взгляд на свое отражение в стекле, где маячит и отражение Аки. — Не буду притворяться, что мне всё равно. Я не хочу другого напарника. Я хочу тебя. Слова ложатся сладко-горьким привкусом во рту, тишина дрожит, ломается острыми осколками. Аки делает еще один шаг, но всего лишь за тем, чтобы положить на подоконник перед Ангелом перчатки. — Надень их, — тихо просит Аки. — Пожалуйста. — Иди ты к черту, Хаякава, — с отчаянием выдыхает Ангел, хватая перчатки, и просовывает в ткань дрожащие пальцы. — Но ты ведь все про меня знаешь. Я все равно умру, — продолжает Аки с невесомой печалью в голосе. — Я просто… Аки теперь стоит совсем близко. — Я просто не хочу, чтобы ты вел себя, будто я умираю прямо сейчас. Он медлит, потом аккуратно, будто подходит к раненому зверю, обнимает его со спины. Руки смыкается у Ангела на груди — рядом с местом, где должно быть сердце. Оно ведь у Ангела есть? Ангел замирает, каменеет в его объятиях. На секунду Аки думает, что всё зря, а потом руки Ангела, затянутые в перчатки, осторожно ложатся на сомкнутые руки Аки. Аки шумно выдыхает, будто до конца не был уверен, что Ангел его не оттолкнет. Будто бы даже и не подозревает, что Ангел уже не в состоянии этого сделать.

****

Они не договаривались ни о чем и не расставляли границы. Просто с того вечера Аки перестал рваться вперед без оглядки, а Ангел позволял себе сидеть рядом, иногда — почти касаться плечом. Притяжение никуда не уходит, оно становится тише, уходит куда-то глубже, под кожу, и от этого становится только сильнее. Аки выдыхает клубочек пара, и Ангел с удивлением замечает в его руках вместо привычной сигареты красно-желтую коробочку, чуть больше спичечной. Пахнет… Лимоном и клубникой. Аки поспешно прячет ее в карман, на Ангела стараясь не смотреть. — Вейп, — с неохотой поясняет Аки в ответ на молчаливый вопрос в глазах Ангела. — Разница никакой, никотин тот же. Чудовище в груди Ангела урчит, сворачивается клубком. — Дашь попробовать? — лукаво улыбается Ангел. — Нет, — отрезает Аки недовольно. — Жри лучше свои пирожные. — Если бы ты мог вернуться в тот момент, — тихо начинает Ангел, не глядя на него, — ты бы поступил иначе? Аки отвечает не сразу, будто давая самому себе время подумать, хотя и знает уже в глубине души, что думать тут не о чем. — Нет. — А если бы я попросил? — Ты и просил, — улыбается Аки. Они оба помнят, что это не помогло. Добавляет Аки уже тише: — Прости меня. Видимо я действительно сраный эгоист. Ангел медленно поворачивается к нему. Иногда притяжение между ними почти причиняет боль. Ещё шаг, ещё одно движение, и они не смогут ни отступить, ни сделать вид, что это всё случайно. В глазах Аки нет привычной сдержанности, в глубоком синем море его радужек такое живое, слишком человеческое напряжение и такой страх, чтобы Ангел имел на это право. Он почти ощущает тепло Аки через ткань, и он почти готов сдаться. Он чувствует, что Аки тоже этого хочет. Но Аки… вдруг отступает. Резко, почти зло Аки отворачивается и шумно выдыхает, а потом встает и выходит из комнаты. К горлу Ангела поднимается ком. Аки всё сделал правильно. Он не переступил границу, не позволил Ангелу снова забыть, кто он. Всё правильно. Пальцы в перчатках сжимаются сами собой. Любое притяжение к нему рано или поздно оборачивается смертью, потерями, вырванными месяцами жизни. Ангел прикрывает глаза, а под веками уже копится проклятая влага. Все правильно. Все хорошо. И плевать, что так больно.

****

Шаги он слышит слишком поздно, когда Аки уже распахивает дверь в комнату. В руках у него синие латексные перчатки, явно из медпункта. Руки у Аки дрожат так сильно, как у него не дрожали даже после самых тяжёлых проклятий. Он останавливается в двух шагах от Ангела и, не разрывая взгляда, натягивает одну перчатку на свою ладонь до тихого щелчка. — Ты… — нервно начинает Ангел, но Аки не дает ему договорить. Из кармана он достает совершенно обычную медицинскую маску и бережно надевает её Ангелу на лицо. Пальцы Аки дрожат всё сильнее. Ангел смотрит на него зачарованно, не в силах пошевелиться. — Теперь… — сдавленно выдыхает Аки, и голос у него сдавленный. — Теперь можно. Потом осторожно приподнимает подбородок Ангела и прижимает свои губы к маске. Тепло его губ, его сбитое дыхание обжигает даже через маску. Под его руками Ангел замирает, а потом очень медленно, будто всё ещё не верит, что имеет на это право, кладет ладони в перчатках Аки на грудь — туда, где рваным ритмом колотится взволнованное сердце Аки. Просто не будет, так ведь?