Pain. Punishment. Guilt. Atoni(sh)ment.

Актовый зал академии тонул в вечерних сумерках. Сквозь высокие витражные окна пробивались последние косые лучи, окрашивая пыльные ложи в цвет старой крови. На сцене, в луже тусклого света от единственной работающей софитки, сидел Ичиро Мису. В его руках был бутафорский череп из какого-то старого спектакля о Гамлете. Он водил пальцем по шершавому папье-маше, будто читая незримый текст, протирая тряпкой драгоценный ему реквизит. Скрип двери отозвался гулким эхом. Шаги — чёткие, отмеренные — приблизились к авансцене. Ичиро не обернулся. — Профессор Саито, — его голос прозвучал в тишине, словно разливая густое, тёмное масло. — Вы пришли за благословением на нашу сделку? Или за отпущением грехов? Оба ритуала если что, стоят одинаково. Кеитаро остановился в оркестровой яме, его тень легла на край сцены. Ичиро поднял череп, глядя сквозь пустые глазницы прямо на него. — Знаешь, что общего у всех священных книг, господин профессор? — начал он негромко, почти задумчиво. — Они все — инструкции по эксплуатации. По эксплуатации страха. Людям стало стыдно просто трахаться и убивать. Потребовался менеджер, бухгалтер для грехов. «Вы не виноваты, это воля Божья. Вы не герой, это благодать нисходит». Удобно, правда? Он сполз со стула и подошёл к самому краю сцены, так что его ботинки свесились в оркестровую яму. — Но менеджеров развелось слишком много. Каждый отдел захотел своего. И пошла дележка: мой бог круче, твой — собран на коленке из дешёвых деталей. Начались корпоративные войны. Кровь, кишки, костры... Всё ради того, чей начальник сидит на более высоком облаке. Абсурд. Дети в песочнице, которые режут друг друга из-за того, чей воображаемый друг реальнее. Он спрыгнул со сцены, мягко приземлившись в нескольких шагах от профессора. —А потом я понял главное. Всё это — просто ширма. Красивая, пахнущая ладаном и властью занавеска, которую мы повесили перед той дырой, что зияет в центре всего. Перед тем, что мы одни. Совершенно, абсолютно, до тошноты одни. И за занавеской — только тишина. Та самая, от которой моя сестра пытается сбежать в своих колбах, а ты — в своих схемах. Кенширо, наконец, заговорил. Его голос был ровным, как лезвие гильотины. — Поэтично. И безнадёжно. Но мы живём не в поэме, Мису. Мы живём в городе, где ваш отец торгует метамфетамином, модифицированным демоническими ферментами, а ваша сестра испытывает его на бездомных из Х7. Где отчёты об этих «испытаниях» могут в любой момент оказаться на столе у тех, кто не оценит... научный подход. В воздухе повисло нечто тяжёлое и конкретное. Философия закончилась. Начался шантаж. Ичиро замер. Безумные огоньки в его глазах потухли, сменившись холодной, ясной злобой. Он понял. — А ты... ты хочешь не просто сделки. Ты хочешь индульгенции. Заплатить не деньгами, а молчанием. Моим молчанием? — Я хочу партнёрства, — поправил Кенширо, но в его тоне не было ничего партнёрского. — Вы цените истину? Вот она. Без прикрас. Ваша семья балансирует на краю юридической и физической пропасти. Единство получит мандат на зачистку таких... маргинальных предприятий, в ближайшие месяцы. Я могу сделать так, что ваше предприятие станет не целью, а инструментом зачистки. Легализованным субподрядчиком. Вам — крыша и белая бухгалтерия. Вашему отцу — неприкосновенность. Вашей сестре — лаборатория мечты, с бюджетом из фондов академии. — А мне? — прошипел Ичиро. — Что мне, помимо чести быть семейной совестью, которую продали вам в рассрочку? — Вам, — Кенширо сделал микроскопическую паузу, — я дам доступ. К архивам, о которых вы даже не мечтали. К тем самым «священным текстам», которые ваша сестра сжигает, чтобы не платить за лицензию. К истории артефактов, подобных «Уху Идзи». Вы сможете разговаривать с тишиной сколько угодно. На казённых хлебах. И под казённой защитой. Ичиро рассмеялся. Звук был похож на треск ломающегося сухого дерева. — Прекрасно. Ты понял самую суть. Все боги, в конце концов, становятся наёмниками. Почему бы и моему не пойти по стопам? Так что ты хочешь, шеф? Чтоб я молился на тебя? Или доносил тебе молитвы других? — Я хочу, чтобы вы были моими глазами и ушами в том, что ваша сестра называет «новыми рынками». И в том, что она называет... «личными религиозными практиками». Каждую неделю — отчёт. Что тестирует. С кем встречается. Какие странные... «прихожане» появляются в её кругу. Ичиро подошёл вплотную, его лицо оказалось в сантиметрах от невозмутимого лица Кенширо. — Ты заключаешь сделку не с человеком, Саито. Ты заключаешь договор с пустотой, которую я ношу вместо души, словно сам дьявол. — Он понизил голос до ядовитого шёпота. — И когда ты приручаешь чужого бога, ты становишься ответственным за все его чудеса. И за все его проклятия. Мои молитвы... они не всегда бывают добрыми. Иногда они больше похожи на заклинание. На призыв. Кто знает, что откликнется из той тишины, когда ты начнёшь в неё тыкать палкой своего порядка. Он отступил, его улыбка стала широкой и пустой, как у того самого бутафорского черепа. — Ладно. Заключаем сделку. Посмотрим, чья чернильница окажется долговечнее — твоя с чернилами, или моя — с кровью.