Декаданс

Мо Жань гулко усмехнулся и высунул язык ещё сильнее. Уголки широко раскрытого рта изогнулись, а глаза, в которые ударила витражная люстра, только игриво прищурились. Ласковый и нежный Ши Мэй, покрепче сжимая бокал, шагнул в сторону, загораживая свет. Его изящная тень накрыла глаза Мо Жаня, и тот почувствовал ещё больший прилив любви и благодарности к нему. Ах, Ши Мэй, его милый Ши Мэй. В последнее время он так интересовался театром, что не упускал возможности покрасоваться перед Мо Жанем: то станцует, то споёт. Мо Жань в этом всём плохо разбирался, но зато всегда был готов рисовать декорации к любой задумке очаровательного актёра. Вино ощущалось так сладко и терпко. Вытекая из бокала на кончик его длинного языка, оно змеилось, разливалось на несколько кровавых ручьёв. По языку, подбородку и горлу. Впитываясь в ворот распахнутой на груди рубашки, оно смешивалось с его потом и запахом густых сандаловых благовоний, забивающих ноздри и лёгкие. Чужое дыхание, жар и винные пары оседали на его пшеничной коже. Голова была такая мягкая, и смеяться было так приятно. Он слышал одобрительное улюлюканье вокруг, аплодисменты и свистки — вот же Мо Жань, сукин сын, даже красавца Ши Мэя уговорил побаловаться! Он чувствовал себя настоящим императором! Мир на мгновение превратился в плеяду приглушённых всполохов витражного света, свечей и ламп. Разноцветные огоньки расцвечивали сигаретный дым — вишня, мята, дорогущие сигары — делая воздух тяжелым и густым. Здесь не было времени, не было пространства, всё — лишь муть, запотевшее окно, сквозь которое едва-едва пробирается луна, рассеиваясь на множество пёстрых лучей. Ни личностей, ни историй, ни переживаний, только алкоголь и вкушение бессознательного бешенства. Ши Мэй покрепче затянулся ментоловой сигаретой с резного мундштука, и вино в призывно распахнутый рот Мо Жаня хлынуло обильнее. Обжигающая горечь коснулась нёба, и Мо Жань инстинктивно закашлялся. Кровавое вино заструилось по его лицу, и Ши Мэй растерянно отстранился. — А-Жань! — взволнованно позвал Ши Мэй, но Мо Жань, щурясь от приятных мурашек, только хрипло и весело рассмеялся. — Ши Мэй, да из твоих рук хоть яд! — задорно выпалил Мо Жань, скинув ноги с бархатной кушетки и намереваясь принять ещё более вольготную позу, с ногами пошире и бугром у ширинки побольше. — А-Жань… Сегодня он не задумывался, не хотел задумываться над чем-либо. Пьянство от алкоголя и собственного торжества сделало его тело лёгким и дрейфующим где-то между реальностью, и он планировал утешаться этим весь вечер, всю ночь, вообще всё время, пока небеса не рухнут на землю! Но прежде, чем Мо Жань утёр от вина лицо, вокруг вдруг тревожно защебетали его собутыльники. — Господин Мо… — Ой, неловко-то как… — Господин Мо, тише… — Вы не подумайте… Мо Жань нахмурился и лениво приоткрыл глаз, чуть блестевший от случайной слезинки. Кто это решил испортить ему праздник? Он же громко и чётко сказал — сегодня всем только пить, трахаться и наслаждаться жизнью! Проповедовать заповеди Диониса или как бы там этого беса ни звали! Он откинулся назад, раскинув по спинке кушетки свои тяжёлые руки с новенькими часами на крокодильем ремешке. Мокрая от вина рубашка на груди расходилась, вручную раскрашенные пуговицы молили о пощаде. Весь облик Мо Жаня источал властность, похоть и самолюбие. Весь, кроме его злых глаз. В них горела только обида. Затмив собою его потемневший зрачок, Чу Ваньнин демонстративно помахал напряжённой ладонью возле своего острого носика, разгоняя винные пары и горячий сигаретный дым. Ещё бы, не для его высочества созданы все эти благости мира. Господь — не важно чей — подарил им табак, виноград и нестерпимую боль в сердце, так почему бы не использовать это по полной? Но это же был Чу Ваньнин, конечно. Богатая стерва, которая не только не любит находиться в подобных местах, но и при любой удобной возможности упрекнёт, придушит, приструнит. Нечего ему здесь делать — вон как брезгливо отстраняется от других людей, пытаясь шагать по наименее грязным и липким пятнам на полу. Мо Жань фыркнул. Он не даст Чу Ваньнину так легко разрушить его веселье. — А-а-а, почтенный Учитель! — ядовито оскалился Мо Жань, демонстрируя клычки. — Решили присоединиться к празднованию? — Здесь нечего праздновать, — холодно ответил Чу Ваньнин, хлестнув строгим взглядом по робкой попытке какой-то полуобнажённой девицы дать ему вино. — Тебя ждали на ужине. — А я и ужинаю, — невозмутимо ответил Мо Жань, благодарно приняв от кого-то из полумрака полуистлевшую сигарету и бокал. — Это мой праздничный ужин! С усмешкой зажевав сигарету, Мо Жань вдруг поднялся и в несколько диких шагов оказался возле Чу Ваньнина. Его крепкое, распалённое алкоголем тело прорезало сигаретный дым будто лодка утреннюю туманную гладь. Нависнув над мрачным Чу Ваньнином, с его этой идеальной осанкой и дурацким молочным костюмом — это что, брошь в виде созвездия медведицы у него на лацкане? — Мо Жань хищнически осмотрел напряжённое и бледное лицо Чу Ваньнина. Такой правильный, такой неподходящий для этого места. Не будь здесь так много свидетелей — впился бы в эту лебединую шею и свернул к чёртовой матери, лишь бы Чу Ваньнин перестал ему мозолить глаза. — Смотри, Чу Ваньнин, — нагло и бесцеремонно рыкнул Мо Жань Чу Ваньнину в лицо. Нос его поморщился от смеси сигарет и алкоголя, которой несло от нерадивого художника, но взгляд он не отвёл. — Вон там — опиум. Хочешь пить или курить — милости просим, у нас тут целый бар. Хочешь потрахаться — на здоровье, только личико попроще сделай. То, с какой стремительностью лицо Чу Ваньнина побледнело, заставило Мо Жаня лающе рассмеяться. Зрители вокруг не решались вторить его смеху, слишком уж трепетали перед почтенным наставником, а потому никто не мешал Мо Жаню нависать над этим жутким человеком, смотреть на то, как мрачнеют его прямые брови и поджимаются бледные губы. Чу Ваньнин обладал невероятной красотой, но его линии — это строгость, холод и несгибаемая прямота. Глядя на них, Мо Жань невольно зачаровался: как бы он сломал их? Что могло бы заставить Чу Ваньнина превратиться из ледяной статуи в нормального человека? — Ты пьян, — холодно ответил Чу Ваньнин, и Мо Жань, наконец оторвавшись от своего странного созерцания, демонстративно отхлебнул из бокала. — Очень ценное наблюдение, наставник, — саркастично усмехнулся Мо Жань. — Ну так что? Если не собираешься присоединяться к веселью, то иди отсюда на свои меценатские ужины. — Мо Жань… — прошипел учитель, но Мо Жань стремительно его перебил цоканьем языка. Пошатываясь, Мо Жань вернулся на бордовую кушетку и бесцеремонно забрался на неё ногами. Выпрямившись и окинув всех присутствующих взглядом императора, наступающих на бессмертных, он требовательно постучал заляпанным краской ногтем по своему бокалу, привлекая внимание. Его злой, ядовитый голос завибрировал через улыбку. Художники, музыканты и поэты, балансирующие на грани социального дна, уже были расхлябанными, взволнованными, напоминали опьянённую массу полуобнажённых эпатажных тел, пульсирующих вокруг Чу Ваньнина, будто горячая человеческая плоть вокруг белой кости. — Вольнодумающие дамы и пьяные господа, — громко и подчёркнуто театрально гаркнул Мо Жань. — Дабы не портить впечатления о сегодняшнем вечере, я хотел бы кое-что напомнить! Друзья, сегодня мы не просто пьём, мы празднуем моё становление! Ведь наконец-то слепошарые толстосумы додумались не просто лепить свои уродливые бетонные коробки в центре города, а аж вспомнили о существовании искусства! Представляете, приходит ко мне, значит, очередной хрыч в своём бездарном чёрном смокинге и заявляет… — Мо Жань скривился и сплющил голос до писка. — «Ах, господин, на недавней выставке нас так покорили ваши работы! Мы, правда, нихрена не поняли, но зато как ярко! А нарисуйте и нам что-нибудь!», — процитировал Мо Жань, подмигнув бледному и мрачному Чу Ваньнину, скрестившему руки на груди и молча наблюдающему за этим беспределом. — Но я понимаю, понимаю. Не все желали мне успеха, правда, Учитель? Ну так вот, избавившись от всяких дурных влияний я наконец-то получил стоящий заказ. Так что за что пьём? Он театрально прислонил ладонь к своему покрасневшему и липкому от подсохшего вина уху, надеясь расслышать гостей. Сперва люди немного мялись, но затем какая-то глуповатая и бездарная актриска тоненько предположила: — За… За искусство? — Ещё! — попросил Мо Жань. — За хорошее будущее! — настоял какой-то безликий драматург. — Ещё, ещё! — подначивал Мо Жань, взмахивая рукой, как дирижёр. — За Мо Жаня! — эхом раздалось в комнате, и только тогда он сыто и довольно облизнулся. — Мгм, — он снова хлебнул вина. — Видишь, Учитель? Люди тут за мой успех пьют. А на твоём идиотском ужине мне разве что начнут затирать за то, какие галстуки нынче принято надевать на выставки. Так что, пожалуй, я откажусь. Хочу, знаешь ли, побыть с людьми, которые меня ценят. И улыбнулся так злобно, будто красовался своими зубами. Смотри, мол, Чу Ваньнин, начнёшь спорить и в очередной раз вставлять палки в колёса — загрызу и не подавлюсь. Я уже не тот юнец, что смотрел тебе в рот и искренне считал, что ты хоть что-то понимаешь в современном искусстве. Естественно, Чу Ваньнин ничего не ответил. Что бы он мог ответить? Эта вшивая интеллигенция, которая только и знала что мерить чужие картины линейками да выбирать, кто из художников больше достоин меценатских денег, никогда не могла высказать Мо Жаню всё прямо. Особенно на людях, пусть даже и таких вульгарных. Нет, наставник слишком пёкся о своей идеальной репутации, поэтому речи Мо Жаня заставили его глаза покраснеть от злости и прищуриться, а руки — беспомощно сжаться в кулаки. Он балансировал на грани благоразумия и желания устроить сцену, наорать на Мо Жаня и поставить зазнавшегося наглеца на место — у него бы это получилось. Всегда получается. Выдерживая его злобный строгий взгляд своим пьяным, Мо Жань невольно облизнулся. Круто развернувшись на каблуках своих идеально начищенных ботинок, Чу Ваньнин, хлестнув высоким чёрным хвостом в душном воздухе, ушёл, не в силах терпеть эту гадость. Мо Жань же победно ухмыльнулся и неловко уселся в позу по-турецки на своей кушетке. Не хотелось ему смотреть на затылок Чу Ваньнина, но вот его узкая талия и тощие бёдра — прелесть. Наблюдая за тем, как эта белая фигура исчезает во мраке зала, Мо Жань вздохнул. Как же всё-таки несправедливо, что такая красота досталась такой редкостной суке. — А-Жань, ты как? — взволнованно спросил Ши Мэй, мягко присев рядом. Он уже спрятал свои сигареты — испугался, что Чу Ваньнин застукает — но от него всё равно пахло табаком и мятой. Тут же Мо Жань переключил своё внимание на этот прекрасный цветок. Ши Мэй, его нежная муза, всегда так заботится о нём и всегда так мягко смотрит на него своими этими влажными персиковыми глазами. Такому только руки целовать и молиться всем богам за счастье прикасаться к этому цветочку. Не желая расстраивать и без того огорчённого актёра, Мо Жань покачал головой, как собака, стряхивающая с шерсти капли воды. — Не бери в голову. Если бы я переживал каждый раз, когда Чу Ваньнин на меня ругается, я бы уже ходил весь седой и глубоко несчастный. Не надо переживать из-за пустяков. Хочешь вина? — Только если ты нальёшь, — ласково усмехнулся Ши Мэй. И Мо Жань потянулся к новой бутылке.