Декаданс

Пронзительный, заклубившийся горячим паром свист сотряс весь перрон, на мгновение заглушив шум разговоров, скрип тележек и удары чемоданов, волокущихся по земле за путешественниками. Совсем скоро служитель, надрывая глотку, прокричал с главного вагона, что посадка заканчивается и поезд вот-вот тронется. Не без волнения оторвав от кондуктора взгляд, Ши Мэй тут же упёр его в узкую стройную спину перед собой, спрятанную за тёмно-зелёным плащом. — Дядя… — тихонько позвал Ши Мэй, но его тут же перебил холодный и раздражённый голос: — Господин Хуа, — отчеканил мужчина перед ним и подтянул свой чемодан ближе. — Не называй меня дядей при посторонних, сколько раз объяснять? — Господин Хуа, — покладисто исправился Ши Мэй. — Вы точно не хотите купить еды в дорогу? Я могу дойти до лавочников, время ещё есть. — Я не хочу оставаться в этом проклятом городе ни единой секунды, — холодно отрезал Хуа Бинань и всучил кондуктору два билета первого класса. Ши Мэй с тяжёлым сердцем вздохнул и обернулся. Вокруг были толпы людей, но ни одно лицо не казалось знакомым. Никто не пришёл их проводить. Даже Цзян Си, которого срочно вызвали в правительство, не смог вырваться и помочь им с чемоданами, не говоря уж о семье Сюэ или об… — Долго ты ещё ворон считать будешь? — раздражённо цокнул на него языком Хуа Бинань и, всучив носильщикам их чемоданы, взвился изумрудной птицей в вагон. — Пойдём, нам ещё места занимать. Какое-то время Ши Мэй колебался. Он стоял на самом краю платформы и чувствовал, как горячий дым и пронзительный осенний воздух напитывают пелерину на его плечах горьковатым запахом, который так ненавистен Хуа Бинаню. На мгновение он подумал: может, ещё не поздно вернуться? В конце концов, раз уж Мо Жань сжёг подчистую весь дом Хуа Бинаня, то, следовательно, и их переписка с дядей тоже исчезла. Компромат был уничтожен, и, если Мо Жань не успел прочитать письма… — Ши Мэй, — холодный голос окликнул его, и Ши Мэй снова посмотрел на дядю своими большими оленьими глазами. В дороге он решил не носить вуаль, поэтому Ши Мэй мог даже сквозь завесу вокзального тумана разглядеть, насколько бледным и исхудавшим было его лицо. — Поднимайся. Нам здесь нет места, ты же знаешь. От этих слов Ши Мэю в сердце будто вонзился тонкий шип. Он знал, что Хуа Бинань, хоть и очень строг с ним, даже жесток, но на самом деле относится как к частичке себя самого. Не он ли финансировал его пение? Не он ли готовил для него, будто для цветка, почву за границей? Если сейчас Ши Мэй откажется, то он не только навлечёт на себя клеймо предателя в семействе Сюэ, потеряет всю связь с миром искусства, но и подведёт того, кто так отчаянно пытался забрать его из этого ужасного мира, полного пьянства, разврата и опиума. Много лет назад, когда Ши Мэй был ещё совсем маленьким, их семью разрушил этот мир. Мать, оперная певица, сбежала с каким-то бродягой, обольстившись на его сладкие речи и клятвы в любви. Хуа Бинань на тот момент уже спрятался за границей, но не переставал убеждать сестру в письмах, что этот мужчина ей не подходит. Возможно, она и сама понимала это, но на руках у неё был маленький ребёнок, деньги, присылаемые Хуа Бинанем, уходили на выпивку мужа, и, в конце концов, она была страшно напугана. А потом он забил её мясницким молотком. Ши Мэй тогда был ещё совсем крохой, даже имя своё плохо выговаривал, и очень быстро оказался в приюте. Однажды, стоило ему заплакать от очередной попытки более взрослых мальчишек обидеть его, он нарвался от них на такие страшные побои, что об этом даже писали в газетах. Хотя никому не было дела до беспризорников, эта статья стала единственной ниточкой, по которой Хуа Бинань, слишком разбитый смертью сестры, смог найти своего племянника. И когда он приехал, брезгливо отряхивая дорогое пальто от грязи местных расхлябанных дорог, что он увидел? Точную копию своей сестры. С ангельским голоском, нежным личиком и большими невинными глазами, красными от недосыпа и слёз. И хотя ему стоило бы забыть прошлое и перестать думать о несправедливо загубленной карьере и жизни госпожи Хуа, хотя ему нужно было понять, что этот очаровательный мальчик — не тот, кого надо винить в произошедшем кошмаре, маленький ядовитый цветок в его сердце распустился, отравляя ему кровь и здравомыслие. Опустившись на колени перед напуганным мальчиком, Хуа Бинань похлопал его по щеке своей ладонью, облачённой в перчатку, а затем невольно подумал о том, что у этого ребёнка может быть большое будущее. И так он попытался взрастить новую звезду. Уехав за границу, но оставив подросшему Ши Мэю приличное содержание, он принялся выдумывать, как бы ему воскресить наследие их семьи. Все они отличались невероятным талантом, и Ши Мэю нужно было не упасть в грязь лицом. Нужно было выбрать такой путь, чтобы Ши Мэй взобрался на верхушку этого гнилого мира. Он дал ему образование и свёл с известными людьми. Финансировал любые его начинания. В конце концов, однажды он услышал от Цзян Си, с которым также состоял в переписке, что этот мальчик отлично мог бы играть в театре или даже в балете, и Хуа Бинань ухватился за эту идею как за свою собственную. Так родился проект современного театра. К Ши Мэю уже тогда липла эта шавка по имени Мо Жань, которую его глупый племянник описывал как художника, и тогда Хуа Бинань раздражённо велел своим представителям заключить с ним договор на роспись театра. Нужно поддерживать власть Ши Мэя всеми силами, заставлять его и дальше обольщать хоть сколько-то значимых людей, и Мо Жань стал бы лишь первой служкой, носящей своей музе дары и преклоняясь перед её талантом. Однако когда Хуа Бинань приехал, решив навести порядок в будущем театре, встретиться с Цзян Си и осадить Ши Мэя от излишних привязанностей, он не ожидал, что встретит фигуру ещё более могущественную, чем он сам. Чу Ваньнин. Оказывается, известный искусствовед и крайне уважаемый в мире галерейщиков человек был в тесных связях с его племянником, учил его и подавал собой пример. Узнав об этом, Хуа Бинань едва не воспарил к небесам — привлечь такого человека на свою сторону было бы идеальным ходом в его сложной политической партии, которой он убил бы сразу двух зайцев: укрепил бы своё могущество и получил бы в свою коллекцию этого потрясающего мужчину. Чу Ваньнина не трудно было очаровать. Как и все, он ценил красоту и чувство, а Хуа Бинань умел быть и красивым, и чувственным. Он мог бы скрасить скучную жизнь Юйхэна, забрать его с собой, приласкать. Но то, с какой силой Мо Жань, эта безродная падаль, вырвала Чу Ваньнина из рук Хуа Бинаня, не просто обидело его, оно зародило в его сердце такую ненависть, что кто-то в конце концов должен был пострадать, просто чтобы жажда крови Хуа Бинаня успокоилась. Сначала пострадал Мо Жань, лишённый заказа. Ничего, в городе полно художников, не такая это большая потеря. Потом к нему заявился Чу Ваньнин, отчаянно защищая своего бездарного ученика. Возможно, если бы Чу Ваньнин просил о чём угодно, что не касалось бы Мо Жаня, Хуа Бинань и пошёл бы ему на уступку. Но услышав это чёрное имя из его прекрасных уст, Хуа Бинань решил сломать и эту игрушку. Просто чтобы потешить себя и обидеть этих нерадивых голубков. А потом он ужинал с Цзян Си, лениво рассуждая о том, что в одной из соседних стран новое направление искусства, призванное подтолкнуть мировое общество к революции, пошло как-то не по плану, превратившись во что-то самобытное, когда в их комнату ворвался запыхавшийся, бледный помощник Цзян Си и выпалил, что дом господина Хуа горит. Взъярённый Цзян Си тогда поднялся сам, пообещав посадить за решётку всех причастных, и Хуа Бинань удивлённо на него посмотрел. Он ценил этого человека, его ум, влияние и беспристрастность, но в тот момент что-то злое, расстроенное и ядовитое свернулось в его сердце, и он понял, что не успокоился бы, даже если самолично содрал бы с Мо Жаня шкуру живьём. Куда они только смотрели? Они, полиция, защищающий его глупец Ши Мэй, Чу Ваньнин, Цзян Си, не видящий заговора под собственным носом, все они… Как же все они, в конце концов, его раздражают! Будь его воля, он уничтожил бы весь этот город! — Дядя… Хуа Бинань моргнул. Ши Мэй нежно держал его руку в своих ладонях, с печальной улыбкой смотря на него снизу вверх. В облаке пара и свисте кондуктора его образ таял, будто акварельный. — Что? — Хуа Бинань прищурился. — И ты хочешь остаться? Ши Мэй тихо вздрогнул. Он знал, что кроется за этим вопросом, и не смог ответить честно. — Нет, просто… Можно я передам письмо? — Мо Жаню? Ши Мэй промолчал. — Кому? — Учителю. Послышался третий свисток, вздыбивший и без того торопливых горожан быстрее занимать места. Плащи замельтешили, голоса подгоняли друг друга, будто лошадей. Хуа Бинань внимательно и цепко впился взглядом в лицо Ши Мэя, пытаясь найти в нём настоящие мысли. Он взрастил этого птенца и учил его всему, что понадобится для выживания, но в данную секунду он совершенно не понимал, что у него на уме. В конце концов, он лишь раздражённо махнул рукой и пошёл занимать свои места. — Делай, что хочешь. С тяжёлым сердцем и почему-то хмурым лицом Хуа Бинань услышал, как Ши Мэй взволнованно кличет мальчишку-посыльного. Он неспешно занял своё место, сразу же потребовал чай. Людское море за окном кипело прощаниями и расставаниями, пустыми клятвами и неискренними слезами. Хуа Бинань устало прикрыл глаза. Как же всё это раздражает.