Декаданс

За окном собирался дождь. Тяжёлые капли медленно и громко били по земле, оставляя на песчаной земле и мостовой грязные разводы. Лавочники постепенно стали складывать свои прилавки. Дождь в последнее время совершенно невыносим, портит всю торговлю. Надо бы им всем собраться и выйти к правительству с требованием построить рынок под навесом. Но помимо ворчливых торговцев в городе были и те, кого кормили быстрые ноги и бесстрашие, так что дождь их ничуть не пугал. Перепрыгивая через ямы и грязь, юный мальчишка, чумазый от сажи, стремительно бежал по улицам, тщательно контролируя дыхание и держа у сердца маленький конверт. Он славился по всему городу тем, что быстрее всех бегал, знал каждую закоулочку и хорошо отличал плохих людей от хороших. — Чего тебе, мальчик? — сдержанно спросила скромно, но опрятно одетая домработница, отворив ему калитку. На её строгое лицо падала тень от зонтика. — Ты что, не видишь, дождь начинается? Беги скорее домой. — Простите! — услужливо выпалил мальчик и поклонился, но его хитрые глазки дельца уже стрельнули за спину женщины. Во дворе дома, придерживая друг друга под локоть, солидная и цветущая пара медленно шла из беседки в сторону главного дома. На мгновение удивлённые гостем, они оба обернулись. Мужчина — с аккуратно остриженной бородой, солидный, в костюме. Женщина — несравненная красавица, с мягким взглядом, но железно прямой спиной. Мужчина держал над своей супругой красный зонтик, почти такой же, как у служанки. Их молодой и красивый сын прибирался в беседке, помогая второй домработнице, и так пылко ругался на дождь, что даже не заметил гостей. Оценив ситуацию, мальчик пригорюнился. — Госпожа, я ищу достопочтенного, образцового наставника Юйхэня! Домработница подняла бровь. Тяжелый дождь забарабанил по её зонту. — Во-первых, либо достопочтенный, либо образцовый, — фыркнула она строго, но беззлобно. — Во-вторых, его зовут Юйхэн, а не Юйхэнь. Мальчик ахнул и густо покраснел. — И, в-третьих, его здесь нет. — Где же он может быть? — Наверное, в своей мастерской. — Я понял, госпожа, спасибо! Он поклонился ей и рванул дальше по улице, проигнорировав удивлённое «Разве ты знаешь, где это?!», брошенное ему в спину. О, он знал. Он же знает всё в этом городе! Когда он постучал в мрачную тяжёлую дверь, ему никто не ответил. Резной козырёк с чугунными витиеватыми узорами укрывал его от дождя, но зябкий холод подползал к его ногам и слипал пальцы в его дырявых ботинках. На секунду мальчик подумал, будто он — великий путешественник, стоящий не на крыльце чужого дома, а на маленьком обломке корабля, дрейфующем в тёмном и холодном море. На его зов о помощи никто не отвечал, мрачную дверь никто не открывал. Но маленький капитан не трус и возьмёт на абордаж этот страшный дом! Пробежав под окнами, он наклонился и со всей силы оттолкнулся от земли. Подоконники у дома были очень большие, и цепкие руки мальчишки, демонстрируя недюжинную силу, подтянули щуплое тельце наверх. Взобравшись уже разбитыми от былых приключений коленками на подоконник, мальчик шумно дыхнул на окно, затянутое плёнкой из пыли, и протёр его рукавом. Затем он сложил пальцы биноклем и прижался к стеклу. То, что он увидел, не поддавалось никаким объяснениям. Произошло жуткое преступление! Внутри царил такой страшный бардак, что мальчик переживал, что не увидит тело Юйхэня, если оно вдруг лежит на полу. Он видел растрёпанные цветы, доски для рам, инструменты, рисунки… И он видел, что в некоторых местах — например, на столе или на диване — весь этот мусор разгребли в стороны, освобождая место для кого-то. Тут его маленькое лицо побледнело. Он отчётливо видел это: как разбойники ворвались в эту мастерскую, перевернули всё вверх дном, а потом схватили несчастного хозяина. Сначала они видимо прижали его к столу, пытаясь найти его деньги. Стол, как мальчик заметил, отошёл от стены, будто расшатанный. Боже, они били его! А когда он так и не сломался под их нападками, его бросили на диван! А зачем на диван? В мозгу у мальчика замкнуло, и он не смог сразу придумать причину, почему разбойники решили бросить богача на диван. Но он же и не разбойник, откуда ему знать такие подробности! — Эй, пацан? — вздрогнув, мальчик обернулся и увидел странную парочку на дороге. — Ты что творишь там? Окликнул его молодой мужчина с пугающим лицом. Он был одет в богатое бордовое пальто, и на его шее вместо мужского галстука была женская лента, повязанная тонким бантом. В руке у мужчины был крепкий поводок, на конце которого, весело гоняясь за падающими на землю каплями дождя, бегала огромная белая собака. Мальчик не знал, что это за порода, но внешне это чудище напоминало настоящего белого медведя! Но прежде, чем он закричал от испуга, его утихомирила спутница этого чудовища и его хозяина. Она была худая и спокойная, даже похожая на молодого парня. Если бы не старинные женские серёжки в виде камелий в её ушах, то маленький почтальон бы и впрямь не отличил. Но когда он вгляделся в неё, он понял, что такое мальчишество этой женщине очень к лицу. Она похожа на тех красивых актрис в прямых чёрных платьях, длинных перчатках и с перьями на маленьких шляпках, мальчишка видел таких по вечерам у ресторана, когда играли джаз. Обычно эти дамочки курили тонкие сигареты на конце длинных деревянных палочек, но эта девушка не курила. В руке она держала зонтик и маленький бордовый платок, которым хотела утереть пятно на лице своего парня. Тот, видимо, жевал какую-то булочку, но чудовищных размеров пёс дёрнул его, и тёмное масло мазнуло ему по щеке. А когда он запрокинул голову, подставляя своей девушке дерзкое лицо, он и заметил, что кто-то копошится у окон наставника Юйхэна. — Мне спустить на тебя Наобайцзиня? — грозно пригрозил мужчина, и мальчик всхлипнул. — Н-Нет! Я ищу Юй… Юй… — Наставника Юйхэна? — спокойно уточнила девушка, и, увидев робкий кивок, покачала головой. — Его здесь нет. Он в театре. — Театр? — не понял мальчик. — Где куклы? — Нет, малыш, другой. Знаешь красивое здание, которое недавно построили на том берегу? Это театр. Его сейчас готовят к открытию. — О, я понял, спасибо, многоуважаемая, достопочтенная, образцовая госпожа! Аккуратно спрыгнув с подоконника, благодарный ребёнок поклонился смущённой парочке. Их пёс, разыгравшись, с громким гавканьем дёрнулся в его сторону, и мальчик со всех ног ринулся к мосту, спасая свою маленькую жизнь. У него даже не было возможности спросить, знают ли эти господа о той беде, что приключилась с наставником Юйхэном! Расстроенный тем, что с ним не хотят играть, Наобайцзинь опустил пушистый белый хвост и пошёл искать ласки у хозяев. Возможно, если его тоска будет очень правдоподобной, ему даже отдадут кусочек хозяйской булочки. Он был готов выложиться на полную, использовать все свои актёрские таланты! Мальчик бежал по мосту. Тяжёлый дождь обрушился на мир, будто небесная кара, и в любой момент могли прозвучать всполохи грома. Маленький посыльный хотел успеть завершить это дело до того, как буря разверзнется, но он не знал, что попадёт в такое приключение! Теперь найти пострадавшего наставника Юйхэна было делом принципа, настоящим делом чести! Если он действительно в театре, то, наверное, разбойники именно туда привели его после того, как пытками узнали местонахождение сокровищ! А иначе зачем же ещё они устроили погром? Его нужно обязательно спасти! Он бежал по мосту, и река страшно бурлила под его ногами, грозясь вылиться из берегов и затопить собою весь город! — Прошу, откройте! Мальчик отчаянно заколотил в громоздкие резные двери театра. Они были слишком тяжёлые, чтобы он сам мог их сдвинуть, поэтому он взывал к взрослым, что должны быть внутри. — Пожалуйста! Многоуважаемый Юйхэн в опасности! Он колотил по двери так сильно, что его детские кулачки покраснели. — Прошу ва-АЙ! Когда дверь внезапно распахнулась, мальчишка ахнул и полетел вперёд. Он бы насмерть разбился о мраморные пороги, если бы его тощее тело поперёк не обхватила чья-то обнажённая и смуглая рука, удивительно крепкая и сильная. — Так-так, кто тут у нас? — насмешливый мужской голос прогремел над головой не хуже бури, а затем этот же голос мягко спросил: — Не ушибся? Когда загадочный мужчина поставил его на ноги, мальчик посмотрел на него и покраснел от восхищения. Это был очень высокий, крепкий мужчина, который наверняка мог поднять не только ребёнка, но и десять таких же детей! Несмотря на упругие мышцы, высокий рост и широкие плечи, улыбался он очень доброжелательно и даже игриво: на щеках у него были смешливые чёрные ямочки. Мужчина выглядел очень довольным жизнью, но всё же его внешний вид немного озадачил мальчика. — Я в порядке, достопочтенный господин, но… — он озадаченно похлопал ресницами. — Почему вы голый? Технически, он не был голым. На его крепкой талии, схваченная каким-то шнурком, висела скомканная, небрежно смятая простынь, похожая на рваную юбку. Ноги его были босыми, руки и торс тоже, только колени, бёдра и мужское естество было наспех прикрыто. Смущённый таким вопросом мужчина усмехнулся. — Мальчик, ты знаешь, кто придумал театр? — Не знаю, господин. — Театр придумали древние люди, жившие в тёплых странах. Иногда они носили вот такие одежды. Я просто репетировал. — Вы актёр? — любопытно спросил мальчишка, невольно позабыв про его наготу и увлёкшийся с ним разговором. — Я… нет, я не актёр, я художник. Художник по костюмам, да. — Вот оно как… — мальчик послушно закивал, совершенно не замечая, как забегали чужие фиолетовые глаза. — Господин художник, а наставник Юйхэн здесь? — А? — его рука, придерживающая перекинутую через локоть ткань «хламиды», слегка напряглась. — А тебе он зачем? — Красивый молодой господин попросил передать ему письмо! С готовностью мальчик выхватил из внутреннего кармана своего комбинезона письмо, помятое и чуть подмокшее с одной стороны. Полуголый мужчина долго и задумчиво на него смотрел, будто пытаясь вспомнить, кто мог его написать, но в конце концов кивнул. — Знаешь, малыш, господин Юйхэн сейчас очень и очень занят, он готовится к открытию этого театра. Вон, видишь, даже меня в дождь выгнал репетировать. Боюсь, он разозлится, если ты его побеспокоишь. — Вот как? — мальчик расстроенно опустил плечи. — Тогда что же мне делать? — Давай я передам ему твоё письмо? Пускай он лучше поругается на меня, чем на тебя, правда? Мальчик недоверчиво на него посмотрел. Он совершенно не хотел подставлять другого человека, но, честно говоря, побаивался Юйхэна. Столько людей его знают, и люди-то все — богатые, интеллигентные… А что, если он так разозлится, что попросит того хозяина огромной белой собаки спустить её с поводка и натравить на него?! Нет, этот Юйхэн страшный человек! Дрожа от страха, мальчик впечатал конверт с письмом в чужую горячую, чуть мокрую от пота грудь и стремительно убежал. — Эй, пацан! Там же буря, останься! — взволнованно прокричал мужчина в ливень, но мальчишки уже и след простыл. Никогда, никогда он больше не будет доставлять чужие письма! Где это видано?! Нет, больше он не будет брать медяки за столь опасную и страшную работу! Только листы сусального золота! И конфеты! Много конфет! Долгое время Мо Жань смотрел ему в спину, переживая, не заблудится ли мальчишка под таким жутким дождём. Упругий ливень непроглядной стеной бил об измученную землю, и вскоре вокруг померкли очертания моста, немногочисленных разбегающихся людей и домов. Всё слилось в непроглядную мокрую темень. Вздохнув, Мо Жань закрыл за собой тяжёлую дверь и запер её на засов, прерывая поток холодного воздуха, текущего сквозь щель. Всполохи холода, будто опадающая листва, укрыли его босые ноги, когда он вернулся обратно в партер. Ни стулья, ни диваны, ни столы для лож ещё не доставили, поэтому, по сути, главный зал театра сейчас был совершенно пуст и бесцветен. Единственным, что разграничивало пространство, стала полоска большой, плоской сцены, которая пока что Мо Жаню служила в качестве очень своеобразной личной комнаты. Он расписывал противоположную от сцены стену, и ему приходилось сутками находиться в театре, так что он решил, что будет проще, если он уже сразу сюда переедет. Именно здесь, небрежно разбросанная, лежала его собственная одежда, перепутавшаяся с чужой, белоснежной. Лежали тарелки с едой, наполовину опустевшие. В одних — хлеб, сыр, закуски. В других — виноград, персики и яблоки, да послаще. Лежали бутылки с вином и два бокала. Лежали кисти, уголь и желтоватые пустые листы. Наконец, лежал большой, устланный персидским ковром и одеялами матрас, служивший ему не то постелью, не то собачьей лежанкой. А на матрасе лежал Чу Ваньнин. Укрывшись одеялом до самого носа, этот обворожительный и такой недостижимый мужчина выглядел сонным. Но при должной внимательности можно было заметить, что брови его нахмурились, и плечи чуть подрагивают, будто бы он находился в плену мучительного кошмара. Однако стоило Мо Жаню опуститься на колени перед ним, и пунцовый цвет расползся по щекам, ушам и даже шее. Он не спал, он был чертовски смущён! — Кто? — хрипло выдавил из себя Чу Ваньнин, кажется, уже придумывающий план убийства. — Не волнуйся, просто какой-то мальчишка. Принёс тебе письмо. Обворожительные глаза Чу Ваньнина открылись, и во взгляде появилось недоверие. Он всё ещё стеснялся показываться из-под одеяла, но именно поэтому Мо Жань, прекрасно понимающий, что под одеялом у Чу Ваньнина ничего нет, нервно вздохнул. Кровь прилила ему вниз с такой стремительностью, что пришлось поправить простыни, лишь бы впечатляюще незаурядное достоинство не слишком сильно бросалось в глаза. Всё же не очень вежливо вести беседу, когда у одного аж до боли стоит. — Дай сюда. Чу Ваньнин, пряча смущённое лицо, требовательно высунул из своего кокона бледную узловатую руку. Он был слишком слаб, чтобы встать самому, так что приходилось вот так унижаться. Но как только Мо Жань дотронулся до этой белой, напоминающий растекающийся по шёлку лунный свет, руки, жалкая простынка на его промежности вновь дрогнула. — Какого… Мо Жань! Чу Ваньнин рассерженно зашипел, когда ему под одеяло залез этот огромный, раскалённый медведь и вновь набросился с поцелуями. Он не давал Чу Ваньнину ни сказать что-либо, ни воспротивиться, и он понимал, что так делать нельзя, что нужно чтить и уважать этого человека, но вся его кровь закипала от этих мимолётных прикосновений, от этих красных горячих щёк, от вида слезящихся от недавнего удовольствия глаз. Целует. — Прости, Золотце. И целует. — Вот твоё письмо. И целует. — Извини, я просто… И снова целует. — Мо Жань, отцепись! И целует, и целует, и целует так, будто хотел сожрать Чу Ваньнина целиком. Особенно здесь, в храме искусства, в котором Чу Ваньнин ему полностью сдался, когда они впервые слились воедино. Чу Ваньнин тогда жутко боялся, а Мо Жань настолько перепачкался в краске, что потом ещё долгое время они оттирали эти серые пятна с чужих шёлковых бёдер. Они перевернулись на узком матрасе — Чу Ваньнин пытался выскользнуть, чтобы спокойно прочитать письмо, а Мо Жань от этих игрищ возбуждался всё больше и больше. С жалким, почти щенячьим хныканьем он наконец заставил Чу Ваньнина перекинуть через него ногу и улечься на нём сверху, кожа к коже. Сейчас, когда он наконец смог испить этой живительной влаги из запретной чаши, он просто не мог остановиться, пока не осушит её до конца. Понимая, что просто так ему не высвободиться из чужих крепких рук, Чу Ваньнин рыкнул на него, вылизывающего ему шею, и с тяжёлым дыханием закрыл его рот ладонью. Нависая над этим перевозбуждённым, похотливым животным, Чу Ваньнин, уже давно потерявший все свои моральные ориентиры и попросту увязший в своих греховных чувствах к Мо Жаню, понимал, что ещё немного — и они вновь сорвутся в бездну, из которой только-только выбрались. С воистину нечеловеческим усилием он хмыкнул и, дрожа всем телом, попытался подняться, но почти сразу же ахнул и рухнул обратно. Холод лизнул его высунувшееся из-под одеяла тело, и лишь тогда, увидев, что ситуация постепенно начинает накаляться, Мо Жань наконец отступил. Он притянул Чу Ваньнина к своей груди и сел с ним, укрывая теплом. Острый подбородок он положил Чу Ваньнину на напряжённое плечо, хоть и честно поклялся не дразниться ещё больше. — Всё-всё, больше не буду, прости. Что это за письмо? Чу Ваньнин и сам хотел бы знать. За последние несколько дней он настолько погряз в сомнительных решениях, Мо Жане и собственных чувствах, что, честно говоря, даже не представлял, кто способен ему сейчас написать. Всю корреспонденцию он получал через почтовый ящик, и мало кто знал, где он может находиться вне дома. Будь это деловые партнёры, они бы написали ему так, или, в крайнем случае, оставили бы у четы Сюэ, однако в руках у него было действительно личное письмо от человека, который знал его достаточно хорошо, чтобы разыскать в целом городе. На конверте не было никаких опознавательных знаков. Если бы не дождь и небрежность курьера, можно было бы оценить аккуратность сложенной бумаги, ту любовь, с которой письмо запаковали. Однако ни марок, ни адреса, ни даже послания на конверте не было. — Хм? Чу Ваньнин осторожно развернул конверт. Прижимающийся к нему со спины Мо Жань, отчаянно пытающийся надышаться его запахом, любопытно заглянул ему за плечо и тут же откашлялся. — Прости, это не моё дело. — Не думаю, что это что-то из ряда вон выходящее, — спокойно ответил Чу Ваньнин, раскрывая письмо. У него и правда не было никаких близких отношений кроме Мо Жаня, и никто не мог написать ему что-то компрометирующее или слишком интимное. Если бы таковые нашлись, то Чу Ваньнин просто фыркнул бы и назвал это бредом сумасшедшего. Если это деловое предложение, то ему тоже нечего скрывать: он хоть и не афишировал никогда свою деятельность, но ничем незаконным не занимался, не прятался и, в общем-то, ничего не скрывал, просто не кричал об этом направо и налево. В любом случае, ему нечего скрывать от Мо Жаня. — Красивый почерк, — задумчиво прокомментировал Мо Жань. Он тихонько вздохнул, вглядываясь в витиеватые линии, будто они показались ему смутно знакомыми, но в конце концов письмо было написано так старательно и торжественно, что руку он так и не узнал. — Немного похож на почерк Ши Минцзина, разве нет? — тихо спросил Чу Ваньнин, но, впрочем, не стал развивать эту мысль слишком сильно. — И вправду похож, — согласился Мо Жань. — Но зачем Ши Мэю тебе писать? — Понятия не имею. Но даже если это Ши Мэй, то вряд ли бы он меня так официально назвал. Ши Мэй, Мо Жань и Сюэ Мэн действительно крайне редко обращались к Чу Ваньнину по полному, вежливому титулу. Гораздо чаще они называли его «наставником» или «учителем», хотя их отношения учителя и учеников были неофициальными, ничем не подтверждёнными. Это были не уроки, а скорее общение, в котором один передавал знания другим. Чуть реже они обращались к нему по фамилии, и совсем никогда — по псевдонимам, используемым им в журналах. Но здесь же, словно желая запутать следы, писатель обратился к каждой его ипостаси.

Образцовый наставник Чу.

Юйхэн.

Учитель.

Я не хотел бы называть своего имени, зная, что оно может вызвать у вас смущение и, возможно, даже неодобрение. В память о наших встречах, на которых я слишком часто был только лишь сторонним наблюдателем, я не хотел бы вас тревожить, и вместе с тем я не могу не поставить точку в этой запутанной истории.

Совсем скоро вас и господина Мо могут постичь новые тяготы. Мы живём в такое неспокойное время, что каждый новый день не даёт нам ответов на предыдущий, а лишь добавляет ещё больше вопросов, сомнений и тревог. Именно поэтому, как мне кажется, нам следует расстаться если не на хорошей ноте, то хотя бы без сожалений. Кто знает? Возможно, через пять лет уже не будет ни меня, ни вас, ни театра, ни, быть может, даже нашего неказистого городка.

Хотя нашим дорогам не суждено идти в одном направлении, я всё же верю в те истины, которым вы учите людей вокруг себя. Хоть вы и говорите, что вы не профессор и не преподаёте, к вашему свету всё равно тянутся люди в попытке если не узреть неуловимую правду, то хотя бы осветить свою душу. Вы можете этого не замечать, но это нормально: мало кто находит себе смелость признаться в чём-то подобном самому себе, не говоря уж о том, чтобы признаться вам. Я тоже не смог, поэтому пишу это письмо.

Вы учили, что искусство — это не просто идеи и их физическое воплощение. Что в первую очередь искусство является нашим языком, на котором мы можем говорить не только друг с другом, но и с ушедшими временами. Однако, наставник, что же делать, когда искусство становится оружием? Когда его чистую и искреннюю природу превращают в кинжал, которым власть имущие хотят разить неугодных? Учитывая, что ответ я смогу узнать только сам и только спустя долгое время, я всё же предположу, что единственное, что мы можем сделать — это не потерять самих себя.

Наставник Чу, я действительно не хочу утратить искренности своего сердца и забыться, я боюсь разучиться говорить на том языке, которому вы меня научили. И всё же я смею надеяться, что даже в том месте, куда я отправляюсь, светлая звезда из созвездия Большой Медведицы будет указывать мне путь и напоминать о том, что все мы — грешные, жалкие, слабые люди, поглощённые амбициями и жадностью, и всё же даже в нашей на первой взгляд ужасной натуре есть то, что не только нас всех объединяет, но и являет миру нечто по-настоящему прекрасное.

Искусство.

Этот мир действительно огромен и очень опасен, но всё же я верю, что и в нём есть место для красоты и доброты.

Я желаю вам и господину Мо прожить эту жизнь без сожалений.

Берегите себя и будьте счастливы.