Декаданс

— Какого хрена ты творишь?! Юношеский голос раздался так громко, что у Мо Жаня чуть не выбило перепонки из ушей. Он заскулил в подушку, а Сюэ Мэн принялся по-хозяйски ходить по квартире, распахивать шторы и открывать окна. — Воняет как на помойке! — Ну вот и шёл бы отсюда, Ваше Благородие… Боже, как не вовремя. Мо Жаню казалось, что его череп перемололо на какой-то адской мясорубке, настолько всё болело и ныло. Тошнота волнами подкатывала к пересохшему горлу, и Мо Жань то и дело издавал глотающие звуки, гадая о том, вытошнит его или всё-таки отпустит. Отголоски прошедшего дня крутили живот и плавили оставшиеся мозги. Сколько, чёрт возьми, времени вообще? — Вставай, я сказал! — рявкнул на него Сюэ Мэн. Своими цыплячьими руками он вцепился в прикрывающую брата простынь, разрисованную углём, алкоголем, слюнями и бог знает чем ещё, и со всей силы дёрнул. За это почти сразу же визгливо поплатился. — Блять, Мо Жань! А вот Мо Жань на свое тело не жаловался, позировать любил. Раз уж природа наделила выдающимися и незаурядными параметрами, то зачем скрываться и лишний раз раздражать себя бесполезной одеждой? — Вообще-то, я у себя дома, — сонно пробормотал Мо Жань, не открывая глаз и показательно поелолозив на кровати, пытаясь улечься поудобнее. — Вообще-то, тут люди ходят, — обиженно фыркнул Сюэ Мэн. — Фу, мерзость! В дополнение к его словам скомканная простынь прилетела Мо Жаню в лицо, и тот окончательно понял, что поспать ему не дадут. Он запросто мог бы пережить апокалипсис и пару мировых войн, но не утренние истерики Сюэ Мэна, особенно без похмела. Вообще, говоря на чистоту, Мо Жань не то чтобы как-то сильно не любил Сюэ Мэна. Скорее просто не воспринимал всерьез. Богатенький и балованный, но незлобный ребёнок, который очень хотел быть причастным к чему-то большему. Отец его — который, кстати, и Мо Жаню отчасти помог встать на ноги — был управленцем и, к несчастью, капиталистом, поэтому отношения в семье были немного натянутые. И нет, они ни в коем случае не давили на Мо Жаня, призывая его вместе с Сюэ Мэном отучиться и получить какое-нибудь юридическое, но всё же при каждом удобном случае пытались подсказать, как бы ему, бедному художнику, получше пристроить свои жуткие работы. Из всей четы только Сюэ Мэн имел смелость заявить, что от его картин только аппетит пропадает, но Мо Жань на него не злился. Просто не приглашал на выставки, а потом со смехом смотрел, как он бесится. И всё же по утрам Мо Жань его иногда ненавидит. Ну кто в здравом уме так надрывно орёт в ухо человеку, который всю ночь пил всё, что горит, от водки до коньяка? Всё ещё не разлепляя глаз, Мо Жань заткнул скомканной простынью свою промежность и, согнув колено, медленно и тяжело сел на кровати. Руки выпрямил и выставил назад. Ворвавшийся в окно воздух хлестал по разгоряченному телу, выхолаживая пот и тошноту. За окном гудели деловитые горожане, раздавались свистки полиции и шуршание новеньких автомобильных колёс, да и противный, излишне яркий парфюм Сюэ Мэна немного бодрил. Хорошо… Мо Жань шумно вздохнул, перезагружая тело. Ветрено сегодня. И громко. Так громко, что, пожалуй, этого как-то слишком много для его уставшего разума. Мо Жань нахмурился, между густых чёрных бровей пролегла морщинка. Надо думать о хорошем. Какой ветерок прохладный. Как убаюкивает городской шум. — Мэн-Мэн… — когда Мо Жань понял, что его начинает укачивать, он как-то нехорошо коснулся своей булькающей груди. — Будь другом… — С ума сошёл?! Не понесу я тебя в ванную! — тут же взвился Сюэ Мэн, но уже с заметной тревогой в голоске. — Там в ванной тазик… Он наконец открыл глаза, и это было его главной ошибкой. Солнечный свет заливал его комнату, и обилие красок тут же ворвалось в его кружащийся разум. Слишком много складок, предметов и линий. Ещё и Сюэ Мэн мельтешил, как сорока. Мо Жань схватился за свой рот и зажмурился. — Н-Не смей! — в ужасе отпрянул Сюэ Мэн. Но как только изо рта Мо Жаня вырвался пар от последствий вчерашнего алкогольного бедствия, Сюэ Мэн пулей полетел в ванную за злосчастным тазиком. Следующие пару часов Сюэ Мэн не то что не говорил с ним — смотреть на него брезговал. Когда утренний инцидент был улажен, а Мо Жань был намыт, вычесан и накормлен острым супом, Сюэ Мэн затолкал его в новёхонькую машину и повёз в родительский дом. Вчера Мо Жань так бурно отмечал свой заказ, что не пошёл на ужин с инвестором, а следовало бы. Теперь ему нужно было хоть что-то высказать в лицо Сюэ Чжэнъюну, который, в общем-то, больше всего за него хлопотал перед застройщиками. Домик четы Сюэ, несмотря на отсутствие вкуса хозяина, был вполне милым и уютным. Больше, конечно, в традиционном стиле, но как раз поэтому Мо Жань так его любил. В век, когда машины захватывали производства, а художники соревновались в экспрессии и изучении форм, круглые оконца и резные расшитые ширмы были настоящим отдыхом для сердца и глаз. Отпустив водителя, Сюэ Мэн пошёл во двор, диктуя Мо Жаню правила и стратегии защиты. Хоть и терпеть его не мог, а всё же по-своему любил, поэтому желал выгородить перед родителями. Мо Жаню, правда, дела до этого не было, и он, засунув руки в карманы просторных брюк, медленно шёл по его следам, разглядывая новые растения в саду и декоративные фигурки. Его внимание привлекли симпатичные фиолетовые цветы, которых он раньше не видел здесь. Аконит, что ли? Мо Жань удивлённо хмыкнул. Вот уж не ожидал, что его добродушная тётушка Ван займётся ядами. Хотя, возможно, в такое неспокойное время это будет очень полезно. — Мо Вэйюй! — громыхнул на крыльце мужской голос, и Мо Жань тихонько обмер. — Молись, псина, — прошептал ему Сюэ Мэн, а затем кинулся вперёд. — Отец, приветствую! Надеюсь, мы не опоздали на обед? «Обед?..» Мо Жань рассеянно пнул камешек возле ног. Сколько же он спал?.. Тук-тук-тук. Следя за подпрыгивающим камешком, Мо Жань вдруг встретился с чьими-то начищенными ботинками. Скользнул взглядом по светлой штанине выше и в ту же секунду почувствовал, как настроение рухнуло на самое дно. Чу Ваньнин. Стоит под тенью яблони — любимицы тётушки Ван — и сверлит его таким недовольным взглядом, что даже кровь в жилах была готова свернуться. Мо Жань криво улыбнулся. Этот человек вообще хоть когда-нибудь бывает доволен? — Учитель. — Ты ещё смеешь звать меня учителем? — ядовито спросил Чу Ваньнин, явно сердящийся за вчерашнее. Сегодня, когда они были на его территории, эта гарпия будет клевать его за любые оплошности, начиная от ударений и заканчивая аргументацией к ответу на вопрос «нравится ли тебе рисовать». Но Мо Жань тоже не промах. Он не хотел давать Чу Ваньнину удовольствие видеть его раскаяние, поэтому только фыркнул: — Просто привычка. И пошёл на голос Сюэ Чжэнъюна, всей своей кожей чувствуя, что Чу Ваньнин так и не отводит от его спины свой нечитаемый взгляд. Они действительно уже давно не были учителем и учеником. Когда-то давно, когда Мо Жань ещё не потерял веру в людей, он страшно любил этого человека и пытался брать с него пример. Он восхищался его линиями. Обожал его цвета. Не мог отвести взгляд от пластики и искренне наслаждался музыкой его звуков — слов, шагов, шороха одежды. Когда-то ему казалось, что Чу Ваньнин сам по себе является искусством, поэтому слишком часто хлопал на его лекциях ушами и просто любовался. Чу Ваньнин был молод, молчалив и скрытен. Впервые они встретились, когда Чу Ваньнина наняли учить наследника Сюэ — а заодно и Мо Жаня — теории искусств. В последнее время стало очень модно быть коллекционером и разбираться в живописи. Сюэ Мэну это нужно было для его всестороннего образования и хоть какой-то эрудиции, а вот Мо Жань уже слишком часто грезил о карьере художника. Он никогда на просил себе личного учителя рисования, справлялся сам, с помощью угля и бумаги. Зачастую ему казалось, что его запросы слишком мелочные, оторванные от реальности, смешные. Свои рисунки он мало кому показывал, а успешных художников рядом не знал, поэтому в нём слишком крепло ощущение одиночества и обособленности от целого мира. Но затем появился Чу Ваньнин. Он ворвался в их жизнь снежной метелью, пугающей и холодной. В своём молочном костюме, идеально сидящем на стройном теле, он смотрел на своих учеников взведенно и строго. На первой же лекции — обеде, если быть точнее, в доме Сюэ — он раскритиковал узколобость мальчишек и полное незнание современного искусства, их апатию к пульсирующему энергией миру. Ши Мэй, учащийся на врача, совершенно случайно оказался на том обеде и стыдливо опустил глаза. Сюэ Мэн ринулся записывать на столовой салфетке все те незнакомые имена и понятия, которыми говорил Чу Ваньнин. Наконец, сам Мо Жань, который подпирал щёку рукой, задумчиво смотрел на едва сдерживающего холодную злость Чу Ваньнина и наконец спросил: — А что, разве у нас есть на что смотреть? Он задал этот вопрос легкомысленно и нагло, будто, не зная ничего, уже мыслил себя в праве отличать хорошее искусство от плохого. Но, говоря откровенно, он только для вида звучал так уверенно. На самом деле он действительно ничего не знал о мире вокруг, но ему было слишком стыдно признаться. Признаться боялся, а узнать очень хотел. Чу Ваньнин тогда не стал его ругать. Только изогнул свою тонкую прямую бровь и сказал, что завтра они идут на выставку; весь оставшийся обед они просидели в гробовой тишине. Мо Жань право не знал, кем работает Чу Ваньнин и откуда у него деньги. Сперва он думал, что тот какой-то домашний учитель, но на пороге выставочного зала — бетонной мрачной коробки, увешанной кроваво-красными полотнами — им повстречался старый знакомый Чу Ваньнина. Уже изрядно весёлый от шампанского с лёгким привкусом ананасового сока, мужчина любопытно спросил, преподает ли тот всё ещё. Мо Жань взглянул молчаливым взглядом на учителя и увидел, как тот, едва повернув голову, только тихо ответил: — Не преподаю. И пошёл дальше, такой гордый и недостижимый для рода людского. Сюэ Мэн и Ши Мэй шли за ним гуськом, не понимая, как вести себя в подобных местах. В каких-то углах рассказывали о творчестве художника, где-то пылко горели споры. Люди встречались, пили шампанское, смотрели на полотна с кровавыми росчерками, похожими на всплески красок. Мо Жань ничего не понимал. И хотя он чувствовал, что в картинах есть какая-то сила, он не знал, как к ней подступиться. В какой-то момент потерявшись среди полотен, он разглядывал каждую и в каждой терялся. Линии перечёркивали друг друга хаотично, ярко, рисуя жутковатые образы… Чего-то. Может, леса, может, нерва. Мо Жань вглядывался в красный холст, расчерченный кривыми черными линиями, и вяз в нём, будто в болоте. Ни одна из линий не повторялась и не была ровной. Вся картина плясала, пульсировала в его глазах, опутывая этими черными неровными нитями, так похожими на какие-то терновые ветви. — А-Жань? — застенчиво позвал Ши Мэй, и Мо Жань тут же вздрогнул. — А? — Тебе нравится? Мо Жань не нашелся с ответом. Ему было так приятно от того, что Ши Мэй попробовал найти в нём опору, поддержку, поэтому он чертовски не хотел разочаровывать его. Он перевел взгляд на Ши Мэя, пытаясь угадать, какую реакцию он от него ждёт, но тут же замер. Ши Мэю совершенно не нужна была его поддержка. Он стоял здесь, совсем рядом с ним, но ощущался Мо Жаню бесконечно чужим и далёким. Из-за вывернутых ламп свет словно отражался от густых мазков красного масла, покрывая очарованное лицо Ши Мэя алыми всполохами. Тени западали на его мягких чертах, придавая лицу несвойственной остроты. Его припухшие персиковые губки приоткрылись, будто пытаясь уловить вкус и дыхание этой картины, и Мо Жань был готов поклясться, что именно так выглядит влюбленность Ши Мэя. Ему стало не по себе. С пересохшим горлом он попытался что-то сказать, но слова не шли, путались на языке. Голова вдруг загудела. И как только Ши Мэй наконец отвёл красные от отражений глаза на Мо Жаня, того прошибла дрожь. — Это абстрактный экспрессионизм, — вдруг рядом с ним раздался спокойный уверенный голос. Мо Жань словно в мольбе обратился к нему и увидел Чу Ваньнина, равнодушного и собранного. — С особой техникой. — Особой техникой? — оживился Ши Мэй. — Художник расстилал полотно на полу своего гаража и брызгал по нему краской. И хотя его искусство абстрактно, по пульсации мы можем определить его чувства и эмоции. Например, — он приподнял руку и элегантно указал на особо жирную и неровную линию. — Эта линия не может быть нарисована хаотично. Здесь виден сильный нажим и медлительность, почти одержимое желание рисовать. Мо Жань, ты слушаешь? Мо Жань повел головой и встряхнулся, как собака. Внутри все слишком гудело. На мгновение ему показалось, что Чу Ваньнин, Ши Мэй и гости вокруг говорят на каком-то неизвестном ему языке, от которого нестерпимо раскалывалась голова. — Почему это висит здесь? — сипло спросил он, отворачиваясь к другим картинам. Из-за этого он не заметил странный огонек в глазах Чу Ваньнина. — Авторская композиция. Когда станете старше и умнее, начнёте замечать не только её, но и потёртости на раме. Вообще-то, Мо Жань хотел спросить другое. Если бы потрясение от такого возбужденного Ши Мэя утихло, а мысли выражались яснее, он бы сформулировал вопрос иначе. «Почему чему-то столь бездарному отводятся целые выставки?!» Но как бы ни чесалось его нутро от несправедливости, он вдруг понял одну вещь. Мо Жань не хотел думать, что именно Чу Ваньнин её показал, но именно так оно и было: Мо Жань был не один. С его непониманием, болью в заточенном угольке и почти суеверным преклонением перед альбомным листом — он был не один. Мир вокруг полнился такими же причудливыми и странными людьми, которые страстно хотели выплеснуть свою натуру хоть в какой-то форме, не важно, конкретной или нет. Музыка, живопись, танец — всё это не подчинялось рассудку, с которым у Мо Жаня были вечные проблемы, а потому отзывалось в нём сильнее чего бы то ни было. Тогда он и влюбился в Чу Ваньнина. В Чу Ваньнина и мир, который он ему показал. Но со стороны Мо Жаня было так глупо надеяться, что эта любовь будет взаимной. — Жань-эр! — ахнула тётушка Ван, приглашая его сесть к ней ближе. — Проходи скорее! Она неловко сидела за столом, переживая, что ничем не может помочь. Сюэ держали двух домработниц, — всё же семья была большой и светской — но тётушке так не нравилось бездельничать. Она то и дело порывалась помочь своим девочкам с посудой, но каждый раз Сюэ Чжэнъюн ворчливо обмахивал её веером и шутливо велел сидеть на месте — не для того она вошла госпожой в его дом, чтобы на ужинах заботиться обо всех, кроме себя. Мо Жань немного пристыдился, но не растерял обаяния. — Тётушка! — горячно поприветствовал он и поцеловал ее тонкую белую руку. — Я скучал. — Так скучал, что совсем не заходил, — мягко пожурила она его, но Мо Жань знал, что она не сердится. Вернее, не настолько сильно, чтобы действительно отталкивать его от себя. — Совсем перестал заглядывать, больше не пишешь у нас… Как это называется? — Молодость и самодурство, — торжественно провозгласил Сюэ Чжэнъюн, покровительственно похлопав его по крепкому плечу. — Псовья неблагодарность, — фыркнул Сюэ Мэн, вздрогнув, когда Чу Ваньнин хлестнул по нему строгим взглядом за такие выражения. — Р-а-с-с-е-я-н-н-о-с-т-ь, — не согласившись ни с одним из ответов, мадам Ван усмехнулась и играючи щёлкнула Мо Жаня по носу своими белыми ноготками — будто птица пёрышком коснулась. — Прошу, Жань-эр, садись. Мы рады, что ты здесь. «Рады, но явно не все», — кисло подумал Мо Жань, наблюдая, как семья рассаживается за столом. Семья получалась неблагополучная — забеременевшая до брака госпожа, так и норовящая влезть в служанки, приёмыш с волчьими глазами, стерва-училка, не имеющая к этому никакого отношения, неудачливый капиталист и его неоперившийся сынок, не представляющий пока что из себя абсолютно ничего. Прямо-таки семья с обложки газеты. Впрочем, если бы Мо Жань мог стереть пару деталей с этой живописной картины — себя, например, или всё же лицо Чу Ваньнина, такое отвратительно спокойное, отстранённое, будто наледь на тонких яблоневых листочках — он бы почувствовал радость. Тогда семейный обед действительно был бы семейным, а не сборищем из непонятно кого. Пока все рассаживались и готовились, Сюэ Чжэнъюн, почувствовав мрачную атмосферу за столом, наконец спросил: — Юйхэн, как дела в галерее? — живо и вовлеченно спросил глава семьи, с надеждой взглянув на Чу Ваньнина. Мо Жань чуть глаза не закатил. Что за попытка задобрить этого доходягу, как будто бы от него зависело благополучие целой страны? Не многовато ли на себя берет? — Всё хорошо, — прохладно ответил Чу Ваньнин, решив не довольствоваться чаем — сразу перешёл на чарки вина. — Недавно нам отдали отличную графику за сущие копейки. — Кто-то известный? — тут же поинтересовался Сюэ Мэн. — Вовсе нет, — Чу Ваньнин прикрыл глаза. Тень от длинных ресниц вытянулась по его бледным щекам, выдавая абсолютное, невозмутимое спокойствие даже в вопросах искусства. — Просто хорошие рисунки. Художник использует феноменально тонкую штриховку, поэтому её нужно показать, — он прильнул тонкими губами к ободку пиалы, едва касаясь аромата переспелой груши. — Пока готовим, выставлять будем чуть позже. Мо Жань ещё агрессивнее стукнул чашкой по столу. Среди тихой, интеллигентной беседы этот звук раздался как гром среди ясного неба, заставив всех неловко вздрогнуть. Мо Жань действительно обладал крепким телом и здоровьем. Он совершенно не был похож на нежного стройного Ши Мэя или на коренастого, но пока ещё щуплого Сюэ Мэна. В нём постоянно проскальзывала какая-то дикость, в том, как он двигался или ёрничал. Если ругался — то громогласно, уподобившись медвежьему рёву, если дрался — то до сбитых костяшек и кровавых луж. Вот и сейчас, почувствовав лишь лёгкое раздражение, он так опустил чашку на стол, что расписной фарфор едва не раскололся на дольки, как брошенный о землю мандарин. Естественно, на него посмотрел и Чу Ваньнин. Он не вздрогнул и не шелохнулся, более того, даже не убрал пиалу с вином от своих губ. Из-за этого трудно было сказать, что конкретно было на его лице, но глаза — а видны были лишь они одни — пронзили Мо Жаня насквозь. Без вопрошания, без упрёка и недоумения, только с равнодушным, отстранённым холодом, свойственным разве что кукле, не человеку. Наконец, он опустил пиалу, аккуратно и сдержанно. Лицо его оставалось невозмутимым и бледным. Между мечевидных бровей пролегла едва заметная тень, но вслух Чу Ваньнин ничего не сказал. Он вообще мало говорил, зато заставлял Мо Жаня вечно распаляться. Их взгляды столкнулись, но никто не желал уступать. Один не хотел вести себя неподобающе, второй не желал прогибаться и преуменьшать свою значимость за этим столом. На всеобщее счастье, на обеде была мадам Ван. — Жань-эр, до нас дошли замечательные вести, — тут же вступилась она, положив свою мягкую руку поверх стиснутого кулака Мо Жаня. — Расскажи, пожалуйста. Тебе ведь заказали мурал? Мо Жань выдохнул. Он не мог на нее сердиться, особенно когда она использует слово «мурал» в повседневной речи. — Внутренний, — объяснил он, бросив Чу Ваньнина и обратившись к тётушке. — Буду расписывать будущий театр, в котором будет играть Ши Мэй. Наконец, Чу Ваньнин вздрогнул. Так незаметно и так тихо, что никто, включая Мо Жаня, ничего не заметил. Будто на скованной во льды яблоне наконец хрустнула слабая ветвь, иссохшая и податливая сильному ветру. Просто ветер. — Как здорово! — ахнула тётушка Ван. — И ему веселее, и тебе приятнее работать! Радость этой новости отозвалась всполохом поздравлений и комментариев. Расписывать мурал означало заявить о себе, о своем таланте, получить баснословные деньги и наконец-то добиться признания. В их городе царили творцы всех видов и мастей. Актёры, поэты, художники, музыканты — все приходили в город в поисках работы и признания. С одной стороны общественная жизнь превращалась в бесконечное поле боя: кто громче крикнет о себе, кто ярче выделится, чей облик будут обсуждать, а с другой это был бесконечный круговорот общения и пульсации жизни. Тётушка Ван была права, Мо Жань действительно давно к ним не заходил, но вовсе не из-за собственной рассеянности. На самом деле Мо Жань сегодня впервые за долгое время ночевал дома и наконец-то позволил Сюэ Мэну застать его в относительно беспомощном состоянии. Большую часть своих суетливых и потерянных будней он проводил в бесконечных пьянках, перетекая из одного общества в другое. Творческие союзы боролись за власть в этом городе, норовили обрасти новыми мнениями и идеями, поэтому извечно прибегали к каким-то хитровывернутым способам завладеть вниманием людей. От ананасов в шампанском до прокуренных квартирников, от аренды картинной галереи до эпатажных выступлений на мостах и городских площадях. С тех самых пор, как Мо Жань разорвал отношения с Чу Ваньнином, он перестал выбирать из этого сброда и просто плыл по течению: где наливали — туда и шел. К сегодняшнему дню он уже стал достаточно известен, чтобы в любом кружке встречать своих впечатлительных поклонников. С недавних пор он и вовсе пристрастился к вечеринкам в своей прокуренной квартире. Там было гораздо удобнее — ему несли дары в виде алкоголя и красивых побрякушек, особенно льстили, и в конце концов оставляли за Мо Жанем право хозяина: кого пригласить, кого выгнать. Но несмотря на то, что его жизнь стремительно прогнивала, кое-что его все же двигало вперёд. То, что вынуждало его скрипеть зубами и каждый раз вставать с постели и идти вновь рисовать и красить, и это — бесконечная ненависть к Чу Ваньнину. Жгучее, ослепляющее в своей злобе желание доказать, что старый, стервозный препод не видит дальше своего носа и не имеет никакого права судить других, как судил когда-то его. Поэтому, рассказывая семье о своем будущем мурале, Мо Жань не мог не ухмыльнулся, вовсю сверкая заострёнными клычками. Не было ничего приятнее, чем ставить Чу Ваньнина на место сразу двумя способами: во-первых, таким крупным и важным заказом, а во-вторых… — Ну конечно, — счастливо и всё же чуточку злобно улыбнулся Мо Жань. — Я посвящу этот мурал нашему прекрасному Ши Мэю! Как он и думал, Чу Ваньнин молча опустил взгляд.