Pain. Punishment. Guilt. Atoni(sh)ment.

Пролог

Мир — это архив, где вместо пыли на полках оседают тени. В одном из бескрайнего количества уголков мира, где тени бытия переплетались с судьбами, а границы между душой и плотью растворялись в эфире, свершился акт. Общество клеймило его как профанацию. Нет, конечно, не из-за его естества - ибо сам секс и есть лишь императив. Продолжение рода. Из-за его последствий - что посмели нарушить хрупкое равновесие расовых иерархий. Этот акт, лишённый романтического флёра, демонстрируется как процесс, сведенный к строгой последовательности физиологических и генетических феноменов, подобно диссекции в холодном свете ночи. Нужно поведать об оном с методичной точностью, в духе хроник, запечатленных в анналах науки, не без привкуса архаической торжественности, дабы отразить его значимость... Инициация. Сумрак. Воздух дрожит, словно наделенный незримым током. Два существа, различная сущность. Он - демон, чья природа в пожирании страстями и пороками, чья кровь бурлила и была расплавленным металлом вожделения, порождение внутреннего ада. Пустота. Она – сирена, шепот бездны, воплощенное искушение. Водные глубины. Голос - манящий, подчиняющий. Есть сама слабость в своей сути. Союз этих существ, по законам сего мира, их союз никогда был запрещен. Он был табу. Потомство — вот что нарушало хрупкий баланс расовых иерархий — таил в себе опасность. Сладострастные смешанные черты особей, контрастная кожа, отражающая сие дихотомию - у демона тёмная, топлёный горький шоколад, запах - свинец, режущий ноздри. Жар, внутренняя буря. Сирена - влажная, отблеск чешуи, красота которой не более чем облицовочный материал, цвет - жуткое прикосновение морских волн. Не будет романтики. Только наука. Холодный свет ланцета, высвечивающий последовательность физиологических и генетических феноменов. Сердцебиение ускорялось от 60 до 130 ударов в минуту, подчиняясь нейрохимическому каскаду: дофамин, серотонин, адреналин, выбрасываемые гипофизом, подавляли кору головного мозга, ответственную за рациональность. Иное сердце, изначально более медленное (около 50 ударов), поднимается до 110, синхронизируясь с ритмом партнера, как прилив. Феромоны создавали в воздухе почти осязаемую дымку, стимулируя обонятельные рецепторы и вызывая гиперемию тканей. Сей процесс, лишенный сантиментов, был лишь биохимической реакцией, где страсть служила катализатором, а не целью. Но никто не сказал - что это плохо. Пальцы, длинные и тонкие, скользят по гидрофильной коже, вызывая микроспазмы в эпидермисе. Температура тел +0.7°C. Давление +30%. Дыхание — его, 23 вдоха в минуту; и ее, с глубокими выдохами, отдающими эхом жуткой бездны. Кожные покровы, обладая уникальной гидрофильностью, выделяли тонкий слой влаги, снижая коэффициент трения и усиливая сенсорный отклик. Температура тел повышалась на 0,5–1°C, кровяное давление увеличивалось на 25–35%, обеспечивая приток к периферийным тканям. Дыхание становилось прерывистым: его — с частотой 20–25 вдохов в минуту, и ее — с более глубокими выдохами, сопровождаемыми низкими, почти гипнотическими звуками, что есть эхо их природы. Фрикции, ритмичные и последовательные (1,5–3 в секунду), были рассчитаны самой их сутью на активацию нервных окончаний в области малого таза. У обоих наблюдалась вазодилатация, сопровождаемая выделением естественных секретов, минимизирующих механическое сопротивление. Этот акт, в своей основе, был не более чем механикой: сокращения мышц, координированные гипоталамусом, вели к кульминации — оргазму, где нейронные импульсы, достигая пика в 100–150 мВ, вызывали судорожные сокращения тазовых мышц. Выброс семени (3–6 мл, содержащих порядка 50 миллионов гамет) сопровождался безумным выбросом эндорфинов, процесс сирены - аналогичен, но с акцентом на окситоцин, усиливающий эмоциональную привязанность. И в ее недрах, в фаллопиевых трубах, происходила роковая встреча гамет. Генетический код, несущий черты обеих рас, вступал в борьбу: вероятность доминирования одной составляла 50%, это ясно, но в редких случаях, как предписано законами природы, рождалась аномалия. И здесь, в этом микрокосме, зарождалась классификация, что станет проклятием. Воплощение порока, жажды замещения. Проклятие. Тело дёрнулось как от электрического заряда, голова ударилась о холодное стекло. Сознание вернулось к Ямаде с резким щелчком, как переключение кадра в испорченной пленке. Она резко выдохнула. Машина тряслась на выбоинах дороги, а за окном тянулся бесконечный архипелаг серых силуэтов— деревья, знаки, столбы, сливающиеся в абсурдный пейзаж, где каждый элемент казался подделкой под нормальность. Сон еще цеплялся за нее: темные коридоры, где голоса шептали правила, которых никто не понимал, и прикосновения, от которых кожа холодела. Она моргнула, но мир не стал яснее — только усилилась тревога, та, что всегда таилась в груди, как неоплаченный счет. Помутненный взгляд серо-голубых глаз зацепился за размытые силуэты пригорода. Монотонный гул двигателя, словно жуткая колыбельная отдался звоном в ушах, мгновенно стирая сонное наваждение, что полнилось вязким, темным шепотом. Вспоминать, пожалуй, и не хотелось. Ямада потянулась, стряхивая остатки дремы и повернулась к Акиро. —Уже проснулась? —тихо спросил Акиро, его руки — крепкие, надежные, как бюрократические печати сжимали баранку автомобиля. Его голос не был полон усталости, но такие же голубые... Или серые глаза, как и у нее, выдавали утомление. Всегда. —Вердигон уже близко, осталось ехать немного, наш новый дом ждет. —Акиро указал пальцем на появляющиеся вдали башни. Ямада потерла виски, сухость во рту дала о себе знать. Растрепанные светлые пряди волос неприятно укололи щеку. Да, Вердигон. Ехать туда бесповоротно звучало так странно, чужеродно. Их старый, город Гленмор стягивал горло кабельными стяжками. Воспоминания, в основном, плохие, тоска, обыденность. Побег в, казалось бы, иную реальность уже не приносил былого энтузиазма. Но все-таки это я сама и уговаривала Акиро о переезде почти два года назад. Все, словно абсолютно все знали слишком много. Хуже того – Акиро знал тоже. И ничего не говорил. И это вполне могло быть чем-то более пугающим, нежели нынешние реалии и перемены. —Аки... —голос сорвался и прозвучал хрипло, несмотря на отошедший сон. —Академия. Как ты выбил там место? Или с моим поступлением еще неизвестно? Акиро бросил вопросительный взгляд, на секунду оторвавшись от дороги. —Я решил, договорился. Моя хорошая подруга имеет не последнее место там, так что слово за слово, о моей непутевой сестре и... Теперь ты среди поступивших. Только, ради всех демонов, без твоих фокусов. —тон брата все-таки выдал усталость —Мне многого стоит решать твои проблемы. Кивнув, она прильнула лбом к холодному стеклу. Подруга. Хорошая. Имя — вертелось на языке, смутное и колючее, как заноза. Не вспоминалось. Она слышала его вскользь, в обрывках ночных телефонных разговоров Акиро. Вампирская элита. Говорят, добрая. Но именно «говорят» и настораживало. В таких, как она, доброта всегда была с двойным дном. Дружба Акиро с ней казалась абсурдной — он, одиночка, с его вечными командировками и опекой, и она, из тех, кто вершит дела в политике. Тревога кольнула: а если это ловушка? Но нет, Акиро верил, а он никогда не ошибался в людях. Или ошибался? Мысль о том, что ее будущее зависит от чужой милости, царапала внутри. "Рада оторваться от прошлой жизни", — подумала она, но тревога не уходила. А если репутация настигнет? А если рецидив, и я не смогу себя контролировать без присмотра Акиро? —А квартира...? — спросила она, глядя в окно, где пригороды уже мелькали. Липкие, навязчивые, новые образы. Акиро вздохнул, переключая передачу — движение механическое, подчинение инструкции. — Вполне просторная. Спальный район, но... сомнительный. Не центр, Кей. Ипотека. Гостиная, две комнаты, твоя побольше, как ты и хотела, кухня. Вакансии нашел — офисы, бумаги, ничего героического. Буду занят. Не смогу, как раньше, проверять уроки, контролировать... Но ты справишься. Я верю. Его слова — приговор, мягкий, но неотвратимый. Она ощутила укол вины: он жертвует всем, работает, чтобы оплатить мои прихоти, обеспечить мою жизнь, ошибку в системе. Но под виной — радость, абсурдная. Без его взгляда, без контроля — новая жизнь, свобода воли. Где никто не знает. Где репутация — чистый лист. Она задавила плохие мысли, уставившись на горизонт: башни Вердигона, мегаполиса, что ждал, с его огнями, тайнами и правилами, которые вот-вот сломаются. Мной? Машина замедлилась на повороте, и город надвинулся, зубастый, пугающий. "Люминис" — там, в сердце. Что-то внутри шептало: это не начало. Это трансформация. И внезапно, как будто чья-то невидимая рука переставила декорации в этом бесконечном шуме дорог, машина остановилась, выбрасывая Ямаду из полудрема. На удивление - не с визгом тормозов, не с драматическим вздохом, а просто — замерла. Лимит движения по инструкции исчерпан. Поворот ключа. Затишье мотора. Вердигон раскинулся перед ними: здания, что множились в отражениях луж, улицы, уходящие в бесконечность, как коридоры в библиотеке, где каждая книга — зеркало другой. Идентичны. Борхесовский абсурд: город, что казался копией самого технологичного ада, с лабиринтами аллей, где можно блуждать вечно, не найдя выхода, казался спокойнее родного. Ямада вышла, ноги онемели от долгой неподвижности, и воздух мегаполиса ударил в ноздри — смесь выхлопов, дождя и чего-то металлического, как вкус крови на языке. Противно. Жилое здание стояло на краю района, сомнительного, Акиро не обманул. Недалеко, на расстоянии квартала виднелись счастливчики, справившиеся с покупкой в ближайшем маркете этилового зелья. Поддельные документы: спальный квартал, где дома жались друг к другу, словно в ожидании инспекции, их новая квартира, на 6 этаже. Хтонь. Акиро открыл дверь ключом, что болтался на брелке с логотипом какой-то фирмы — напоминание о его бесконечных командировках. Внутри — пустота, эхом отзывающаяся на шаги: голые стены, коробки что вот-вот окажутся в углу, нераспечатанные дела в их архиве. "Наш новый дом", — подумал он, но слова застряли, тупые в своей клишированности и отсутствии смысла. Ямада забрела в комнату, что должна была стать ее — окно на улицу, где прохожие мелькали, как фигуры в чужом сне, спокойно и грустно. Вид нейтральный, машины, фонари, где-то музыка, гул. Не по родному. Незнакомо. Ни обратно не хочется, ни быть здесь. Тревога не ушла, она мутировала: от прошлого, с его шепотами и репутацией, к будущему, где академия ждала. Она представила как ожидает приговора в зале суда под настороженные, любопытные взгляды, что были противнее осуждающих. Завязка висела в воздухе, намеком: академия, где расы смешиваются под маской нормальности, где ее странное поведение могло проснуться, неконтролируемое. Все школьные годы, нацеленные на избежание развития нетерпимости и расизма по расовому признаку мелькали перед глазами, странные и бесполезные. В академии наконец то будет ощущение какой-то... индивидуальности, а не смешения с окружающими, дарящим ощущение ординарности и отчуждения. Школа — общие классы, как и обычно. Все расы смешаны, никто не выделяется и не вникает в классификации. В академии, из рассказов Акиро, предстояло научиться жить в коллективе, полном сородичей. Не без общих занятий, но все же. Акиро вошел следом, неся коробку с ее вещами — одежда, книги, мелочи, что казались артефактами из другой реальности. — Здесь твоя комната, завтра съездим за всем нужным — сказал он, ставя коробку на пол. Рука прошлась по загрязнившемся от времени в пути волосам. Словно в попытке стереть все грядущие обязанности. Голос ровный, но с трещиной — усталость, он прятал. — Завтра регистрация. Я отвезу тебя. Карен сказала, все готово — бумаги, документы заполнены, аттестат... Ямада кивнула, но внутри что-то кольнуло — вспомнила, его подруга - Карен. Неприязнь, абсурдная, как зеркало, отражающее само себя в бесконечность, зашевелилась. Это имя, как помарка в этом светлом, погружающем в новую жизнь моменте. Она села на край кровати — матрас противно скрипнул, пружины однозначно просили спасения из этого ада, — и посмотрела на него снизу вверх, глаза сузились, голос вышел раздраженным: сестринская тревога. — Ни́-и... С кем еще ты там дружишь? В этих своих командировках. Голос был ровным, но палец слегка дрогнул, тон холодный как у сплетника, роющегося в чужих связях. Хотя, это близко к правде. —В командировках... там ведь полно людей, да? Влиятельных, полезных в принципе... Ты всегда так... легко находишь общий язык. Он замер, ключ в руке дрогнул. Взгляд скользнул по ней — с вопросом. —Просто связи. Я особо не дружу ни с кем, ты же знаешь. Все для тебя. Твоего блага. Ничего лишнего. —он беззаботно пожал плечами и снимая куртку отправился вглубь квартиры. Половицы, словно наполненные сыростью и гнилью этих мест неприятно скрипнули, отрезая от дальнейшей занятости домом ее брата. Ямада осталась одна в комнате, воздух пах сыростью и чем-то еще — может, плесенью, может, чужими жизнями, что жили здесь до них. Она сидела на краю кровати, матрас под ней стонал, как больной, которого забыли в палате. Пальцы теребили край рукава — нервы, как будто можно было выдернуть нитку и распутать весь этот хаос. Пустота не шевелилась внутри, почти физическая, не та, что утоляют едой или вином из ближайшего маркета, где, судя по крикам, уже праздновали вечер. Надеюсь, наш приезд. Вязкая, никакая, как смола. Она всегда была внутри с тех пор, как я себя помню, но с годами она разрасталась, питаясь шепотами, взглядами, слухами, в духе: "Та самая", — говорили они, и каждый слог был как гвоздь в ее репутацию. Твари. Здесь хотелось начать заново, но что-то подсказывало что личный нрав не отпустит. Он последует за ней, как тень, что всегда на шаг позади, но никогда не исчезает. Холод. ­ Она вспомнила, как в Гленморе однажды ночью сбежала из дома — не потому, что хотела, а потому, что не могла иначе. Это было прикольно. Улицы были пустыми, только фонари мигали, как старая лампа. Шла, пока не нашла бар. Без вопросов. Без паспортов. Стакан, спиртное, смех. Там был парень... или не парень? Память выдает фигуру в дыму, —Ямада потерла переносицу, начав нахаживать круги по комнате, —фигура, с глазами, что обещали забытье. А что было дальше? Утром пришло с пустотой в груди и странными противными пятнами на коже, которые плохо смывались. А волосы слиплись. Акиро ждал ее, не спал, смотрел, как всегда, с этой его теплотой, что была хуже осуждения. Он ничего не сказал. Это пугало больше всего. Фу. Теперь, в этой комнате, она чувствовала то же самое — его молчание, его жертвы. Он уехал ради нее, бросил старый город, старые связи, чтобы дать ей шанс. Разве я заслуживаю этого? Донесся шум, заставивший Ямаду встрепенуться как от выстрела— Акиро разбирал коробки, двигал что-то тяжелое, как будто пытался упорядочить этот хаотичный дом. Она вышла, половицы скрипя только больше накаляли нервы. Кухня была маленькой, со старыми обоями на стенах. Ямада провела по ним рукой. Отвратная текстура, как кожа старика, что трескается от времени. Он стоял у стола, раскладывая посуду — тарелки, кружки, все разномастное. Она в ступоре наблюдала за ним. Кажется, Акиро не собирался давать себе времени на отдых. Его растрепанные светлые волосы покачнулись словно маятник, он оторвал голову, поймав ее взгляд. — Кей, милая, — сказал он, и в голосе было что-то новое, не усталость, а предупреждение, как будто он знал, о чем она думает. —будет тяжело. Тут свои правила. Карен предупредила, что они любят порядок. Ну, не как в Гленморе. Тут все будут смотреть и спрашивать. Ты готова? Ямада раздраженно кивнула, мгновенно ощутив укол вины. Его забота. Ее злоба на себя, за невозможность соответствовать. Еще противнее от того, что Акиро привык. — Я справлюсь. Оставь меня в покое.